1.

      Я непроизвольно дёргаюсь, когда капли чуть прохладной воды брызгают мне прямо в лицо. Почти сразу же по округе разносится ни с чем несравнимый писк проплывающего мимо илу, который, почему-то предпочёл беззаботному плаванию меня. Его синяя кожа мерцает, а маленькие плавники и длинная шея то и дело показываются на поверхности, крутясь в непонятном мне танце. Добрая и уставшая улыбка появляется на лице сама по себе, пока я наклоняюсь и вытягиваю руки вперёд. Уже через секунду зверёныш ластится в мою пятипалую ладонь.       — Пытаешься поднять мне настроение, малыш? — голос чуть охрип, не то от недосыпа, не то от крика, который некоторое время назад сорвался из моих уст при виде мёртвого тела Нетейама, и рука, при осознании промелькнувшей мысли, едва заметно и неожиданно начинает дрожать. Даже самое маленькое воспоминание о двойняшке отзывается острой болью в сердце. Наверное, поэтому я до сих пор так и не спустилась к Эйве и не установила связь с погибшим братом. Понимала, что попросту не захочу возвращаться в реальность.       Илу щебечет, отвечая совершенно непонятным мне языком, а после отплывает на пару метров и начинает кружиться снова. На удивление, я даже монотонно и почти искренне посмеиваюсь, чувствуя, как скорбь покидает тело ровно на пару секунд. При свете Альфы Центавра кожа животного блестит от воды ещё ярче. Мне удаётся разглядеть затянувшиеся шрамы на его боках и шее, а на голове — увидеть маленькую пару рожек, которые в моменте кажутся смутно знакомыми. Я хмурюсь и чуть щурюсь.       — Я тебя, кажется, вспомнила, — киваю сама себе. Илу неожиданно щебечет с новой силой, будто понимает о чём я говорю.       Понадобилось совсем немного времени, чтобы понять, что зверь передо мной действительно уже встречался ранее. Это был один из тех илу, на которых я с сиблингами училась нырять. Тогда он был чуть поменьше, хотя не сказать, что с момента нашего прибытия в деревню прошло очень много времени.       У илу, кажется, очень хорошее настроение. Круги, которые он нарезает по территории рифа, стали шире, а воды в меня прилетало всё больше. Не сказать, что это не приносило мне дискомфорта, но я хотя бы была одной из немногих в нашей семье, кто привык нырять точно так же, как и прыгать по зелёным веткам. Цирея как-то обмолвилась, что у меня хорошо получается сохранять дыхание и спокойствие под водой.       Погружённая в своеобразный диалог с морским жителем, я невольно прослушиваю шаги в свою сторону. Незваного гостя удаётся заметить только когда тот неожиданно присаживается сбоку и спускает свои зеленовато-бирюзовые ноги в воду рядом со мной.       Сын вождя клана с первой секунды кажется серьёзным, и оттого становится не по себе. Не привыкла я видеть Ао’нунга таким, просто не привыкла. Его вечные подколы и надменность никак не давали мне разглядеть в нём настоящего наследника водного клана, каким он должен был быть. Каждый день, проведённый с ним, сопровождался неловкими разговорами и своеобразными шутками, которые иногда обижали даже меня — обычно же мне попросту не было до них дела.       Но что-то в Ао’нунге явно изменилось. Не составляет никакого труда разглядеть потухший в его больших, чуть узковатых, глазах огонёк, а на подтянутом теле — не успевшие затянуться раны, которые превратятся в шрамы и будут напоминать о том самом дне.       Уже несколько дней прошло с той битвы. Несколько дней, которые тянулись так долго, что я невольно задалась вопросом: «А не стали ли дни действительно длиннее?». В глубине души теплилась надежда, что на самом деле длиннее стали не дни, а ночи, а произошедшее с нами всеми — обычный кошмар, который забудется уже ко второй неделе следующего месяца.       Несколько дней прошло с битвы, а мы с Ао’нунгом так ни разу и не пересеклись. Всё произошло слишком сумбурно: помню, как толпой пытались спасти Паякана от рук кровожадных убийц; помню, как небесные люди разделили нас друг от друга и помню, как увидела Ао’нунга в последний раз, прежде чем меня взяли в плен. А после: череда ужасных событий, которые я так отчаянно хочу стереть из памяти. Всё словно перемешалось между собой, и оттого захотелось кричать. Сделать что угодно, лишь бы не видеть умиротворённое лицо Нетейама перед глазами, в чьей смерти я буду винить себя ещё очень и очень долго.       Неожиданно вспоминаю, что с Ао’нунгом мы всё-таки один раз виделись — когда провожали старшего брата в последний путь, — но тогда мой мозг совершенно ничего не соображал, и я не помню, пересеклись ли мы тогда с сыном вождя хотя бы взглядом. Хотя бы единожды.       — Наэла?       Его голос звучит слишком громко и неожиданно. Я тут же встряхиваю головой и наконец смотрю Ао’нунгу в глаза снизу вверх: даже в сидячем положении он был больше меня, что, вообще-то, неудивительно.       — Задумалась, — и снова качаю головой, будто одного раза недостаточно. Ао’нунг, к счастью, никак на это не реагирует. Только ждёт, что я скажу дальше.       Я молчу. Что говорить — попросту не знаю. Поэтому качаю головой в третий раз и перевожу взгляд на свои руки, начиная перебирать пальцы. Илу, как не вовремя, решил покинуть моё общество и уже скрылся в голубой пучине, оставляя меня с наследником клана наедине. Тот тоже молчит. На секунду ловлю себя на мысли, что он, наверное, попросту сам не знает, зачем сюда пришёл, но, в конце концов, каким бы скауном он ни был, в глубине души Ао’нунг точно скорбил вместе со мной. От этого легче не стало, но я хотя бы осознала, что у нас наконец появилось что-то общее.       — Вода сегодня прохладнее обычного, — говорю я.       Ао’нунг удивлённо выгибает бровь и даже чуть поворачивает голову в мою сторону, явно не ожидая того, что я заговорю о таком — что уж там, я и сама не ожидала, — но в конце концов снова кивает. Вода действительно была прохладной, и чужая реакция дала понять, что я не схожу с ума. Это радовало.       — Это обычное дело в этот сезон, — жмёт плечами. — Некоторые участки воды даже замерзают и по ним можно ходить.       Я удивлённо вскидываю брови. В наших лесах подобное не встречалось.       — Надеюсь, когда-то увижу.       Ао’нунг ничего не говорит в ответ, а я впервые за время нашего знакомства нахожу присутствие рядом с ним неловким. О чём вообще можно говорить с сыном вождя? Что он думает прямо сейчас? И зачем, в самом деле, пришёл ко мне?       — Ты что-то хотел? — спрашиваю я, стараясь выглядеть как можно беззаботнее. Словно не было каких-то подколов до этого, не было стычек и ругани. Словно мы с Ао’нунгом — старые друзья. Потому что сейчас не то время, когда можно резвиться, и мы оба это понимаем. Быть может, когда время скорби пройдёт, я снова увижу усмешку на лице знакомого. Быть может, даже сумею подколоть в ответ. Но это потом.       Парень отвечает на мой вопрос немного заторможенным кивком, а после встаёт с места и смотрит на меня сверху вниз. Неосознанно замечаю, как он сжимает челюсть, и оттого хмурюсь — что у этого скауна было на уме?       — Хотел. Мама желает тебя видеть. Сказала пригласить тебя в наш шатёр.       Вот оно что.       Конечно, Ао’нунг бы не стал из доброты душевной сидеть рядом со мной и пытаться поддержать хотя бы одним своим присутствием. В конце концов, я далеко не одна, кто лишился близкого человека в тот день. Сын вождя просто не мог удостоить меня, пятипалую уродку, подобным вниманием.       — Ладно.       Ответ звучит холоднее, чем я хочу, но объясняться смысла не вижу. Ао’нунг не тот, кто будет слушать мои слащавые речи, а я не та, кто будет перед ним расстилаться. Поэтому я встаю, стараясь не обращать внимания на то, как по мокрым ногам проходится прохладный ветерок, и ухожу, так и не взглянув на сына вождя снова.       Уверена, Нетейам бы гордился моим спокойствием.

***

      Дом семьи вождя клана все замечают ещё за версту. Внешне он не отличается от остальных — такое же навесное жилище, укреплённое деревьями и тростником и украшенное зелёным мхом и подводной тиной, — однако сама атмосфера вокруг царит довольно… Специфичная.       Здесь почти не бывает На’ви, потому что никто не хочет нарушать спокойствие семьи или что-то сломать. Здесь словно течёт более чистая вода, которая почти сразу же переходит из небольшого ручейка в глубокий обрыв. Здесь даже запах стоит другой: лёгкий и с нотками свежих трав, которые тсахик наверняка ранее отбирала с особым трепетом и вниманием.       Я прислоняюсь ладонью к одному из деревянных выступов, что разделяет общую зону и чужой дом, и заглядываю внутрь. Никого. О присутствии Ронал говорят только тлеющие опилки, от которых идёт особенно яркий аромат чего-то сладкого. Женщина точно где-то рядом.       — Рада, что ты пришла, — слышится позади её голос, и я невольно вздрагиваю.       Обернуться и ответить что-то из разряда: «я не могла не прийти» не успеваю. Ронал сама проходит вперёд, не забыв обвести меня понятным только ей взглядом, а после подходит к тому самому догоравшему костру и присаживается на колени. Её живот выпячивается вперёд, и я невольно заостряю на нём внимание, тут же краснея. Рассматривать уязвимую тсахик подобным образом как минимум невежливо.       Ронал начинает заниматься своими делами, перебирая подгоревшие травы, и я снова чувствую неловкость. Подойти помочь? Остаться в стороне? Склониться на колено? Заговорить или продолжить молчать? Ком в горле появляется сам по себе, а по телу бежит холодок. Становится зябко — не то на душе, не то в реальности, и я начинаю неспешно поглаживать свои плечи, надеясь, что прямо сейчас сюда кто-то зайдёт и у меня появится шанс сбежать.       Тсахик, к счастью, игнорирует моё присутствие и молчит недолго. Трав в её руках оказывается не так много, поэтому она заканчивает с ними уже через минуту, которая кажется мне бесконечной. Женщина подносит растение к носу, вдыхает и прикрывает глаза, а после что-то шепчет, и я невольно прижимаю уши. Никогда я не ощущала себя такой лишней, как последнее время в этой деревне.       — Зачем вы сказали Ао’нунгу позвать меня сюда? — вопрос даётся тяжело, но я всё же его озвучиваю. Ронал, на удивление, на этот раз моё присутствие не игнорирует. Она поворачивает голову, смотрит почти исподлобья и говорит:       — Ты скорбишь.       Ронал не спрашивает — она утверждает, констатирует факт, и я искренне не понимаю зачем она это делает. По-моему, это было и кусаке понятно.       Тсахик не сводит с меня взгляда. Не сводит его, пока сматывает травы меж собой. Не сводит, пока встаёт с места, придерживая живот. Не сводит, когда подходит впритык и продолжает говорить своим сиплым голосом:       — Ты скорбишь, и это правильно. Твоя мать скорбит, и это тоже правильно. Твои сёстры скорбят. Но я не понимаю, почему твой отец не рядом с вами в этот момент.       Челюсть сжимается сама по себе. Я и сама не раз задавалась подобным вопросом, как никогда желая почувствовать тепло и любовь самого важного мужчины в моей жизни. Тот, к сожалению, моего энтузиазма не разделял, предпочитая осмотр затонувшего корабля с Ло’аком.       — Он хочет отомстить, — как можно спокойнее проговариваю я, не понимая, к чему клонит тсахик.       — Вот именно. Он занимается не тем, чем нужно.       Ронал наконец переводит взгляд с меня на пол, а после и вовсе разворачивается, являя взору свою чуть сгорбленную спину. Слова вылетают из моего рта раньше, чем я успеваю их осмыслить.       — А если бы вы потеряли своего сына, вождь бы сидел сложа руки?       Тсахик замирает, и я замираю вместе с ней, тут же стыдливо прижимая уши к макушке. Чуть хмурюсь и сглатываю ком, когда тишина начинает давить на виски.       — Простите… — тут же добавляю шёпотом, искренне сожалея. Ронал поворачивается с сжатыми губами и смотрит точно в глаза, отчего я туплю взгляд и склоняю голову вниз, начиная перебирать пальцы. Язык мой — враг мой, мне это не раз говорили.       — У На’ви другой путь, Наэла. Эйва поможет всем без исключения, — снова подходит впритык и берёт меня за запястье. Не нежно, а пренебрежительно, как в тот самый день, когда мы с семьёй только прилетели в деревню. — Но вы… В вас течёт кровь демонов, и оттого ваши поступки несерьёзны и опасны. Твой отец этого не понимает. Не хочет понимать.       Несмотря на бушующее внутри сожаление о собственных словах, я нахожу в себе силы и характер вырвать запястье из женских рук.       — Вы позвали меня, чтобы обсудить это, тсахик?       Ронал хмыкает и больше ко мне не прикасается, вновь отходя в сторону, беря с полки какую-то деревянную кружку и наконец присаживаясь на место, на котором располагалась ранее. Она кивает на сплетённую траву перед собой.       — Присядь.       Нехотя, но я выполняю не то просьбу, не то приказ. Пряди волос спадают на лицо, когда я чуть склоняю голову, не желая смотреть тсахик в глаза. И так нутром чувствую её испепеляющий взгляд. Руки сжимаются в кулаки сами по себе: от несправедливости, от тоски, от отвращения. И Ронал это замечает, я знаю. Она любопытно склоняет голову чуть вбок, и к моему удивлению вытягивает свои руки вперёд ладонями кверху. Поднимая на неё взгляд, вижу что-то промелькнувшее в её глазах. Какая-то секундная мысль, за которую не успеваю зацепиться ни я, ни сама тсахик. Она хмыкает и головой указывает на свои ладони.       — Протяни.       Ослушиваться всё так же не осмеливаюсь. Вытягиваю свои ладони, повторяя жест тсахик, и Ронал неожиданно поднимает откуда-то с пола маленький ножик, чьё остриё напоминало зубы налютсы, и делает разрез прямо по центру моей ладони. Я тут же шикаю и прижимаю руку к груди, чувствуя, как кровь тонкой струйкой течёт по животу к бёдрам и впитывается в древесину.       — Ваша кровь алее нашей. Демоны, принёсшие войну в наш дом…       Слушать подобное становится невыносимым. Я неожиданно начинаю шипеть, чувствуя, как рана разрывается чуть больше.       — Вам понадобилось искалечить меня, чтобы сказать то, о чём и так постоянно думаете?       Ронал заставляет меня замолкнуть одним только касанием своей руки к моему лбу. Её ладонь тёплая, но в тоже время я чувствую исходящий от неё холодок, который был похож на тот, что постоянно окружал бабушку. Глаза закрываются сами по себе, изредка подрагивая. Образ тсахик расплывается.       — Несносная девчонка, — качает головой, постукивая пальцами по моему лбу. Я чуть хмурюсь, но не отползаю. — Цирея подходила ко мне недавно. Просила за тебя помощи.       Я едва сдерживаюсь, чтобы не раскрыть глаза. Почему-то всем нутром чувствую, что подобного делать не стоит, но сдержать свои эмоции оказывается труднее, чем кажется, поэтому я сжимаю раненую ладонь и новые капли крови стекают по уже высеченной дорожке. Тсахик, тем временем, опускает свою руку вниз, пальцами едва касаясь очертаний моего лица, шеи и выпирающих ключиц. Неожиданно голова становится пустой, а веки начинают подрагивать.       — Сказала, что ты перестала ходить даже на ваши вечерние прогулки, совсем закрывшись в себе.       Место чуть выше груди, к которому Ронал прижала свою руку, начинает жечь.       — Скорбить — это нормально, — повторяет женщина, беря мою окровавленную руку в свою. На этот раз нежно и без притворства. — Но нельзя давать скорби даже малейший шанс овладеть твоим разумом, иначе ничем хорошим это не кончится.       Ведомая внутренней чуйкой, открываю глаза и вижу, как тсахик заносит мою руку над взятой ранее кружкой и начинает большим пальцем поглаживать открытую рану. Я, на удивление, не испытываю никакой боли от подобного.       Далее Ронал молчит. Не говоря ни слова выдавливает мою кровь в кружку, после добавляет туда каких-то отваров и трав, и шепчет что-то, что я не могу разобрать. Как заворожённая, я наблюдаю за чужой работой. Когда тсахик протягивает мне уже полную чашу, я поднимаю на неё взгляд.       — Возьми и выпей.       Сказанное я выполняю незамедлительно. Ронал непрерывно смотрит за каждым моим действием, следя за тем, чтобы я сделала всё правильно, и говорит только после того, как кружка оказывается у неё в руках.       — Ты упрямая, как твоя мать.       Смешок срывается с губ сам по себе. Такое мне тоже не раз говорили.       — Уж не знаю, погубит тебя это или спасёт.       Решение сменить тему всплывает в опустевшей голове случайно. Я чуть кланяюсь в знак уважения и кладу руки себе на колени.       — Спасибо, тсахик, за вашу помощь.       Ронал молчит пару секунд, а затем встаёт с места и отходит к выходу из шатра, вставая ко мне спиной и начиная поглаживать живот.       — Приходи ко мне вечерами, буду давать отвар. Со временем на душе станет спокойно.       Киваю ещё раз, хоть тсахик этого не видит, и встаю с колен. Наваждение от шаманских работ начинает спадать, и я ощущаю сильную сонливость и усталость в силу непривычки.       Скоро всё будет хорошо. По-другому и быть не может.