Ревность

Университетский городок встретил их простором и анонимностью, которой так не хватало в тесных школьных стенах. Но вместо того чтобы раствориться в этой свободе, Лейн и Ян, словно два заряженных одноименных полюса, невольно продолжили свою орбиту вращения вокруг друг друга, теперь на куда большей, но от того не менее болезненной, арене. Лейн поступила на факультет журналистики. Это был осознанный выбор — мир, где ценилось её умение выстраивать идеальные тексты, анализировать и доносить. Она сняла небольшую комнату в общежитии, обставила её книгами и сразу погрузилась в учёбу с фанатизмом, оставлявшим позади даже школьное рвение. Она писала статьи, брала интервью, вела блог. Она стала той, кем всегда хотела казаться: компетентной, собранной, немного отстранённой. По вечерам она играла на фортепиано в пустой аудитории музыкального корпуса, и только там, под сводами высокого потолка, её пальцы могли выдать ту сокрытую боль, что не находила выхода в словах. Она всё ещё курила вишнёвые сигареты, но теперь делала это на балконе общежития, глядя на огни чужого города, и думала, что должно пройти время. Просто время. Ян оказался на IT-факультете. Он поселился в соседнем общежитии, в комнате с двумя такими же циничными и недовольными жизнью парнями. Учёба давалась ему легко, с интересом . Свою ярость, своё невысказанное отчаяние он выплёскивал на баскетбольной площадке. Он влетел в университетскую команду с первой же попытки, и теперь его жизнь делилась на монотонные лекции, после которых мозг гудел от бессмыслицы, и адские, изматывающие тренировки, где можно было не думать, а просто бить — по мячу, по покрытию, по самому себе. Он играл жестоко, безжалостно, и тренер ценил эту агрессию. После игр он напивался с командой, курил ментоловые сигареты пачками и смеялся громче всех, но смех этот был пустым и гулким, как звук в глухом колодце. Они могли бы никогда не пересечься. Их факультеты находились в разных концах корпуса. Но Вселенная, казалось, продолжала свою злую шутку. Аншлаг на доске объявлений в холле главного корпуса: «Университетская музыкальная группа ищет клавишника и бас-гитариста. Кастинг в пятницу». Лейн прочла объявление мимоходом. Её сердце ёкнуло. Музыка. Не классическая, не для себя. Живая, грубая, настоящая. Та самая отдушина, в которой она так отчаянно нуждалась. Это был риск, прыжок в неизвестное. Она решилась. Ян увидел то же объявление. Его старая бас-гитара пылилась в углу. Группа… Почему бы нет? Нужно чем-то заполнять пустоту между тренировками и пьянками. Хотя бы для галочки. Они пришли на кастинг в разное время, но оба прошли. Лидер группы, харизматичный вокалист Саша, оценил и безупречную технику Лейн, и мощный, «грязный» драйв Яна. «Отличный контраст, — сказал он. — Энергия и порядок. Будет жарко». Первая же совместная репетиция стала полем боя. Лейн, в строгих черных джинсах и простой футболке, села за синтезатор с видом хирурга, готовящегося к операции. Ян, в растянутой футболке и с гитарой за спиной, уставился на неё, и в его орехово-зелёных глазах вспыхнуло знакомое ей пламя — смесь шока, ненависти и чего-то ещё, что она боялась назвать. — Ты, — произнес он хрипло. — Серьёзно? — Видимо, да, — холодно парировала она, включая инструмент. — Если у тебя есть проблемы, можешь уйти. Он не ушёл. Он остался, чтобы мучить её. Их война возродилась с новой силой, но теперь она велась под аккомпанемент ударных и гитар. Лейн играла сложные, полированные партии, идеально вписывая их в аранжировки. Ян в ответ намеренно упрощал свои басовые линии, делая их примитивными и громкими, заглушая её изящество мощным, низкочастотным гулом. На репетициях они не разговаривали, кроме как по делу, и каждый такой диалог был полон отточенных шипов. — Можно помедленнее в припеве? Ты сбиваешь ритм, — бросала она, не глядя на него. — Это драйв, принцесса. Не нравится — играй одна, — огрызался он, нарочито громко брякая по струнам. — Твоя грязь топит мелодию. — А твоя мелодия усыпляет. Мы рок играем, а не колыбельные. Саша и остальные сначала смеялись над их «творческими разногласиями», но постепенно напряжение стало отравлять атмосферу. Они были двумя центрами притяжения, вокруг которых клубилась негативная энергия. Вне группы их пути тоже пересекались с мучительной регулярностью. Корпус был не таким уж большим. Лейн видела его на спортивных мероприятиях — высокого, разгорячённого, окружённого одобрительными криками девушек с факультета. Он стал маленькой университетской звездой. И он использовал это. Он начал крутить романы на её глазах. Вернее, это были не романы, а демонстрации. Он приводил на общие вечеринки то одну, то другую — всегда ярких, всегда громких, всегда цеплявшихся за него так, будто он был их трофеем. Он зажимал их в углу бара, нарочито близко наклонялся, целовал на виду у всех. Его взгляд при этом всегда, словно невзначай, искал Лейн. Он ловил её глаза, и в его взгляде читался вызов: «Смотри. Мне без тебя хорошо. Смотри, как мне хорошо». И она смотрела. Каждый раз, когда она видела его с новой девушкой, что-то внутри неё замирало и разбивалось на тысячу острых осколков, которые потом часами резали её изнутри. Она горько ревновала, но эта ревность смешивалась с таким жгучим презрением, что она едва могла дышать. Он был именно тем, кем она всегда его считала — грубым, бездушным, неспособным на настоящие чувства. Чтобы защититься, чтобы доказать себе, что и у неё есть жизнь, она приняла ухаживания Марка, знакомого Одри, который учился на экономиста. Марк был полной противоположностью Яна — спокойный, предсказуемый, внимательный. Он приносил ей кофе в библиотеку, провожал до общежития, слушал её рассказы о статьях. С ним было безопасно. И невыносимо скучно. Когда он брал её за руку, ей хотелось выдернуть свою. Когда он пытался поцеловать её на прощание, она отводила голову, делая вид, что смотрит на что-то вдалеке. Но для всех, и особенно для Яна, они были «парой». Лейн знала, что он видит их вместе. И видела, как его лицо каменеет, а в глазах вспыхивает та самая тёмная, дикая ярость, которую он тут же гасил очередной шуткой или объятием со своей очередной спутницей. Ирония судьбы заключалась в том, что Каин оказался на одном потоке с Яном. Они сидели на одних лекциях по высшей математике и дискретной логике. Сначала они игнорировали друг друга. Но постепенно, вынужденно общаясь по учебным вопросам, они обнаружили странную, неловкую общность. Без Лейн между ними Ян оказался не монстром, а просто колючим, умным и по-своему несчастным парнем. Они начали вместе готовиться к сложным зачётам, пить кофе в столовой, обсуждать игры и музыку. Каин видел ту же боль в глазах Яна, что и в глазах Лейн. Видел, как тот вздрагивает, когда кто-то упоминает журфак или говорит имя его подруги. Видел, как он напивается после того, как видит её с Марком. И Каин, связанный словом, данным Лейн :«Никому ни слова о моих чувствах, особенно ему»,  молчал. Это молчание стало его крестом. Он пытался быть мостом. Невзначай, в разговоре с Яном, он упоминал, как Лейн тяжело вливается в новую жизнь, как она замкнута. С Лейн он говорил, что Ян на самом деле не такой уж прозрачный, что за его бравадой скрывается что-то другое. Но его попытки разбивались о броню их обид. — Не защищай его, — шипела Лейн, когда Каин в очередной раз осторожно намекнул, что у Яна могут быть свои причины вести себя как последний козёл. — Он наслаждается каждым моментом. Он хочет, чтобы мне было больно. И у него отлично получается. — Она презирает всё, что связано со мной, — мрачно констатировал Ян, когда Каин сказал, что Лейн выглядит несчастной. — Она сбежала тогда с тобой. Она сейчас с этим… Марком. Всё ясно. Она просто ненавидит меня. И я… — он не договаривал, закуривая очередную сигарету. Каин понимал, что они оба в аду, который построили сами, и каждый день подбрасывают в его огонь новых дров, лишь бы не признаться в своей боли первым. Их страдания были зеркальными. Лейн, лёжа ночью в своей тихой комнате, слушала, как за стеной смеются соседки, и думала о нём. О том, как он, должно быть, сейчас веселится на какой-нибудь вечеринке, с какой-нибудь новой девушкой. Она сжимала подушку и ненавидела себя за эту слабость, за эту неистребимую тоску по его насмешливому взгляду, по тому самому, что когда-то искал её в толпе. Её отношения с Марком висели на волоске. Она не могла дать ему того, чего не имела сама — тепла, близости, доверия. Ян, возвращаясь с тренировок или пьяных сборищ, садился на подоконник своей комнаты и смотрел в темноту, в сторону её общежития. В голове стоял образ: она с этим Марком. Он, наверное, умный, правильный, не шантажирует её картами и не выставляет дурочкой перед всеми. От одной этой мысли в его груди взрывалась такая бешеная, беспомощная ярость, что ему хотелось бить кулаками в стену. Его мимолётные связи с другими девушками были пустыми, они оставляли после себя только горький привкус и стыд. Он целовал их, а в голове видел её каштановые волосы и зелёные глаза, полные слёз на выпускном. Он ненавидел её за то, что она вписалась в его кровь, в его мысли, и не было ни одной девушки, которая могла бы её оттуда вытеснить. На репетициях группы их личная война выливалась в музыку. Их совместные партии были не гармонией, а дуэлью. Она играла чётко, технично, с ледяной красотой. Он отвечал ей грубым, нарочито небрежным, но невероятно эмоциональным буреломом из низких нот. Иногда, в редкие секунды, когда они оба увлекались музыкой, их взгляды встречались. И в эти миллисекунды в воздухе висело что-то невыносимое — признание, вопрос, невысказанная боль. Но тут же кто-то из них отворачивался, и стена снова вырастала между ними, выше и неприступнее прежней. Они были так близко. В одном университете, в одной группе, в одном круге боли. И так бесконечно далеки друг от друга, потому что каждый шаг навстречу казался предательством самого себя, признанием собственной слабости. Они предпочитали грызть собственные сердца в одиночестве, чем рискнуть и протянуть руку сквозь колючую проволоку обид, которую сами же и возвели. Любовь, смешанная с ненавистью и гордостью, оказалась самым изощрённым ядом, от которого не было противоядия. Только время, тягучее и безжалостное, капало на их раны, но не залечивало, а лишь замораживало их, превращая в вечные, ноющие шрамы.