Глава 1. «Разве ж это ариец? Это какой-то демобилизованный авиатор!»

1958 ГОД. ТЫСЯЧЕЛЕТНИЙ РЕЙХ. РЕЙХШТАДТ (бывший Берлин).

      Осень в Рейхштадте вонзалась в лицо холодом, свежим и ядрёным, как удар после горячей ванны. Небо, синее-синее, будто его выкрасили нелиняющей краской, гудело от моторов. Рёвом, рокотом, воем турбин. Дирижабли орали сиренами, с них сыпались листовки, как конфетти, а на их боках горели световые табло с новыми лозунгами — «К ИНЫМ МИРАМ!», «ВЕЛИЧИЕ — В ДВИЖЕНИИ!». Тени от них хлестали по проспектам, как бичи, накрывая на мгновение толпу, и та вскрикивала от восторга. Автобаны кипели. Не просто «Хорьхи» — рёв моторов, визг шин на поворотах, гудки, перебранка. Бригады уборщиков орали друг на друга, смеялись, перекидывались окурками, и мусор летел в их пылающие жаровни с шипением и треском. Пятнадцать лет Победы. И город не просто «отмечал» — он бушевал. Транспаранты трепались на ветру, как паруса броненосцев. Проекторы в небе показывали лик Фюрера, мерцающего, пульсирующего, с губами, что шептали синтезированным, насквозь проникающим баритоном прямо в кости. И этот шёпот тонул в рёве. В рёве толп на площадях, в грохоте фанфар, в треске ракет, что взвивались днём, распыляя чёрно-красный дым. Воздух был густой, как бульон: запах жареных колбасок с ларьков, сладковатый дым «праздничных углей», едкие духи, пот, бензин и всепроникающая медь — запах крови от только что забитых на центральных скотобойнях быков, чьё мясо пойдёт на бесплатные котлеты для верных граждан. Макс Рольф шёл сквозь этот водоворот, как торпедный катер сквозь пенистый шторм. Его потёртая куртка скользила мимо расшитых золотом мундиров, меховых воротников жён партайгеноссе, пёстрых платков простонародья. Куртка на нём была бывшая лётная, из свиньи выделанная, но потёртая, в масляных пятнах. Волосы он опрятности ради припрятал под шлем ещё старого образца, с квадратными очками. Скулы выпирали как камни из рыжей глины, глубокие заломы перекривили рот, глаза привыкли щуриться от солнца. Годы били в него, как в наковальню, — и всё отскакивало.       Лавчонка на окраине аэродромного квартала походила на живую нору. Дверь хлопала без конца, колокольчик надрывался. Внутри пахло кислой капустой, свежим хлебом, дешёвым табаком, влажным драпом. У прилавка — давка. Продавщица, блондинка с лицом, этаким перекисленным раствором Марлены Дитрих и брошкой-орлёнком на груди, парила в этом хаосе, как фехтовальщик: — Два марка пятьдесят! Сдачи нет, возьмите конфету! Герр Шульце, ваш заказ! Не толкайтесь! Да здравствует Победа! Макс ждал своей очереди, прислонившись к притолоке. Нащупал пачку «Юнион», смятый план полёта. Он выложил на прилавок, когда подошла очередь, своё: пачку, банку говяжьей тушёнки с фабричным штампом, бутылку шнапса без этикетки и две батарейки «Асканиа». Тяжёлые, цинковые. — А, герр Рольф! — крикнула продавщица через гул, отсчитывая ему сдачу мелкими монетами. — Опять в полёт? В такой праздник? — Работа не ждёт, — голос Макса пробился сквозь шум. — Да какая там работа! — фыркнула она, но глаза её блестели не осуждением, а азартом этой всеобщей суеты. — Все гуляют! Вы хоть посмотрите — какое небо! Красота! Макс мельком взглянул в заляпанное мухой окно. По «красоте» полз цеппелин, с его брюха сыпались не листовки, а тонны блестящей мишуры, которая оседала на крышах, как разноцветный иней. — Вижу, — сказал он. — И речи будут у Купола! И фейерверк! — она уже поворачивалась к следующему покупателю, но через плечо бросила: — Вы, авиаторы, вы все какие-то не от мира сего! Летите себе и летите! Он не стал отвечать. Забрал пакет, кивнул — не ей, а скорее самому ритуалу — и вынырнул обратно на улицу. Шум обрушился с новой силой. Смех, крики, где-то драка, где-то пьяные поют «Хорст Вессель». Из репродуктора на столбе голос, похожий на голос Фюрера, но более молодой и резкий, выкрикивал цифры: — …производство стали выросло на восемнадцать процентов! Рождаемость в семьях истинных арийцев — на двадцать три! Мы строим не просто империю — мы строим новый вид!.. Макс проходил мимо импровизированной сцены, где какой-то поэт-фронтовик, с орденом на лацкане и неестественно блестящими глазами, выкрикивал рифмованные строки о «стальных птицах в небе империи». Люди аплодировали, но больше — кричали, перебивая друг друга, заказывая тосты у передвижной пивной бочки. Пьяный матрос в тельняшке обнял статую орла и орал что-то нечленораздельное, счастливое.       И вот здесь, у края площади, где асфальт сменялся брусчаткой старого, ещё довоенного квартала, Макса Рольфа нагнал голос. Молодой, звонкий, выстреливший сквозь общий гам, как пуля через паклю: — Герр оберст-лейтенант? Рольф? Простите, герр Рольф! Макс замедлил ход, повернул голову. К нему, растолкав пару зевак, пробивался лейтенант люфтваффе. Мальчик. Лет двадцати пяти, от силы. Лицо гладкое, розовое от холода и возбуждения, фуражка с «проколотой» кокардой сидела безупречно, шинель — без единой морщинки. — Лейтенант, — кивнул Макс, но не отдал честь — руки были в карманах, и это было намеренным, почти неприметным жестом выхода за рамки устава. — Лейтенант Фоглер, Эрих Фоглер, — отчеканил молодой человек, всё же щёлкнув каблуками. Взглядом он скользнул по потёртой куртке Макса, по простым брюкам. — Я вас сразу узнал, герр Рольф. По фотографии в Зале Славы в Доме Авиации. Ваш «Лапотник»… пятьдесят три победы? Это ж… это легенда! Макс молча достал пачку «Юнион», прикурил. — Сорок семь, лейтенант, — поправил он, выпуская струйку дыма. — Историки приврали для симметрии. И «лапотником» его звали те, кто на нём не летал. — Сорок семь… — Фоглер проглотил цифру, как святыню. Он не знал, куда деть руки. — Я… я как раз на перехватчиках учусь. На новых, «Нарвалах». Реактивные, знаете, скорость за девятьсот… — и вдруг он запнулся: — Извините, я, наверное, отвлекаю. В такой день… — В такой день все летают, — сказал Макс глухо. Поверх головы лейтенанта он уловил в небе прочерк — не дирижабль, а именно истребитель, быстрый, как игла. Старый, знакомый силуэт «рамы» — разведчика. Разом оценил высоту, курс. — Да! Именно! — оживился Фоглер. — Небо сегодня наше! Все эскадрильи в воздухе, демонстрация силы. А вы… вы не в форме? — не смог он удержаться от вопроса. — Я в своей, — Макс постучал пальцем по кожаной куртке на груди, где когда-то была нашита эмблема. — Она удобнее. Лейтенант засмеялся, смущённо и громко. Макс хмыкнул. Действительно, с чего бы не посмеяться. Живая легенда, ас люфтваффе, стоит перед ним в одежде механика и несёт пакет с бакалеей. — Конечно, конечно… У вас же, наверное, особые задания. Секретные. Разведка, наверное, или… испытания новой техники? — Задания, — согласился Макс. — Перевозка. Грузы, лейтенант. Скорее, скот. На стареньком «Юнкерсе». Никаких «Нарвалов». На лице Фоглера что-то дрогнуло. Не разочарование даже, а непроизвольная гримаса боли, будто ему показали изнанку любимой иконы. — Но… почему? — вырвалось у него. — Потому что война кончилась. И не всем нашлось место в парадном строю. Продолжайте праздновать, лейтенант. Ваше небо ещё впереди. Макс уже поворачивался, чтобы уйти, но Фоглер, опомнившись, выпалил: — Спасибо вам, герр Рольф! За… за всё! За те сорок семь! Макс не обернулся. Только поднял в знак прощания руку с пакетом, но ещё чувствовал на себе взгляд Фоглера. А вокруг бушевало веселье, гремели марши, и небо, их небо действительно гудело от железа и мощи. Макс же шёл дальше, к ангарам. Шум праздника теперь отдавался в его ушах не просто гулом, а конкретными обрывками: тот матрос всё ещё орал у статуи, поэт сорвал голос, а из репродуктора неслось: «…наши дети будут дышать воздухом иных планет!» Он нёс с собой пакет, батарейки для приёмника и тяжёлое, невысказанное знание, которое было яснее любого парадного лозунга. Знание о цене, которую платят за то, чтобы у таких, как лейтенант Фоглер, было «их небо» впереди.       Рёв праздника остался позади, отполыхал багровым заревом над кварталами. Макс свернул в зону ангаров — плоскую, как ладонь, выжженную бетоном пустошь на отшибе Рейхштадта. Здесь ветер гулял на полную катушку, свистел в растяжках вышек, гнал по полосам колючую пыль. Ангар его был не парадным боксом, а длинным, низким сараем из рифлёного железа, посеревшего от непогоды. Дверь не открывалась автоматически — он толкнул её плечом, железо скрипнуло, как сустав, и впустило его внутрь. «Юнкерс-52» стоял в полумраке, поджав шасси. Прежде серебристый красавец с парадных фотографий, он теперь был весь в заплатах, краска облупилась. Три мотора, прикрытые чехлами, походили на спящие головы. «Юнкерс-52» не летал на парады. Он таскал грузы на восток и обратно, в его брюхе пахло овчиной, углём и иногда — спрятанными под брезентом людьми. Он был честным. Макс повесил куртку на гвоздь, провёл ладонью по обшивке крыла, как по крупу лошади. Потом зажёг керосинку. В углу ангара, за самолётом, Макс устроил свой угол — некое подобие логова. Солдатская койка с одеялом из фланелета, до сих пор со штампом «Германия». Стол он самолично сколачивал, как и приёмник из трофейных ламп. Из мелочей после дембеля Макс сохранил только кружку, швейцарский нож и потрёпанный томик «Технической энциклопедии» 1940 года. Макс глотнул шнапса и заправил приёмник батарейками. Покрутил ручку настройки. Сначала ворвался победный марш — он резко провернул ручку дальше. Шипение, треск, обрывки слов на японском... ещё поворот. И вот он — тихий, прерывистый шёпот, сквозь вой помех: «...в районе Гельзенкирхена диверсия... выведен из строя трансформатор... Сопротивление живёт... Помни о Пятой...» Макс не то что бы ненавидел систему. Он просто знал её с изнанки — знал вес приказа, запах горящих городов с высоты, пустоту за парадной улыбкой.       Вечером Макс Рольф, скинув куртку, стоял у примуса. На сковороде шипела картошка с тушёнкой — тот самый ужин из лавчонки. Не боясь, что ужин подгорит, Макс покрутил радио. По привычке он пропустил марши, спортивные репортажи о состязаниях «новых арийцев» и проповеди какого-то имперского священника. Потом нашёл нужное — и в полумрак ангара полился размеренный, бархатный голос. «Шестнадцать мгновений зимы». Серия двадцать седьмая. В эфире была кульминация. Голос за кадром, ровный и всезнающий, комментировал действия главного героя: «Макс Отто фон Штирлиц, он же Максим Исаев, агент Гестапо под прикрытием в самом сердце Московской Коммуны, в этот вечер принял решение. Оно было взвешенным, как удар клинка. Истинный славянин, в порочащих связях с арийской расой не замечен. С коллективом НКВД поддерживал ровные, рабочие отношения. Но сейчас, получив шифровку из Центра в Берлине, он знал — его час настал». Макс, помешивая картошку, усмехнулся уголком рта. Ну-ну, фрау Рифеншталь как всегда на высоте. Так всё поставлено, что и экрана не нужно... Голос за кадром продолжал, сопровождая «внутренние монологи» Штирлица-Исаева: «Штирлиц шёл по заснеженной улице. Он думал о Рейхе. О том, что каждый его шаг здесь, во враждебной столице, — это удар по сердцу красного хаоса. Он не сомневался. Сомнения — для слабых». «Для слабых», — мысленно повторил Макс, снимая сковороду с огня и наливая себе шнапса. Вся страна этот голос обожала, дразня дикторов «закадровичами». И вот серия подошла к концу. Наступила пауза, а затем из репродуктора полились первые аккорды. Не марш, а что-то пронзительно личное, печальное и величественное одновременно. И тихий, хрипловатый голос запел: «Не думай о секундах свысока... ...Наступит время — сам поймёшь, наверное: Свистят они, как пули у виска, Мгновения, мгновения, мгновения...» Макс отвёл взгляд от радио и уставился на свой «Юнкерс». В полумраке его фюзеляж казался древним исполином. «Свистят они, как пули у виска». Не банальность. Это он понимал. То самое мгновение между визгом «мессера» в прицеле и решением нажать на гашетку. Между приказом и его исполнением. Между жизнью одного человека и смертью другого. «Мгновения раздают — кому позор, кому бесславье, а кому бессмертие». О каком бессмертии могла идти речь? О том, что обещали там, за стенами ангара? О тысячелетнем рейхе, проецируемом на небо? Или о чём-то другом, что остаётся после тебя в памяти спасённых тобой людей, чьи имена ты даже не знаешь? Песня утихла. В эфире снова зазвучал бодрый диктор, анонсируя следующую передачу. Макс резко щёлкнул выключателем. Тишина нахлынула, густая и завершённая, заглушив даже отголоски праздника. Он допил шнапс. Бытовуха кончилась. Остался только рокот в памяти — не от мотора, а от тех самых слов, что «как пули у виска». Он подошёл к самолёту, положил ладонь на холодную обшивку. Завтра — полёт. Завтра — очередное мгновение, которое придётся прожить, не думая о секундах свысока.       Радиоприёмник, закончив сериал, переключился на выпуск вечерних новостей. Макс знал эту заставку — её крутили на голографических экранах по всему Рейхштадту, и чтобы вообразить её сейчас, даже не требовался экран. Орёл над глобусом Евразии, торжественный марш, глубокий и уверенный голос диктора: — Добрый вечер, соотечественники. Это Имперское радиовидение Рейхштадта. Главные новости к этому часу. Макс вытер руки о тряпку, сел на ящик поближе к приёмнику и закурил. Новости он слушал лишь с одной целью: знать, куда завтра лететь не стоит. На голографическом экране обычно после появлялась карта Великой Германии — от Атлантики до Урала, от Норвегии до Кавказа. Границы жирные, чёрные, непоколебимые, выжженные на сетчатке. Их не нужно было видеть, они были в глазах у каждого. — Рейх продолжает уверенное развитие. За прошедший квартал промышленное производство выросло на 8,7 %. Новый завод турбореактивных двигателей в Мюнхене выпустил тысячный Me-462. Урожай в украинских житницах Рейха превысил план на 12 %. Фюрер в своём обращении к народу отметил: «Мы строим не просто империю — мы строим вечность!» Макс представил кадры, стучащие по мозгу, как молоточки в сыпнотифозном бреду: бесконечные цеха, улыбающиеся рабочие в чистых комбинезонах, колонны новых танков «Пантера-II» на параде, дети с флажками. Вечность... С воздуха — совсем другая картина. Люди — как жучки под баллоном выводителя... Диктор продолжал: — Отношения с союзниками остаются нерушимыми. С Японской империей подписано новое соглашение о совместной эксплуатации ресурсов Сибири и Маньчжурии. Император Хирохито в телеграмме фюреру выразил уверенность в дальнейшем укреплении Оси. Совместные военно-морские учения в Тихом океане прошли успешно. Макс представил снова: японские офицеры в белых кителях жмут руки немецким адмиралам на палубе авианосца «Петер Штрассер». Флаги с красным лучистым солнцем и чёрным крючковатым крестом путаются друг в друге. Одно не может без другого. Hakenkreuz воплощает солнце, солнце следует за человеком, человек следует за солнцем... Блядь, что я несу? Послушаю, что там по Италии, и спать... — Что касается Италии, — голос диктора стал чуть прохладнее, — дуче Муссолини подтвердил верность союзу. Однако переговоры о совместном управлении Средиземноморьем продолжаются. Рейх оказывает братскому народу Италии техническую и экономическую помощь в модернизации флота и инфраструктуры. Макс летал над Италией и знал, что дела там действительно не очень: в 1943-м они даже не могли помочь Германии кораблями, чтобы взять измором порты в Чёрном море. Он ещё недавно, при высадке в Швейцарию (дело тёмное, требовались запчасти для «Юнкерса»), приметил, что на голографических экранах все кадры с дуче были старые, годов сороковых, если не дай Бог, тридцатых: Муссолини на балконе вещает, сверкая лысиной, и экзальтированная толпа вскидывает руки. Да и после войны у них не очень-то сложилось — Макс, летая как-то по делу в Милан, остановился там на пару дней и приметил, что по городу ходят немецкие офицеры в чёрной форме. Их он сначала принял за отряды итальянских «Чёрных рубашек», но потом разглядел повязку с чёрным крестом. И раздумывал потом, сидя в кафе и нагло пялясь на бронзовокожую итальянку за соседним столиком: «Если бы было всё так гладко, обошлись бы своими молодчиками с дубинками, наших-то зачем звать?» При мыслях о бронзовокожей итальянке, которую расовые идеологи в арийки точно бы не записали, Макс не сдержал кривой улыбки. Не портить арийскую кровь всякой средиземноморской... кхм, да... Но кожа у неё хороша! А диктор всё вещал. Макс готов был вырубить приёмник, потому что и так уже всё было ясно. Знаю я: сейчас будут про Восток вещать! А что там на Востоке? Летал я месяц назад к Тевтонскому морю, а там... Одни коллаборационисты, а... И ни одного большевика. — На восточных территориях сохраняется спокойствие. Отдельные бандитские вылазки остатков большевистских элементов быстро подавляются силами СС и местной полиции». Макс усмехнулся горько. Остатки? Я бы посоветовал приобрести парочку счётных динамо-машин из Мюнхена, не допускать таких погрешностей! Летал я как-то в Тулузу, остановился, подобрался к границе Вишистской Франции, а тут — опа! — выскочил, в руках автомат Фёдорова-Калашникова, красная звезда на рукаве... Рефлекс солдата Рейха сработал... Нас натаскивали на эти красные звёзды, как собак на кости, право же! Макс вернулся к самолёту и с фонарём полез проверять топливный бак и топливные магистрали. Затянул хомут на шланге, проверил на течь. Всё сухо, фух... Так, условились в 21.45 на сеанс связи, должна прийти радиограмма... Макс вытер руки, надел наушники, взял карандаш и блокнот. Сверился с часами на руке: 21.44. Сейчас, сейчас... Позывной: три точки, два тире, одна точка. В то время, когда все сообщения шифровались нерушимым, недешифруемым кодом «Энигма» (эту адскую машину Макс видел лишь однажды, в кабинете знакомого по эскадрилье радиста, тот ещё похвастался, что этот код не дешифровать никому, даже самому дьяволу!), точки и тире старика Морзе казались детским лепетом, их наши дешифраторы щёлкали как семечки, но других вариантов просто не было. «SD SD SD АЛЕКС ВЫЗЫВАЕТ ЮСТАСА» Макс всё не мог перестать сдерживать смех от того, что их связной переслушал «Шестнадцать мгновений зимы» и дал ему позывной Макса Отто фон Штирлица, а сам назвался его берлинским позывным. Если он меня назовёт радисткой Катерозе, я убью его... Голосом здесь общаться ещё хуже, перехватывают не только Морзе, но и голос... Этого парня я знаю, он откуда-то с санитарного кордона, то ли с Богемии и Моравии, то ли из Данцига... Не помню, он не уточнял. Да и не суть важно. Макс нажал на ключ: «ЮСТАС СЛЫШИТ АЛЕКСА» «ЗАВТРА НОЧЬЮ ПОЛОСА В СЕКТОРЕ ЛЕС-7 30 КМ К З ОТ РЕЙМСА. ВЫВЕЗТИ ГРУЗ КЛЕТКУ С ЛИСОМ. КООРДИНАТЫ ЧЕРЕЗ ЧАС» Уже наловчились передавать сообщения ёмко, чтобы пеленгаторы не перехватили сигнал. Помню, как-то в 57-м... Сидели себе спокойно, я получал координаты на вывоз, условно, мешка цемента, а тут на тебе, как запиликает... Обычно ещё орут, что на частоте семь шестьсот обнаружен радиосигнал, но тогда было без этого. Я аж приёмник вырубил, связь прервал на неделю. К обычным гражданам за такие дела приходит Гестапо, а я что? Я демобилизованный лётчик, мне нужны передачи, они почти как почта! Ко мне, конечно, не пришли, но кое-куда позвали... Пришлось плести на ходу про друга-радиолюбителя, которому влом тратиться на пневмопочту. Посоветовали всё-таки раскошелиться, что-то у себя чирикнули и отпустили. Сменил нахер частоту, чтобы от греха подальше. «ПОЛОСА ЧИСТАЯ?» «БЫВШИЙ АЭРОКЛУБ. ТРИ КРАСНЫХ ОГНЯ ПО ЛИНИИ. СВОИ ВСТРЕТЯТ В 2.15» «ВОЛКИ ИДУТ ПО СЛЕДУ?» «КИТЫ НАД ПАРИЖЕМ НО ОБОЙТИ МОЖЕМ. ПОЛНЫЙ БАК ПЛЮС ЗАПАСНОЙ. ОТБОЙ» Макс снял наушники, вырубил приёмник. Долго сидеть в эфире не стоило. Бывший аэроклуб... Близ Реймса. А, да... Аэроклуб имени Жоржа Гинемера, погибшего в Великую войну Позора. Французы его чествовали, как героя, дети говорили, что он взлетел так высоко, что не сумел вернуться назад. Сбивали семь раз, да не убили! А в восьмой... Маршрут до Реймса был уже знаком. Всего-то — длинная голубая полоса Рейна по пути. Ночью она не голубая, скорее фиолетово-синяя, с россыпью звёзд в отражении. Чертовски красиво. Макс взял бутылку шнапса, отхлебнул, потом вернулся к самолёту. _Завтра нужно проверить моторы, подвески, оружие в кабине. И выспаться хотя бы часа три._ Он похлопал фюзеляж ладонью. — Готовься, старина. Опять в ночь полетим.

      АРДЕННЫ. НОЧЬ. 2.00. Ночь стояла безлунная, такая же сине-фиолетовая, как оставшийся позади Рейн. Бывшая граница по Арденнской горной гряде змеилась где-то внизу. Макс глянул на альтиметр: всего-то двести метров. «Юнкерс-52» приглушённо гудел моторами. Макс знал: радарных постов, зенитной артиллерии и оружий МПВО здесь уже не устанавливали. Тысячелетний Рейх считал французские земли своими, но приличия ради ночные истребители иногда патрулировали. А если «Юнкерс» попадёт на радар... Будет новая серия «Мгновений» с подзаголовком «Никогда ещё Штирлиц не был близок к провалу». Макс глянул на часы — стрелки были подкрашены радиевой зелёной краской — 02.07. Аэроклуб лежал в низине, в окружении тёмного леса. Полоса «Лес-7» походила на след пыли посреди чёрного гудрона. Как вдруг — три алых фонаря замигали коротко, линией. Свои. Макс снизился, выпустил шасси, коснулся земли мягко. «Юнкерс» прокатился по старому бетону, кое-где мягкому от проросшей травы, и остановился у конца полосы. Моторы Макс приглушил до холостых — заколебёшься потом разогревать... Тихо. Только стрекотал остывающий металл да сова кричала далеко в лесу. Макс держал руки на рычаге газа и на рукояти пулемёта MG-81 в носовой турели. Боже, как в небе всё просто. Ясно, определённо... На земле я — как воробей, залетевший в башенные часы. То ли дело на войне — вперёд под пение пуль, под стрёкот машин, к видимой цели! А на земле — сплошная крысятина, французская полиции, жандармерия, патрули СС, доносчики из местных. Только и остаётся, что удирать, поджав хвост! Макс закурил в форточку. Минуты тянулись, как часы. Сидеть на чужой земле и ждать, пока тебя либо заберут свои, либо найдут чужие... Не, нахер... Но выбора не было. Деньги от Сопротивления шли скудные, хватало только на топливо и запчасти. А главное — в этих полётах он хотя бы чувствовал, что делает что-то настоящее. Не парады, не пропаганду. Просто помогает человеку уйти от тех, на чьей стороне когда-то был. Огни на полосе всё мигали — точка-тире-точка. Пока всё спокойно. Часы на руке высветили 02:19. Давай, Лис, не зли старого авиатора... Макс вырубил моторы, поняв, что только зря жжёт топливо, и вылез через боковой люк. Курить уже не хотелось, фонари всё мигали, а лес вокруг молчал слишком густо. Послышался шорох травы, как под чьей-то ногой. Кто-то был рядом. Макс переместил руку к кобуре под курткой. Свои бы с фонарём вышли, а этот что? Не промахнусь, поверь Максу Рольфу... Ещё шаг. Ближе. Макс перехватил чью-то руку, вывернул запястье, толкнул нападавшего в фюзеляж. Треснула кость. Что, носом по фюзеляжу? Прижал коленом, ствол пистолета вжал в затылок. — Не дёргайся, — процедил Макс. Нападавший выдохнул сквозь зубы, хлюпнул — должно быть, кровью из носа. — Merde! Пусти! Это я, Лис! — и сразу же назвал пароль: — Лиса жрёт кур... Макс убрал пистолет, Лис — в тёмном плаще и берете, с бронзовым окровенелым лицом, с брезентовым рюкзаком за плечами — не знал, что делать: или потереть вывернутую руку или утереть разбитый нос, перекривлённый теперь точно посередине. — Чёрт тебя дери, Kraut! Я свой, слышишь? — Чо тогда крадёшься, как партизан? — бросил Макс. — Фонарик бы взял или мявкнул чо, или как там лисы говорят... — Не мы такие, жизнь такая... — Не вой, не сокрушайся, выручим щас твои повреждённые запчасти...       Уже в кабине Макс завёл моторы и достал аптечку. Пострадавший нос Лис заткнул ватой, а руку замотал бинтом. В медицине Макс кое-что смыслил и сразу в качестве анестезии сунул Лису флягу авиационного спирта. Рюкзак лежал у Лиса в ногах. — Плющит мощно, зато выть не будешь, — пояснил Макс, пока Лис пристёгивался к сиденью. — Mon Dieu, я думал, меня отряд встретит, а тут один «Юнке́рс» и бош за штурвалом... — пробормотал враз захмелевший от «анестезии» Лис. — Взлетаем, — отрезал Макс. «Юнкерс» развернулся на полосе и набрал скорость. Красные фонари мелькнули и исчезли за хвостом. Лис смотрел в боковое окно, нервно оглядывался на лес. Макс вывел машину на курс, включил автопилот на прямой участок. — Ну что, Kamerad? На какой курятине тебя реймсская хозяйка засекла? — спросил он. — А то вслепую лететь как-то не фонтанж... Лис сменил пропитавшуюся кровью вату в носу, заткнул свежую. — Я работал в архиве префектуры. Доступ к документам по депортациям 44-го года. Нашёл списки. Настоящие. Не те, что в газетах печатали. Имена, адреса, поезда... И кто подписывал приказы. Не только СС. Французы тоже. Много французов. Копии сделал. Передал своим. А потом кто-то сдал. Начались аресты. Меня предупредили за час до обыска. Теперь за мной не только гестапо — свои же, коллаборационисты. Если поймают — не просто расстрел. Пример сделают. — Хороший за тобой хвостец, прям как девятихвостка у японцев... Хорош на все огни оглядываться, расслабься... Скоро над Рейном будем. Самолёт уверенно гнал в ночь, чёрную и пустую. Лис даже задремал сидя, опьянённый «анестезией». А когда внизу показался фиолетово-синий Рейн, то проснулся, попросил ещё спирта «для сугреву» — в кабине действительно было прохладно. — Вот чего-чего, а лису под градусом я ещё не видел... Будет, какую байку рассказать, — съязвил Макс. Лис заговорил тихо, как будто самолёт мог подслушать: — Там, в Реймсе, был один архив... закрытый. Не для всех даже в префектуре. Я попал туда случайно, когда искал старые дела по депортациям. Думал, найду ещё имена. А нашёл другое. — Колись, — бросил Макс. — Папки с грифом «Анненербе-Запад». Протоколы экспериментов. Не на животных. На людях. Заключённых из лагерей переводили якобы «на работы», а на деле... в лаборатории под Парижем и в Эльзасе. Что-то про «усовершенствование расы». Инъекции, облучение, пересадки, опыты с химоружием в двадцатых годах... Я не врач, но понял главное: они пытаются создать «идеального человека». Сильнее, быстрее, послушнее. Без болезней, без сомнений. Он замолчал, глядя в пол кабины. — Я видел фотографии. Результаты. Некоторые... ещё были живы. Но это уже не люди. Кожа чёрная в прожилках, глаза пустые, как у мертвецов. Мотки аудиоплёнки... Кто-то шептал на каком-то старом языке, кто-то просто смотрел в стену и не моргал. Я едва не блевал. Макс молчал, переваривая. Надо же, какие люди... В 43-м доводилось мне как-то перевозить странные грузы... С Востока везти, с Курской дуги... У меня тогда компас бесился, дай Боже, думал, не долечу... Потом понял, что везу с собой ядрённейшие магниты. Лишних вопросов задавать не стал, и так понятно, что не на фюзеляж магнитики из отпуска в Виа-Нувола цеплять... — Уверен, что не липа? — Нет, — замотал головой Лис. — Печати настоящие. Подписи — тоже. Я знаю почерк одного из врачей. Доктор Урбанхаль... Он до сих пор работает в клинике на Елисейских полях. Для элиты. — Ну ты хитрющая лиса, а... Если это всё доберётся до Сопротивления, то... Будет большая заварушка. — Знаю, поэтому и бегу... Не то сцапают всех, кто со мной связан. У меня есть связной в Швейцарии, в Берне... Профессор Плейшнер. Да не ржи ты, да, он как в том радио-сериале... — Пусть только попробует провалить явку, блядь... — Макс едва сдерживал смех. — Я сам скормлю ему ампулу с ядом, parole d'honneur! А... А оттуда можно и в Лондон, и за океан куда-нибудь передать! — Не обольщайся, рыжая морда, у них там тоже дела не особо... В конце концов, они всё это и взрастили, и сами потом сменили курс. — То есть как — взрастили? — Долгая история... Но всё понятно, если хорошенько мозгами пораскинуть. На, возьми пока приёмничек, отправь радиограмму на волну семь девятьсот, а то нашу ж накрыли... Так и выбивай: «ЛИС НЕСЁТ ЧЁРНЫХ ПЕТУХОВ С ЗАПАДА. БЕЛЫХ КУР РЕЖУТ НА СУП. ВИДЕЛ САМ. СРОЧНО». Лис снова едва сдержал хохот: — Mon Dieu, тебе бы шифры придумывать! Ну рассмешил, старик! Надеюсь, наши поймут... Надеюсь...       ШВЕЙЦАРИЯ. ПРЕДГОРЬЯ АЛЬП. 6.47. Самолёт коснулся земли на заброшенной полосе в швейцарских предгорьях почти перед рассветом. Тонкая алая полоска тронула белые горные шапки. Макс приметил ровную площадку в узкой долине, окружённой лесом и скалами. Радары из ближайших городов сюда явно не доставали — расстояния не хватало, а патрули посылать в такие места — себе же дороже. Замёрзнуть недолго. «Юнкерс» прокатился по припорошённой снегом траве, слегка подпрыгнул на кочках, остановился неподалёку от горного домика-шале. Должно быть, именно там Лиса и ждали. Макс пригляделся — из трубы домика шёл сероватый дым. — Профессор Плейшнер условился встретить меня здесь, — пояснил Лис. Послышался скрип снега, словно по нему шли несколько человек. Макс по привычке напрягся, ожидая патрулей, Лис подхватил рюкзак, где у него всё лежало — записи, фотографии, мотки аудиоплёнки с шепчущими людьми. Но к полосе вышел не патруль — патруль сразу заявил бы о себе повязками на рукавах. Вышли четверо, одетые в тёплые пальто и шапки. Двое с винтовками. Впереди всех — высокий, седеющий, должно быть, лет пятидесяти, заставший обе Великие войны. Макс и Лис выбрались из кабины и направились к ним. Высокий седой обнял Лиса коротко. — Danke, Flüger, — сказал он. — Без вас он бы не дошёл. Вот ваша доля и премия за скорость. Макс принял у него конверт и сунул за пазуху. — Всё прошло чисто, Herr, — козырнул он. — Послушайте, — сказал вдруг седой, — Вы летаете так уже шестой год. Один, без прикрытия, через весь Рейх. Почему вы не с нами? Нам нужны такие авиаторы, место мы вас найдём, защиту тоже... — Danke, — ответил Макс. — Но нет. Мне и так хлопот довольно. Я никому не должен. А в организации сразу начинается тыловое крысятничество — приказы, отчёты, ячейки... И если меня поймают, то потом всех потащат. Не хватало, чтобы ещё кто-то сверху говорил, куда мне лететь и зачем. Четверо переглянулись, один уже принимал у Лиса его брезентовый рюкзак и давал ему флягу «для сугреву», отчего Лис аж разрумянился на морозце. Макс уже собирался лезть в кабину, как Лис приложил руку к груди и отвёл её, описав полукруг — то был жест прощания, «au revoire». Макс ответил ему тем же. — Бывай, лиса, — сказал полушутливо и завёл мотор. «Юнкерс» тяжело, но уверенно оторвался от земли. Макс вывел машину на север, курс на Рейхштадт. Конверт за пазухой оказался толстым — хватить могло надолго, на топливо, запчасти и на еду. Возможно, даже на полировку стёкол на авиаочках. Эх, и ни одной лишней проблемы на голову. Я уже ко всему отношусь просто, иногда нагнетание ситуации от наших ребят начинает утомлять. Нет, я понимаю, у нас великая миссия, но этот греческий пафос оставьте там, где ему и место, ладно?       РЕЙХШТАДТ. РАССВЕТ. 8.28. Макс приземлился в ангаре уже на рассвете. Небо над Рейхштадтом светлело бледно-розовым, первые дирижабли начинали свои утренние маршруты, а город внизу просыпался под гул громкоговорителей, объявляющих начало рабочего дня. Он загнал «Юнкерс» вглубь ангара, закрыл ворота, выключил всё, что могло светиться или шуметь. Тишина. Он сел на старый ящик у стены, достал бутылку шнапса — ту самую, что стояла недопитой с прошлого вечера, — и отхлебнул прямо из горла. Глаза закрыл на миг, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлым плащом. Мысли, однако, не отпускали. Слова Лиса крутились в голове, как заедающая пластинка: «чёрная кожа в прожилках», «пустые глаза», «старый язык». Макс слышал что-то подобное раньше — вполголоса, в офицерских столовых, в перерывах между вылетами в сорок третьем. «Чёрные камни с востока», «аномалия под Курском», «проект, который изменит всё». Тогда он не придавал значения. Байки фронтовиков, усталые головы, пропаганда наоборот. Война и так была полна дьявольщины — зачем выдумывать ещё. Но теперь... Он вспомнил тот вылет ясно, будто это было вчера. Лето сорок третьего, аэродром под Орлом. Ему приказали перевезти несколько тяжёлых свинцовых ящиков из полевого лагеря СС в тыл — в Берлин, с пометкой «особо секретно». Эскорт — два истребителя, охрана в чёрном, никто не подходил ближе десяти метров. Один ящик чуть приоткрылся при погрузке — ветер сорвал пломбу. Макс успел заметить: внутри не металл, не оружие. Чёрные, неправильные куски, поглощающие свет, с тем же мокрым блеском, как описывал Лис. Охранник захлопнул крышку мгновенно, но взгляд его — испуганный, почти суеверный — запомнился навсегда. Тогда Макс просто пожал плечами. Приказ есть приказ. Полетел, доставил, забыл. А теперь вопрос встал ребром: правда ли они готовы пойти так далеко? Превращать людей в... это? Ради «идеального арийца»? Ради вечного Рейха? Он отхлебнул ещё раз. Шнапс обжёг горло, но мысли не прогнал. Может, и готовы. Они и раньше не останавливались. Лагеря, расстрелы, газ... Что для них несколько сотен подопытных, если на выходе — сверхчеловек? Макс встал, потянулся, хрустнув суставами. Посмотрел на самолёт — верный, старый, весь в заплатах и шрамах, как и он сам. Не моя война больше. Не моя вина. Я просто летаю. Он выключил свет в ангаре, оставив только слабую лампу над верстаком. Разделся до рубашки, лёг на койку. Закурил последнюю сигарету дня, глядя в потолок. Не забивать голову. Спи, старина. Завтра может быть новая радиограмма. А может — тишина. И то хорошо. Дым поднялся к балкам, растворился в темноте. Макс затушил окурок, повернулся на бок и закрыл глаза. В ангаре стало совсем тихо. Только где-то вдалеке, над Рейхштадтом, проплывал дирижабль, и его низкий гул медленно угасал в утреннем небе.