Последнее желание

Слезы. Опять эти чертовы слезы. Лейн не знала, что ей делать. Они текли сами, предательски горячие, сжигая лицо и оставляя соленые разводы на тетрадных листах в университетской библиотеке. Потому что Ян встречался с её одногруппницей, Алисой, и, следовательно, Лейн видела эту сладкую парочку слишком уж часто. Слишком нарочито часто, словно кто-то злорадно расставлял их у неё на пути. Они держались за руки у входа в её корпус. Смеялись вместе в столовой, за столиком, который раньше был её. Алиса, миловидная блондинка с журфака, смотрела на Яна так, будто он изобрёл гравитацию, а он в ответ улыбался этой своей кривой, редкой улыбкой, которая когда-то предназначалась только для их подколов и тайных, украденных моментов. Каждый такой эпизод был как удар тупым ножом под ребра. Больно, медленно, глубоко. Лейн хотела пойти и разрушить стену между ними. Взять что-нибудь тяжёлое и просто к хуям разбить её вдребезги, чтобы сквозь обломки увидеть не его спину, а лицо. Но она боялась обжечься. Как тогда. В школе. Когда она попыталась достучаться, а он ответил ледяным «Чего приперлась?» и поцелуем с Анхеей. Новая рана поверх старой была бы смертельной. И поэтому она сжимала зубы, отводила взгляд и училась дышать сквозь эту боль, как через плотную, колючую ткань. Она с головой ушла в работу: делала расследование о студенческом самоуправлении, писала портретный очерк о пожилом профессоре, брала дополнительные дедлайны. Она была лучшей на потоке, и это пустое, бессмысленное достижение стало её единственным щитом. Ян тоже не находил себе места. Отношения с Алисой были ошибкой, которую он совершил в пьяном угаре отчаяния. Она была милой, покладистой, и она сама подошла к нему после баскетбольного матча. Он сказал «да», потому что хотел доказать… Себе? Лейн? Всем призракам в своей голове? Что он может быть нормальным. Что он может встречаться с хорошей, простой девушкой, которая не смотрит на него как на загадку или монстра. Но всё шло не так. Рука Алисы в его руке казалась чужой и слишком маленькой. Её смех раздражал своей беззаботностью. Когда она пыталась обнять его при всех, ему хотелось отстраниться. Когда она спрашивала, почему он такой замкнутый, он молчал и курил. Он видел Лейн. Видел, как она бледнеет, проходя мимо, как её глаза на секунду темнеют от боли, прежде чем в них вспыхивает знакомый лед. И каждый раз после этих встреч его охватывала такая волна самоотвращения, что он едва мог дышать. Он использовал живого человека как орудие пытки. Для неё. И для себя. Он стал тем, кого сам бы презирал. По ночам его мучили одни и те же видения: заброшенный спортзал, где её глаза горели в полумраке не яростью, а вызовом; выпускной, и её исчезающая спину в дверном проёме; её слезы на берегу реки, о которых ему позже, сдавшись, рассказал Каин. Его собственная песня, которая висела в воздухе между ними нерождённым признанием, отравляла каждый его день. Он не мог есть, не мог спать, на тренировках делал глупые ошибки и получал пизды от тренера. Музыка в группе стала для него пыткой. Каждая нота, которую она играла, была укором, каждый их случайный взгляд — напоминанием о пропасти, которую он же и вырыл. Однажды, после особенно мерзкого дня, когда он видел, как Лейн, сжавшись в комок, почти бежала из библиотеки, столкнувшись с ними лицом к лицу, Ян понял: так больше не может. Это было невыносимо. Он разваливался на части, и каждая из этих частей ненавидела другую. Он не мог пойти к ней. Слова застревали в горле комом, смешанным со стыдом и страхом. Но был кто-то, кто видел их обоих. Кто, казалось, понимал. Он нашёл Каина в компьютерном классе поздно вечером. Тот что-то кодил, и свет монитора отражался в его очках. — Каин. Надо поговорить. Каин медленно откинулся на спинке стула, снял очки, протёр переносицу. Он знал. Он всё видел. — Наконец-то, — просто сказал он. — Садись. Ян сел, уставившись в грязный линолеум. Слова давались с трудом, как будто он разучился говорить о чём-то, кроме сарказма и бравады. — Я… я не могу. Всё идёт к чертям. Я… — он сглотнул. — Я делаю ей больно. И себе. И этой… Алисе. Я стал тем ещё ублюдком. — Да, — согласился Каин безжалостно. — Стал. Давно. Ян взглянул на него, ожидая злости, но увидел лишь усталое понимание. — Что мне делать? — это прозвучало как детский, потерянный вопрос. — Сказать сложно, а? — Каин вздохнул. — Слушай. Я всё это время молчал. Данное слово. Но я устал смотреть, как вы оба сгораете заживо. Ты спрашиваешь, что делать? Есть один простой, чертовски сложный вариант. Поговорить с ней. Не через музыку, не через взгляды, не через этих несчастных девушек, которых ты к себе цепляешь. Просто поговорить. Скажи ей то, что ты только что сказал мне. Скажи, что тебе хуево. Что ты сожалеешь. Что ты запутался. Что ты… — Каин запнулся, — что ты, в конце концов, чувствуешь. Ян зажмурился. Представить этот разговор было страшнее, чем выйти один на один с самым свирепым соперником на площадке. — Она меня ненавидит. — И ты её. По твоим же действиям. Так что вы квиты, — сухо констатировал Каин. — Но ненависть — это не противоположность чувствам, Ян. Это их обратная, ядовитая сторона. Безразличие — вот противоположность. А вы к друг другу не безразличны. Вы друг для друга — открытая рана. Каин выдержал паузу, глядя на потрёпанного, потерянного парня перед ним. План, рискованный и отчаянный, созрел у него в голове. — Завтра, в семь вечера. Аудитория 410 в старом корпусе. Она будет свободна. Я… я скажу Лейн, что там лежат материалы для нашего совместного проекта. Тебе нужно просто прийти. — Она не придёт, если узнает, что это я. — Она не узнает. До поры. А потом… потом вам придётся разобраться. Или окончательно сломать друг друга. Вечером следующего дня Лейн, уставшая после долгого дня, с неохотой шла к аудитории 410. Каин сказал, что забыл там распечатки, очень нужные к завтрашнему утру. Она была не в духе, но отказать ему не могла. Аудитория была пуста и почти темна, освещена лишь закатным светом из высоких окон. Пыльные лучи падали на старые парты. И в этом золотистом мареве она увидела его. Ян стоял у окна, прислонившись к раме, и смотрел на неё. Он был один. В его позе не было привычной развязности, только напряжённая готовность, как у зверя, загнанного в угол. Лейн замерла на пороге, сердце уйдя в пятки. Предательство Каина ударило по ней, смешавшись с паникой. — Что ты здесь делаешь? — её голос прозвучал резко, как щелчок. — Жду тебя, — тихо сказал он. — Каин… Каин устроил это. — Я уйду. — Подожди. Она уже развернулась, но его слова, не громкие, а почти беззвучные, остановили её. — Пожалуйста. Она не слышала в его голосе мольбы никогда. Это заставило её обернуться. Он не подходил. Просто смотрел. Его лицо в косых лучах заката казалось усталым и очень молодым, без привычной маски цинизма. Каин, стоявший за дверью, услышав этот обмен репликами, тихо щёлкнул ключом в замке. Звук был громким в тишине старого коридора. Лейн бросилась к двери, дёрнула ручку. Заперто. — Каин! — крикнула она, ударив ладонью по дереву. Ответом была только тишина. Она прислонилась лбом к прохладной поверхности, закрыв глаза. Ловушка. Она чувствовала его взгляд у себя за спиной. Медленно обернулась. — Доволен? — спросила она, и в её голосе задрожали слёзы ярости и беспомощности. — Новая игра? Запереть жертву в клетке? Что на этот раз, Ян? Какое желание? Он вздрогнул, словно её слова были ударами. — Нет игры, — проговорил он с трудом. — Никаких желаний. Просто… Каин сказал, нам надо поговорить. И он прав. Я не могу… я больше не могу так. — Как? Как так? — она не сдвинулась с места, держась за ручку двери как за якорь. — Ты прекрасно справляешься. У тебя есть всё: баскетбол, группа, твоя… Алиса. Зачем тебе разговор со мной? — Потому что ничего этого нет! — его голос сорвался, прорвав плотину молчания. Он оттолкнулся от окна и сделал шаг к ней, но не приближаясь, останавливаясь на почтительном расстоянии. — Потому что всё это — пиздец, Лейн! Баскетбол — это просто способ не сойти с ума. Группа… группа — это ад, потому что ты там. А Алиса… — он с силой провёл рукой по волосам. — Алиса — это моя трусость. Моя попытка убежать от тебя. Которая только всё хуже делает. Лейн молчала, потрясённая. Она видела, как дрожат его руки. — Я хотел тебя забыть. Стереть. Выжечь. Я думал, если буду вести себя как последний мудак, если буду делать тебе больно, то и ты станешь для меня просто… воспоминанием о боли. Но не работает. Всё наоборот. Каждый раз, когда я вижу, как ты смотришь на меня… как ты отворачиваешься… мне хочется разбить всё к чертям. Начинается с меня. Слёзы, которые она сдерживала всё это время, хлынули градом. Она не пыталась их скрыть. — А что я должна была делать? — её голос был сдавленным от рыданий. — Смотреть, как ты со всеми целуешься? Радоваться за тебя? После всего, что было? После твоей песни для другой? После того, как ты сказал, чтобы я отвалила? — Это была не для другой! — выкрикнул он, и в его глазах вспыхнула настоящая агония. — Это была для тебя! Только для тебя! Каждый аккорд, каждая нота… Я играл и смотрел в зал, искал тебя. А ты… ты ушла. С Каином. И я подумал… — Я ушла, потому что думала, что это для неё! — перебила она. — Я видела, как она бежит к тебе, как ты её обнимаешь! Что я ещё должна была подумать, Ян? После школы? После всего? Они стояли друг напротив друга в пыльном закатном свете, разделённые всего несколькими шагами и годами непонимания, оба в слезах, оба с разбитыми голосами. — Я обнял её, потому что был в шоке, потому что ты исчезла, и мне нужно было за что-то держаться, чтобы не побежать за тобой и не устроить сцену ещё хуже! — признался он, и это звучало так искренне, так по-детски глупо, что в груди у Лейн что-то перевернулось. — А я… я поцеловала тогда того Грега, чтобы понять, смогу ли я почувствовать хоть что-то кроме… кроме мысли о тебе. И не смогла. Это было пусто. Мне было противно. От себя в первую очередь. Тишина, наступившая после этих слов, была уже другой. Не враждебной, а тяжёлой, налитой болью и облегчением от того, что наконец-то сказано хоть что-то настоящее. — Я ненавижу тебя, — прошептала Лейн, вытирая лицо рукавом. — Я правда ненавижу тебя за всё, что ты сделал. — Я знаю, — кивнул он, и в его глазах не было вызова, только принятие.— И я ненавижу себя за это ещё сильнее. За школу. За карты. За шантаж. За баскетбольный зал, где я вёл себя как тварь. За каждую девушку, которую использовал, чтобы сделать тебе больно. Я… я не умею по-другому. Вернее, не умел. Боялся. Он сделал ещё один осторожный шаг. — Я не прошу прощения. Оно ничего не стоит. Слова — они ничего не стоят после всего. Я просто… я хочу, чтобы ты знала. Что это не было игрой. Не вся. С самого начала, с этих дурацких сигарет за гаражами… это не было просто игрой для меня. Это был единственный способ быть ближе. Потому что я не знал, как ещё. Как подойти и просто сказать, что ты… что ты сводишь меня с ума. Что твои зелёные глаза — это самое страшное и прекрасное, что я видел. Что я ревновал к Каину до безумия, но он был для тебя другом, а я мог быть только тюремщиком. Лейн слушала, и стена внутри неё, которую она строила годами, дала трещину. Не рухнула, но треснула, пропуская свет. — А зачем сейчас? Зачем всё это говорить сейчас? — Потому что я устал, — просто ответил он. — Устал от войны. Устал от боли, которую причиняю. Тебе и себе. И я подумал… может, есть хоть один шанс из миллиона, что ты тоже устала. И что мы можем… не знаю. Начать всё с нуля. Не с карт и желаний. Просто… с разговора. Сейчас. Здесь. Он умолк, давая ей время. Время, которого у них никогда не было. Лейн оторвалась от двери. Она медленно прошла к ближайшей парте и села, уставившись в пыльную поверхность стола. Она думала о его словах. О своей боли. Об их общей, испорченной истории. — Я не знаю, смогу ли я тебе когда-нибудь доверять, — сказала она наконец, не глядя на него. — Я знаю. — И я не знаю, что из этого может получиться. — Я тоже не знаю. Она подняла на него глаза. Он стоял всё там же, не решаясь приблизиться, ожидая её вердикта. — Алису бросишь? — спросила она прямо. — Уже. Сегодня утром. Это было нечестно по отношению к ней. Я сказал ей правду. Что я мудак и что у меня… незакрытые чувства к другой. Ещё один шаг. Не физический, а в их диалоге. — А группа? — Не знаю. Может, стоит попробовать сыграть что-нибудь вместе. Не враждуя. Просто… сыграть. — Сомневаюсь, что у Саши хватит терпения на наши разборки. — Тогда уйдём. Создадим свою. Или не будем играть вообще. Он наконец решился и сел на парту напротив, сохраняя дистанцию, но уже не как враг, а как уставший, сдавшийся в плен солдат. — Мне страшно, — призналась Лейн тихо. — Мне тоже, — сказал Ян. — Но мне ещё больше страшно от мысли, что мы так и будем ходить по этому университету, как два призрака, причиняя боль себе и друг другу, пока не кончатся эти четыре года, и мы разойдёмся навсегда, не сказав всего, что должны были сказать. Помнишь, ты же моя «слуга» до сих пор? — Да…. — У меня есть последнее желание. Поцелуй меня. Пожалуйста… Тишина в аудитории после его слов стала густой, звонкой, наполненной биением двух сердец, стучавших в унисон тревоги и надежды. Слова «последнее желание» повисли в воздухе не как приказ, а как мольба. Как ключ, брошенный к её ногам. Исполни – и цепи их странного договора лопнут. Или закуют навсегда по-новому. Лейн замерла, не дыша. Она смотрела на него сквозь синеву сумерек, пробивавшуюся сквозь грязные окна. На его лицо, с которого наконец-то спала маска цинизма и осталась только голая, неприкрытая уязвимость. В его орехово-зелёных глазах не было вызова, не было игры. Была просьба. И страх, зеркальный её собственному. Она не ответила. Не кивнула. Она просто медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление воздуха, сделала шаг. Потом ещё один. Парты между ними остались позади. Теперь их разделяло лишь пол-аудитории, залитой тенями. Ян не двинулся с места. Он стоял, боясь спугнуть этот хрупкий момент одним неверным вздохом, впитывая её приближение, как пустыня впитывает первый, робкий дождь. Когда она оказалась в шаге от него, она остановилась. Они смотрели друг другу в глаза, и в этом взгляде был весь их путь: вишнёвый и ментоловый дым, шёпот карт на столе, рёв заброшенного спортзала, ледяная боль в школьном коридоре, пронзительные ноты песни, которую никто не услышал. Всё накопившееся, всё невысказанное, вся боль и вся тоска — всё это собралось в тихом пространстве между их лицами. Она подняла руку. Не для того, чтобы ударить или оттолкнуть. Её пальцы, холодные от волнения, медленно, почти невесомо коснулись его щеки. Он вздрогнул от прикосновения, как от удара током, но не отстранился. Наоборот, его веки дрогнули, и он непроизвольно наклонил голову, прижавшись к её ладони. Это был жест капитуляции, доверия и такой невероятной нежности, что у Лейн в горле встал ком. Её пальцы скользнули по его скуле, к виску, в тёмные, непослушные волосы. Она чувствовала под подушечками тонкую дрожь, бегущую по его коже. Он не был монолитом. Он был живым, раненым, испуганным. Как и она. Он, в свою очередь, поднял руку и осторожно, будто боясь разбить, провёл тыльной стороной пальцев по её мокрой от слёз щеке. Смахнул непослушную прядь каштановых волос, зацепившуюся за ресницы. Его прикосновение было шершавым от баскетбольных мозолей и невероятно бережным. Их взгляды были прикованы друг к другу. Никто не закрывал глаз. Они словно искали в глубине друг друга окончательное разрешение, последнее «да» или «нет». Оно пришло без слов. Лейн наклонилась первой. Медленно, давая ему время отступить. Но он не отступил. Он встретил её на полпути. Их губы встретились не в страстном порыве, а в тихом, неуверенном соприкосновении. Это был не поцелуй-взрыв, а поцелуй-вопрос. Горьковатый от слёз и прошлых обид, дрожащий от страха обжечься снова. Её губы были мягкими и прохладными, его — тёплыми и чуть шершавыми. Они замерли так, просто чувствуя это первое, хрупкое соединение. Потом что-то переломилось. Возможно, осознание, что это реально. Что это происходит. Что после всех «ненавижу» и «уйди» они здесь, и его губы на её губах — это единственная правда в эту секунду. Ян издал тихий, сдавленный звук, похожий на стон или вздох облегчения, и его рука обвила её талию, притягивая ближе, но не грубо, а с такой осторожной жадностью, словно он боялся, что она испарится. Её рука соскользнула с его виска на шею, пальцы вцепились в воротник его куртки. Поцелуй углубился. Страх начал таять, уступая место чему-то давно забытому и отчаянно желанному — ощущению «правильности». Не идеальной, не сказочной, а жутко, болезненно правильной. Как будто две половинки разбитого стекла, наконец совместившись, перестали резать руки, даже если шов между ними был виден навсегда. В нём был вкус слёз, старых ошибок и новой, невероятной нежности. В нём не было страсти, опережающей чувства, — была медленная, мучительная разрядка долгого напряжения. Они дышали друг в друга, их дыхание сплеталось, теплое и неровное. Это был поцелуй-признание, поцелуй-прощание со старой войной. В нём не было обещаний на завтра. Не было гарантий. Было только «сейчас». Только это тёплое, живое подтверждение: ты здесь, я здесь, и всё, что было между нами, не было игрой. Это было настоящее. Страшное, уродливое, болезненное, но настоящее. Когда они наконец разъединились, это было не от резкого отталкивания, а от нехватки воздуха и переполненности чувствами. Они остались стоять близко, лбы почти соприкасаясь, глаза полузакрыты. Их дыхание сбито, губы влажны и чувствительны. Они не сказали ничего. Слова были бы лишними, грубыми, они могли разрушить хрустальную хрупкость момента. Они просто стояли, слушая, как бьются их сердца, и понимая, что этот поцелуй не был концом истории. Он был первой строкой на новой, чистой, пугающей странице. Последнее желание было исполнено. Контракт аннулирован. А что будет дальше — теперь зависело только от них. За дверью стемнело. Золотой свет сменился синими сумерками. Они сидели в тишине, которая теперь была не пугающей, а общей. Тяжёлой, но выстраданной. Ключ щёлкнул в замке снова. Дверь тихо открылась. В проёме стоял Каин. Он посмотрел на них: на Лейн с заплаканным, но спокойным лицом, на Яна, который уже не прятал свою усталость и боль. — Ну что? — просто спросил Каин. — Убили друг друга или…? — Или, — тихо сказала Лейн. Каин кивнул, и на его лице мелькнуло что-то вроде облегчения. — Ладно. Я… пойду. Дверь открыта. Делайте что хотите. Он ушёл, оставив дверь приоткрытой. В аудиторию ворвался прохладный вечерний воздух и далёкие звуки университетской жизни. Ян и Лейн сидели ещё какое-то время, не двигаясь. Потом Лейн встала. — Я пойду, — сказала она. Он не стал её удерживать. Просто кивнул. Она дошла до двери, взялась за косяк и обернулась. — Завтра, — сказала она. — После лекций. Здесь же. Если придёшь… мы попробуем поговорить. Не про прошлое. Про… что дальше. — Я приду, — без колебаний ответил он. Она вышла в коридор. Он не побежал за ней. Он остался сидеть в темноте пустой аудитории, слушая, как её шаги затихают вдалеке. В его груди не было эйфории. Не было уверенности. Была лишь тихая, хрупкая, невероятная возможность. И гора страха, которую предстояло разобрать по камушку. Но впервые за долгие годы эта гора казалась не бесконечной. Лейн шла по вечернему коридору , и слёзы снова текли по её лицу, но теперь они были другими. Не от отчаяния, а от странного, болезненного облегчения. Стена не рухнула. Она всё ещё была там, высокая и покрытая шрамами. Но в ней появилась дверь. И ключ от этой двери лежал не в колоде карт, а в их руках. Останется ли дверь запертой или они найдут в себе силы её открыть — пока не знал никто. Но сам факт её существования менял всё. И где-то вдалеке, из окна музыкального корпуса, донёсся чей-то одинокий, неидеальный аккорд, затерявшийся в осенней ночи.