Моя любовь, сегодня нам придется умереть…

Недели, последовавшие за той роковой сценой в коридоре, превратились для них обоих в монотонное, изматывающее существование. Они жили под одной крышей школы, дышали одним воздухом, но были разделены пропастью, глубже и темнее, чем та, что когда-то зияла между отличницей и троечником. Теперь это была пропасть молчания, обид и невысказанных слов. Лейн пыталась жить дальше. Она с головой ушла в подготовку к ЕГЭ, заваливая себя учебниками так, чтобы не оставалось ни секунды на мысли. Но они прорывались по ночам, когда гул города затихал, и она лежала в темноте, прижимая к груди подушку. Боль от его слов «Чего приперлась?» и от того поцелуя с Анхеей была острой, физической. Она плакала тихо, чтобы не разбудить маму, и чувствовала, как внутри нее растет ледяная пустота, которую не заполнить ничем. Чтобы доказать себе, что она движется дальше, она стала соглашаться на свидания. Симпатичный одноклассник, знакомый Давида, парень с подготовительных курсов. Они были милы, предупредительны, водили ее в кино и кафе. Но что-то не цепляло. С первым она рассталась через две недели, потому что он «слишком скучный». Со вторым — через десять дней, потому что он «слишком навязчивый». С третьим она даже поцеловалась на прощание у подъезда и тут же поняла — нет. Все не то. Все не так. Их губы были чужими, их руки — не его руками. Она не понимала, почему это происходит. Казалось, она ищет какую-то конкретную деталь, какую-то искру, но не могла сформулировать, какую именно. Она и не узнала бы. Потому что стоило кому-то из этих парней начать проявлять к ней серьезный интерес, как они внезапно отступали. Один «вспоминал» о неотложных делах, другой «понимал, что еще не готов к отношениям». Лейн списывала это на себя: видимо, она была холодной, скучной, недоступной. Она не видела, как Ян, узнавая от общей знакомой или случайно подслушав разговор, о каждом ее новом ухажере. Как его лицо каменело, а внутри закипала та самая слепая, разрушительная ревность, которую он сам отказывался признавать. Он не мог видеть ее с кем-то другим. Не мог. И действовал с присущей ему грубой прямолинейностью. Он не угрожал им физически — он находил их слабые места. Одному, который готовился в спортивный вуз, Ян «случайно» обмолвился, что слышал, будто Лейн смеется над его «узким кругозором». Другому, трепетно относившемуся к своей гитаре, намекнул, что Лейн считает его игру примитивной. Это были мелкие, ядовитые уколы, бьющие точно в самолюбие. И они работали. Парни отступали, а Ян оставался в тени, с горьким вкусом победы на языке, не понимая, что с каждым таким поступком хоронит себя в ее глазах еще глубже. Каина он не трогал. Каин был… другим. Не соперником. Больше похожим на брата или на стражника. И эта их близость после всего случившегося резала Яна по-особенному, но тронуть Каина значило перейти какую-то последнюю грань, за которой его собственная роль в этой драме стала бы окончательно мерзкой даже для него самого. Лейн все больше сближалась с Каином. Он стал ее тихой гаванью, единственным человеком, с которым она могла быть собой — уставшей, растерянной, неидеальной. Они вместе готовились к экзаменам, он терпеливо объяснял ей сложные задачи по информатике, а она помогала ему с литературой. Иногда они просто молча сидели в библиотеке, и его спокойное присутствие было единственным, что согревало ледяную пустоту внутри нее. Он видел ее страдания, видел, как она бежит от себя, и ничего не мог поделать, кроме как быть рядом. Эта дружба была для него и наградой, и тихой пыткой, но он ни разу не дал ей этого понять. Однажды в выходные Одри, видя, как Лейн изводит себя, устроила у себя дома девичник-ночевку. Они ели пиццу, смотрели ужастики, и под конец, когда наступила та откровенность, что рождается только глубокой ночью, Лейн разрыдалась и выложила подруге всю историю с самого начала: от вишневых сигарет до баскетбольного зала и последнего ледяного взгляда Яна. — Боже, это же чистой воды дорама! — воскликнула Одри, обнимая ее. — Так что же ты хочешь? Проучить его? Или все-таки? — Я не знаю. Мне просто больно. И я зла на себя, что до сих пор не могу его забыть. — Ну, раз нельзя забыть, может, нужно действовать? — Одри, всегда практичная, предложила радикальные меры. — Соблазни Каина. Или самого Яна! Стукни его по голове, чтобы опомнился. Надень что-нибудь убийственное и появись перед ним. Пусть сдохнет от зависти! Лейн покачала головой, вытирая слезы. — Нет. Я не могу. Это было бы… нечестно. По отношению к Каину. И по отношению к себе. Я не хочу манипулировать. Я хочу… чтобы он сам понял. Но он не хочет понимать.- Девушка всхлипнула, и Одри обняла её крепче. Они оба, Лейн и Ян, в оставшиеся месяцы учебы не раз оказывались в шаге от разговора. Она ловила его одинокий взгляд в столовой, полный какого-то немого вопроса. Он видел, как она замирала, встретив его взгляд, и в ее глазах читал не ненависть, а растерянность и боль. Однажды они почти столкнулись в пустом коридоре у кабинета химии. На мгновение время остановилось. — Лейн, я… — начал он, голос сорвался. — Ян, послушай… — одновременно произнесла она. Но в этот момент из класса вывалилась группа одноклассников с Анхеей во главе, и момент был упущен. Он отвернулся, она потупила взгляд. Обстоятельства, их собственная гордость и накопленные обиды снова встали между ними, как бронированная стена. Настала пора экзаменов. Бесконечные тесты, дрожь в коленях, запах типографской краски. Лейн сдавала на пределе концентрации, ее разум, отточенный годами учебы, работал как швейцарский механизм. Ян готовился отчаянно, яростно, как к последнему бою. Он хотел доказать… кому? Себе? Ей? Миру? Что он может. В тишине экзаменационной ауры, склонившись над бланками, они иногда на секунду забывали о боли. Но она возвращалась, как только последний лист был сдан. Выпускной. Аттестаты. У Лейн — красный, бархатная обложка, золотое тиснение. Триумф, к которому она шла всю жизнь. Он лежал в ее руках тяжело и безрадостно, как памятник потраченному времени. У Яна — обычный, синий. Он даже не открыл его. Вечер выпускного был оглушительным, ярким, фальшивым. Бальные платья, неуклюжие смокинги, музыка, под которую никто не умел танцевать. Лейн стояла у стены в темно-синем платье, которое Одри назвала убийственным, и чувствовала себя призраком. Она наблюдала, как танцуют другие, как смеются, и думала, что ее молодость, ее одиннадцатый класс закончились не фейерверком, а тихим, горьким провалом. И тогда на сцену вызвали Яна. У него в руках была бас-гитара. Шепот пронесся по залу: «Сольный номер? Ян?». Он не смотрел в зал. Он настроил инструмент, и в тишине, нарастающей от удивления, полились первые, низкие, пронзительные ноты. Это была та самая песня. Та, что родилась в ночь после драки с Грегом. Песня о вишневом дыме и ментоловой горечи, о картах, которые решают судьбы, о желаниях, которые становятся клетками. О девушке с волосами цвета осеннего леса и глазами, в которых тонули все его насмешки. О парне, который не умеет говорить, и поэтому ломает то, что дорого. Музыка была грубой и нежной одновременно, мелодия — простой и застревающей в сердце навсегда. Он не пел. Он играл. И каждый звук был криком. Зал замер. Лейн застыла, вжавшись в стену. Ее сердце бешено колотилось, слезы подступили к горлу. Это для меня, — пронеслось в голове ослепительной, болезненной надеждой. Она смотрела на него, на его сгорбленную спину, на пальцы, бегущие по грифу, и впервые за много месяцев позволила себе поверить, что не одна страдала в этой тихой войне. И тут ее взгляд упал на первый ряд. Туда, где сидела, затаив дыхание и не сводя с Яна восхищенных глаз, Анхея. Красивая, уверенная, в блестящем платье. И надежда в сердце Лейн умерла, не успев родиться. Разум, привыкший к худшему сценарию, мгновенно выстроил логическую цепь: он выступает на выпускном. Его «девушка» в первом ряду. Конечно, эта песня — для нее. Романтичный жест перед всем классом. А она, Лейн, снова оказалась дурочкой, которая все неправильно поняла. Боль, ударившая в этот раз, была такой острой, что у нее перехватило дыхание. Она не видела, как закончился номер, не слышала аплодисментов. Она увидела только, как Анхея вскочила и побежала к сцене, как Ян, спустившись, позволил ей обнять себя. Этого было достаточно. Она развернулась и почти побежала к выходу, натыкаясь на танцующие пары. Каин, увидев ее бледное, искаженное страданием лицо, тут же бросился за ней. Они выскочили в прохладную ночь, к реке, где шум воды заглушал звуки праздника из окна школы. — Он сыграл для нее, — повторяла Лейн, трясясь от рыданий. — Ты видел? Это для нее. Я так и знала. Я так и знала… Ян, отдав гитару, вырвался из объятий Анхеи , которая просто хотела поздравить с удачным выступлением и бросился искать Лейн в зале. Он играл для нее. Только для нее. Каждый аккорд был письмом, которое он так и не смог передать. Он искал ее глаза, чтобы увидеть отклик. Но ее нигде не было. И тут кто-то сказал: «А Лейн-то с Каином сбежали. Романтично, да?». Эти слова добили его. Он все увидел: она не просто ушла. Она ушла с ним. Вместо того чтобы остаться и понять его музыку, она предпочла компанию другого. Значит, Грег был прав. Значит, она действительно его презирает. Значит, все это время он был для нее лишь источником развлечения и боли. Он вышел на пустую школьную лестницу, сел на холодные ступени и закурил. Внутри была выжженная пустыня. Он разочаровался в любви. В этой дурацкой, мучительной, невзаимной любви. И в ней. В той Лейн, которую он придумал в своей голове — сложной, сильной, способной понять его немой крик. Очевидно, такой девушки не существовало. А она, сидя на берегу и всматриваясь в темную воду, разочаровалась в нем. В том Яне, который мог сыграть такую пронзительную песню одной девушке, а потом обнять другую. Который разбил ей сердце, даже не пытаясь его починить. Она разочировалась в любви, которая приносит только унижение и боль. Они ушли с выпускного в одну и ту же ночь, но в разных направлениях, унося в груди осколки одного и того же чувства, которое так и не смогло стать целым. «И как непросто любить, когда каждый твой вздох — это лезвие по коже, а каждое «прости» застревает в горле, как кость. Как сложно сложить из осколков ненависти и обиды одно простое слово — «останься». Но ты уходишь, оставляя в тишине лишь эхо песни, которую я так и не спел тебе вслух.» из песни Яна