Ungerechtigkeit. Injustice. Несправедливость.

Прошло несколько дней после вечера в заброшенном спортзале. Война между Лейн и Яном перешла в странную, тягостную фазу холодного перемирия. Он больше не придумывал ей новых унизительных заданий, но и не отменял своего статуса «слуги». Он просто… наблюдал. А она — отдалилась. Не физически, но эмоционально возвела между ними новую, еще более прочную стену. Испуг — вот что ею двигало. Тот вечер в спортзале испугал ее до глубины души. Не его жестокость, а его уязвимость. Не его сила на площадке, а его тихий, сломанный голос, когда он говорил: «Иногда я прихожу сюда просто постучать мячом. Чтобы не забыть, как это». Она увидела в нем рану, такую же живую и болезненную, как ее собственная — рану от давления, от потери, от одиночества. И это сходство было страшнее любой вражды. Потому что врага можно ненавидеть. А того, кто похож на тебя в своих самых темных уголках, — можно полюбить. А полюбить Яна означало сжечь дотла весь свой выстроенный с таким трудом мир. Это было самоубийственно. И Лейн осознавала, что затягивает петлю на своей шее медленно, но верно. Чтобы убежать от этих мыслей, от его пристального, немого вопроса в глазах, она ухватилась за соломинку. Одри, подруга ее брата Давида ,того самого, чья жизнь казалась такой свободной и легкой, посоветовала: -Отвлекись. Сходи на свидание. С кем-нибудь милым и несложным. И предложила своего знакомого, Грега. -Он милый, — сказала Одри. — Без подвохов. Как раз то, что тебе нужно. Свидание было назначено в нейтральном, уютном ресторане-пиццерии в центре. Лейн надела платье — легкое, цвета увядшей розы, чувствуя себя переодетой актрисой. Грег оказался действительно милым: галантным, улыбчивым, говорил о безопасных вещах — учебе, музыке, планах на поступление. Он был полной противоположностью Ян: предсказуемый, открытый, без острых углов и ядовитых шуток. И именно поэтому с ним было невыносимо скучно. Лейн ловила себя на том, что мысленно сравнивает его плоские, доброжелательные шутки с едкими, но бьющими точно в цель репликами Яна. Что скучает по тому заряду, который возникал в воздухе, когда они смотрели друг на друга. Примерно через полчаса после их прихода дверь ресторана открылась, и внутрь вошла семья. Лейн, отхлебывая воду, замерла с бокалом у губ. Это были Ян, его мать и, судя по всему, отчим или дядя. Они выглядели чинно, почти празднично — видимо, семейный ужин. Ян, в темной рубашке, казался чужим в этой обстановке. Его взгляд скользнул по залу, на секунду зацепился за ее стол, и Лейн почувствовала, как по ее щекам разливается жгучий румянец. В его орехово-зеленых глазах мелькнуло что-то — шок, удивление, а затем мгновенная, леденящая пустота. Он отвел глаза, как будто не заметил ее, и проследовал за родителями к столику в дальнем углу. Лейн сглотнула. Ей вдруг стало тесно, жарко, захотелось провалиться сквозь землю. Она сделала вид, что уронила салфетку, наклонилась, чтобы собраться с мыслями. — Ты в порядке? — спросил Грег. — Да, просто… душно. Может, пойдем? — ее голос прозвучал неестественно высоко. Они расплатились и вышли, дожидаясь такси под нависающим козырьком. Прохладный вечерний воздух обжег ее разгоряченную кожу. Она стояла, обняв себя за плечи, и чувствовала его взгляд сквозь стекло ресторана. Он смотрит. Она знала. Внутри Яна бушевала буря. Вид Лейн в этом дурацком розовом платье, с этим… этим ухоженным, улыбчивым парнем, выбил из-под него землю. Это была не просто отдаленность. Это был побег. Побег в другой, нормальный, солнечный мир, к которому он не имел никакого отношения. Он видел, как она смутилась, как поспешила уйти. Значит, стыдилась? Или, наоборот, боялась, что он все испортит? Гнев, ревность и какая-то щемящая, детская обида смешались в нем в ядовитый коктейль. Он не мог усидеть за столом, слушая разговоры родителей о работе. Ему нужно было поговорить. Сейчас. Объяснить… он и сам не знал что. Но он встал, пробормотав что-то про «выйду на минуту», и направился к выходу. В тот самый момент, когда он толкнул тяжелую дверь, Грег, ободренный вечером и вином, решил, что момент подходящий. Он наклонился к Лейн и поцеловал ее. Нежно, нерешительно. Для Яна мир треснул. Он замер на пороге, и в его ушах зазвенела тишина, заглушившая все звуки города. Он видел, как ее фигура на секунду застыла в этом поцелуе. Что-то хрустнуло у него внутри, в груди, — болезненно и окончательно. Не думая, он резко развернулся и шагнул назад, в тепло и шум ресторана, оставив за спиной эту картину, которая жгла ему сетчатку. А Лейн… Лейн целовала Грега, отчаянно пытаясь что-то почувствовать. Искала хоть искру, хоть намек на то странное напряжение, что витало в воздухе с Яном даже в моменты ненависти. Не было ничего. Только мягкие губы незнакомого человека и вкус чужой помады. Отвращение и разочарование подступили комком к горлу. Она резко оттолкнула Грега. — Извини… я не могу. Это ошибка. Он смотрел на нее ошарашенно. Подъехало такси. Не сказав больше ни слова, Лейн вскочила в машину и уехала, оставив Грега одного на тротуаре, униженного и злого. Грег остался стоять, сжав кулаки. И тут из ресторана снова вышел Ян — на этот раз действительно покурить. Его лицо было бледным, глаза пустыми. Грег, увидев его, почувствовал прилив мелкой, мстительной злобы. Он знал, кто это. Лейн вскользь упоминала «одного придурка из класса», который ее донимает. — Эй, — хмуро бросил Грег. — Ты Ян, да? Ян медленно повернул к нему голову, не доставая сигарету. — А тебе-то что? — Просто передай своей подружке Лейн, — ядовито сказал Грег, — что играть в такие игры — нехорошо. Приходит со мной, целуется, а сама, видимо, только чтобы тебя позлить. Прямо сказала: «Ненавижу этого Яна, хочу, чтобы он видел». Ну, он увидел, поздравляю. Надеюсь, ты доволен. Это была наглая, спонтанная ложь, рожденная уязвленным самолюбием. Но для Яна, с его раскаленной ревностью и только что пережитым ударом, она легла на подготовленную почву. Все встало на свои места. Ее отдаление, это свидание, этот поцелуй — все это была месть. Спектакль, поставленный, чтобы ранить его. Боль, которую он пытался загнать внутрь, прорвалась наружу в слепой, неконтролируемой ярости. Он даже не помнил, как его кулак взлетел и со всей силы обрушился на насмешливое лицо Грега. Тот с глухим стоном грохнулся на асфальт. Ян, тяжело дыша, с окровавленными костяшками, даже не взглянул на него, развернулся и ушел в темноту. Дома, в тишине своей комнаты, когда адреналин сошел, его накрыло волной чувств, такой мощной, что он едва мог дышать. Грусть, от которой сводило горло. Ревность, жгучая и беспомощная. Ярость — на нее, на себя, на весь мир. И глубокая, ноющая боль — от мысли, что она его ненавидит настолько, что готова использовать других, лишь бы досадить ему. Он взял бас-гитару. Он не играл — звуки рождались сами: низкие, гнетущие, полные скрытой агрессии риффы, поверх которых ложилась мелодия — пронзительная, печальная, безнадежная. Это была песня-крик, песня-рана. Песня для Лейн, которую он никогда ей не споет. В это же время Лейн, запершись у себя в комнате, прижавшись лбом к холодному стеклу окна, наконец призналась себе в том, от чего бежала все эти дни. Когда Грег поцеловал ее, она закрыла глаза и отчаянно пыталась представить… его. Ян. Его насмешливый прищур, жесткие волосы, запах ментола и пыли. И поняла: она хотела, чтобы это был он. Этот осознанный ужас вынудил ее действовать. Она набрала номер Каина. Было уже за полночь. — Каин, прости… ты спишь? Мне нужно поговорить. Можем встретиться? Каин, всегда спокойный и надежный, не задал лишних вопросов. Они встретились у круглосуточной кофейни. Под треск ночного неона, запивая горячим капучино ледяное откровение, Лейн выложила ему все. Про сигареты, про карты, про баскетбольный зал, про сегодняшнее свидание и свой побег. Про ту пустоту, которая осталась после поцелуя Грега, и про ту боль, которая ожила при виде Яна в ресторане. — Я не знаю, что со мной, — говорила она, сжимая бумажный стаканчик. — Он ужасный. Он мучил меня. Но когда его нет… мне не хватает этой игры. Мне не хватает даже его злости. Это же ненормально? Каин долго молчал, потом вздохнул. — Это выглядит как самый идиотский роман всех времен, — сказал он наконец. — Но чувства редко бывают удобными и безопасными. Ты либо бежишь от него до конца, либо… перестаешь бежать и разбираешься. Но для начала нужно поговорить. Честно. Без карт и шантажа. Он проводил ее до дома. Лейн засыпала с твердым решением: завтра в школе она найдет Яна и скажет… что-нибудь. Не знала что, но должна была начать этот разговор. Увы, Ян, израненный песней и ложью Грега, решил иначе. Он стал ее избегать. Не подходил, не смотрел в ее сторону, исчезал на переменах. Его молчаливое игнорирование было в тысячу раз больнее любых колкостей. Лейн чувствовала, как ее решимость тает, уступая место новой панике: он действительно поверил в ту сцену с поцелуем? Он решил, что она его презирает? Прошло несколько дней тягостного напряжения. Наконец, ей удалось выловить его в пустом коридоре после уроков. Он собирал вещи из шкафчика, явно торопился уйти. — Ян, — сказала она, перегородив ему дорогу. Ее сердце колотилось где-то в висках. — Нам нужно поговорить. Он даже не поднял на нее глаз. — Не о чем. — Очень даже о чем! О том, что было в ресторане, это… — Лейн, все ясно, — резко перебил он. — Ты сделала свой выбор. Я его увидел. Точка. В этот момент из-за угла, словно по злому наитию, появилась Анхея. Высокая, уверенная в себе блондинка из их же класса, которая давно и явно симпатизировала Яну. Она игриво подошла, обняла его за талию и, не дав ему опомниться, звонко поцеловала в щеку. — Ян, милый, я жду! — сказала она, бросая Лейн победный взгляд. Ян на секунду замер. Потом его рука обняла Анхею за плечи. Он посмотрел прямо на Лейн, и в его глазах не было ничего, кроме ледяного, нарочитого равнодушия. — Видишь? Занято. Чего приперлась? — Его голос прозвучал грубо и отчужденно. Для Лейн мир в тот миг не просто остановился. Он рассыпался в прах. Вся боль, все надежды, все странное напряжение последних недель — все это было раздавлено одним жестом, одной фразой. Она не дрогнула. Не моргнула. Выстояла. Ее лицо стало тем самым безупречным, мраморным маской, за которой можно было скрыть все, даже смерть души. — Извини, что помешала, — произнесла она совершенно ровным, пустым голосом, развернулась и пошла прочь. Быстро, почти бегом. Она нашла Каина в компьютерном классе. Схватила его за руку. — Вытащи меня отсюда. Пожалуйста. Сейчас же. Они сбежали с последних уроков. Она молчала, пока они не дошли до безлюдной набережной. И там, упираясь лбом в холодные перила, Лейн разрыдалась. Это были не тихие слезы, а глубокие, надрывные рыдания, от которых содрогалось все тело. Она выла от боли, от унижения, от потери чего-то, что даже не успело толком родиться. Каин не утешал ее пустыми словами. Он просто стоял рядом, молча, позволяя ей выплакаться, изредка кладя руку ей на плечо. Когда рыдания сменились тихими всхлипами, он проводил ее домой. Лейн ушла в свою комнату, ощущая внутри ледяную, зияющую пустоту. А Каин, стиснув зубы, пошел искать Яна. Он нашел его на баскетбольной площадке за школой, где тот в одиночестве, с жестокой силой швырял мяч в кольцо. — Ну ты и урод, — тихо, но отчетливо сказал Каин, подойдя. Ян обернулся. Его лицо было искажено злобой и обидой. — А тебе-то что? Иди к своей подружке, обнимайся дальше. Или она тебе тоже рассказывает, как меня ненавидит? Каин понял, что Ян все перевернул с ног на голову. Он видел не девушку, которую ранил до полусмерти, а предательницу, игравшую его чувствами. И эта слепота, это упрямое нежелание видеть правду, взбелило Каина больше всего. — Да пошел ты, — сказал он с холодным презрением. — Ты вообще ничего не понял. И, движимый праведным гневом за слезы Лейн, Каин врезал ему. Удар пришелся в челюсть, Ян отшатнулся, по губе потекла кровь. Но Каин не стал драться дальше. Он просто посмотрел на него с отвращением и ушел. Ян остался стоять на пустой площадке, вытирая кровь тыльной стороной ладони. Боль от удара была ничто по сравнению с той кашей из боли, гнева и полного непонимания, что бушевала у него внутри. Он получил удар от друга той, которая его ненавидела. Логика была железная. И абсолютно ложная. Но он цеплялся за нее, как утопающий за соломинку, потому что альтернатива — признать, что он сам все испортил, что он ранил того, кто ему небезразличен, — была невыносима. Тишина между ними стала абсолютной и непроницаемой, как бетонная стена. Война закончилась, не оставив победителей, только два израненных осколка, не знавших, как собраться обратно.