Глава 2. Теория «Хартланд»

      1958 ГОД. БАВАРСКИЕ АЛЬПЫ. КОМПЛЕКС «ВАЛЬКИРИЯ-7». Утро приходило в комнату не через окно — окон здесь не было. Только мягкий, ровный свет под потолком, который зажигался ровно в семь, подстраиваясь под рейхштадтское солнце. Эльза открыла глаза — без будильника, без рывка, просто перешла из сна в явь, как листают страницу. Она села на кровати. Простыни — белые, накрахмаленные, пахнут лавандой. На тумбочке — стакан воды, на дне которого ещё не растаял лёд. За ночь он успел растаять ровно наполовину. Семь. Опять. Хорошо. Она встала, потянулась. Ночная сорочка — тонкий батист, кружево на вороте — скользнула по телу. Эльза не смотрела в зеркало. Она знала своё лицо — оно было правильным. Симметричным. Таким, каким его задумали. Гардероб стоял у стены — массивный, дубовый, с резными цветами. Она открыла его, провела пальцами по плечикам. Выбрала: белая блуза с высоким воротником, чёрная юбка до колен, галстук — узкий, тёмно-красный. Туфли на невысоком каблуке, кожаные, с пряжкой. Ничего лишнего. Она оделась перед большим трюмо, но снова не всматривалась в отражение — только проверила, ровно ли лежит галстук, не сбилась ли юбка. Всё правильно. Завтрак уже ждал на столике у стены. Люк в стене бесшумно открылся ровно в семь тридцать — Эльза знала этот звук, даже когда спала. Сегодня: тосты с мёдом, яйцо всмятку, апельсиновый сок, кофе без сахара. И маленькая вазочка с ежевикой — свежей, не из банки. Она села, поправила салфетку. Ела медленно, но без задумчивости — просто потому, что так положено. Кофе горчил, но она не добавляла сахар. «Горькое — очищает мысли,» — так говорила мама. Мама, которую она помнила только по голосу и по запаху — йод, бумага, сухие травы. Дверь в комнату приоткрылась — вошла Эрна. Прислуга. Высокая, сухая, с лицом, которое никогда не улыбалось, но и не хмурилось. На груди — нашивка «OST» — вышитая чёрными нитками буква на сером фоне. «Восточная рабочая сила». Эрна говорила с лёгким акцентом — то ли польским, то ли чешским, — но слова выговаривала чётко, как по учебнику. — Фройляйн, сегодня у вас занятия с доктором Клаузеном в десять. Фрау Хайнт просила напомнить: после обеда — тест на стабильность разрыва. Эльза не подняла головы от чашки. — Хорошо. Скажи фрау Хайнт, что я готова. Эрна коротко кивнула и вышла — бесшумно, как тень. Дверь закрылась с мягким щелчком. Эльза доела тост, вытерла пальцы салфеткой. Потом подошла к книжному шкафу — высокому, почти до потолка, забитому корешками. Толстые тома по физике, генетике, астрономии. Философия — Ницше, Хайдеггер, Шпенглер. И отдельно — маленькая полка, которую никто не трогал. Там стояли книги матери. Она вытащила одну — тонкую, в тёмно-синей обложке, без названия. Внутри — записи, сделанные от руки. Почерк матери был мелким, острым, с наклоном вправо. «...Кристаллы не излучают — они поглощают. Они не дают энергию — они перераспределяют её из других вероятностей. Эльза — не источник. Она — ключ. Но ключ, который может сломаться, если его повернуть не в ту сторону...» Эльза закрыла книгу. Она знала эти строки наизусть. Знала, что мама написала их за месяц до смерти. Знала, что мама умерла не от болезни — от того, что слишком глубоко заглянула в разрыв. И увидела там то, что не должна была увидеть. Она ошиблась. Она испугалась. Я не испугаюсь. Эльза убрала книгу обратно на полку. Подошла к центру комнаты, где на полу был нарисован круг — не краской, а едва заметной царапиной на паркете. Она села на колени, положила ладони на паркет. Сосредоточься. Ты — не тело. Ты — точка сборки. Ты — щель между мирами. Она закрыла глаза. Воздух вокруг неё начал дрожать — сначала едва заметно, потом сильнее. Паркет под ладонями стал холодным. Слишком холодным. Эльза чувствовала, как вибрация поднимается по рукам, входит в грудь, сжимает горло. Она открыла глаза. Перед ней — в полуметре от лица — висела трещина. Маленькая, не больше ладони. Её края мерцали фиолетово-чёрным, как рана на теле реальности. За ней — не комната, не коридор. Там было что-то другое. Пейзаж. Высокое, белое небо, и на его фоне — силуэты зданий. Не таких, как в Рейхштадте. Других. С изогнутыми крышами, с башнями, похожими на свечи. Красиво. Идеально. Оно будоражит. Оно вызывает трепет. Она протянула руку — пальцы почти коснулись края разрыва. Но в тот же миг в висках ударила боль. Острая, как игла. Из носа потекла тонкая струйка крови — тёплая, липкая. Эльза отдёрнула руку. Разрыв захлопнулся с тихим, почти стеклянным звоном. Она вытерла кровь тыльной стороной ладони. Посмотрела на неё — алую, яркую на бледной коже. Нельзя. Ещё нельзя. Но когда-нибудь — смогу. Она встала, прошла к умывальнику, смыла кровь холодной водой. В зеркале — её лицо. Бледное, с тёмными кругами под глазами. Но взгляд — ясный, твёрдый. Я не хочу смотреть на этот мир. Я хочу его переделать.

***

      Тогда ей было лет пять. Или шесть. Комната была другой — больше, светлее, с огромным окном, за которым виднелись горы. Она стояла на белом стерильном полу, босая. Вокруг — люди в белых халатах. Среди них — молодой Клаузен, без седины, с острым, хищным лицом. Рядом — мужчина и женщина. Левенштайны. Герр Вильгельм — худой, с очками, нервный. Фрау Маргарета — спокойная, с руками, которые пахли йодом и глицерином. — Давай, Эльза. Ты можешь, — голос фрау Маргареты был мягким, но настойчивым. — Представь, что перед тобой дверь. Просто открой её. Эльза смотрела в пустоту. Она не понимала, что от неё хотят. Но она чувствовала — внутри неё что-то шевелится. Как рыба в тёмной воде. Она протянула руки вперёд. Воздух перед ней дрогнул — и появился разрыв. Большой. В полтора её роста. За ним — не горы, не коридор. Там была ночь. Чёрная, звёздная, с огромной луной, которая висела так низко, что казалось — до неё можно дотронуться. — Отлично! — Клаузен шагнул вперёд. — Теперь попробуй войти. — Не надо, — тихо сказала Маргарета. — Она ещё не готова. — Мы не знаем, готова ли она, пока не попробуем, — отрезал Клаузен. — Эльза. Иди. Эльза сделала шаг вперёд. Край разрыва коснулся её лица — холодный, колючий, как иней. Она сделала ещё шаг. И вдруг — боль. Ослепительная, белая, как удар молнии. Кровь хлынула из носа, мир исчез. Она ничего не видела — только белый шум. Чьи-то руки подхватили её. Тёплые, сухие. Фрау Маргарета. Она несла её обратно. Голоса вокруг — громкие, злые. — …идиот! Ты чуть не убил её! — Она должна была пройти! — Она ребёнок, Генрих! Ребёнок! Она не может… Эльза не видела лиц. Только чувствовала руки фрау Маргареты и слышала, как герр Клаузен кричит в ответ: «Если она не сможет пройти — она бесполезна!» Потом — тишина. Кровать. Чистая простыня. Фрау Маргарета сидит рядом, гладит её по голове. — Ты молодец, Эльза. Ты очень сильная. Но не торопись. Всему своё время. Эльза открыла глаза — мир был мутным, как через запотевшее стекло. Она видела только размытые пятна. — Я… ничего не вижу… — прошептала она. — Это пройдёт, — сказала фрау Маргарета. — Через час. Или через два. Ты просто устала. Но Эльза не плакала. Она лежала и думала: «Я не хочу быть слепой. Я хочу видеть. И я хочу, чтобы то, что я вижу, было правильным».       Когда зрение прояснилось, Эльза села на кровать и долго смотрела в стену. На стене — никаких плакатов, никаких рисунков. Только голый белый цвет. Она попросила убрать всё, что можно было повесить. Ей не нужны были напоминания о том, что снаружи — мир, который она не видела. Она знала, что он несовершенен. Рапунцель спустила волосы. Незнакомый принц поднялся по ним. И что? Он ослеп. Она забеременела. И только слёзы, только случайность вернули ему зрение... Ей читали эту сказку. Не как историю о любви, а как предупреждение. Учительница — женщина в сером костюме с партийным значком — говорила: — Запомни, Эльза. Свобода без цели — это слабость. Побег — это не сила. Сила — это оставаться на месте и делать его лучше. Ты не Рапунцель. Ты — строитель. Ты — тот, кто создаёт порядок. Эльза тогда не поняла всех слов. Но она запомнила главное: «Если я уйду — я потеряю себя. Если я останусь — я смогу изменить всё». И с тех пор она не испытывала судьбу. Она знала, что разрывы — это не двери в свободу. Это окна в другие миры. И она брала оттуда только то, что могло пригодиться. Идеи. Знания. Чертежи. Образы правильных городов, правильных людей. Она не хотела выходить наружу. Она хотела, чтобы снаружи стало таким же, как здесь — чистым, правильным, идеальным.

***

      Когда в комнату снова вошла Эрна, чтобы забрать посуду, Эльза сидела за столом и рисовала. Не пейзаж — чертёж. Город, которого нет. С прямыми улицами, высокими башнями, без единой кривой линии. — Что это, фройляйн Шварц? — спросила Эрна, задержавшись взглядом. — Будущее, — ответила Эльза, не отрывая карандаша от бумаги. — Только оно ещё не наступило. Она положила карандаш и посмотрела на Эрну. Та стояла неподвижно, как статуя. — Ты тоже будешь там жить. Все будут. Когда я сделаю его идеальным. Эрна не ответила. Она пожала плечами, молча забрала поднос и вышла. Эльза осталась одна. Она посмотрела на свой чертёж. Потом — на свои руки. Кончики пальцев всё ещё слегка дрожали. Я ещё не готова. Но скоро. Очень скоро.       Десять утра. Дверь в комнату открылась без стука — герр Клаузен вошёл, как входил в собственную лабораторию. Не спрашивая разрешения. В белом халате поверх идеально сидящей чёрной формы. Без галстука. Воротник рубашки расстёгнут на одну пуговицу — единственная уступка человеческому. Эльза подняла глаза от чертежа. Клаузен стоял в дверях — тот же, что и в сорок третьем. Те же острые скулы. Та же стальная прямая спина. Волосы — тёмные, без седины. Он выглядел так, будто сошёл с экрана — с той самой ленты, что крутили на имперских киносеансах. Герой. Атлет. Сверхчеловек. Только глаза стали глубже. Или ей казалось? Он не стареет. Совсем. Как будто время его не взяло. Это он взял время... Она знала, что Шварцкристаллы дают замедление старения. Ей рассказывали. Но не говорили, что они дают вечность. Клаузен выглядел на тридцать пять. Ему должно было быть за пятьдесят. — Доброе утро, Эльза, — его голос был ровным, без интонаций. — Ты готова? Она кивнула, убирая чертёж в папку. — Да, герр штурмбаннфюрер. — Сегодня мы будем работать с расширением разрыва. Без принудительного прохода. Только стабильность. Я хочу понять, насколько ты можешь удерживать его открытым, не пытаясь войти. Эльза встала из-за стола. Подошла к центру комнаты. Встала в круг. — Я готова. Клаузен сел в кресло у стены — то самое, которое всегда стояло там, словно специально для него. Достал блокнот. Ручку. Всё — как всегда. — Начинай. Эльза закрыла глаза. Кончики пальцев коснулись друг друга. Воздух вокруг неё дрогнул — сначала едва заметно, потом сильнее. Она тянула разрыв не из себя — она звала его. Как зовут собаку, которая знает своё имя. Разрыв открылся. Больше, чем утром. С ладонь. Края мерцали — фиолетово-чёрные, как синяк на теле вселенной. — Хорошо, — сказал Клаузен. — Держи. Она держала. В висках начало пульсировать. Тонкая струйка крови из носа — она чувствовала её, тёплую, но не вытерла. Нельзя отвлекаться. Нельзя. За разрывом — не пейзаж. Там было что-то другое. Комната. Похожая на её, но другая. С книжными полками, заваленными бумагами. Два кресла. И голоса. «…она не должна была…» «…но она сделала, Вильгельм. Ты же знаешь.» «…я знаю. Но это не значит…» «…что мы можем её остановить?» Голоса. Левенштайны. Вильгельм и Маргарета. Те же, что учили её в детстве. Те, что исчезли несколько лет назад. Те, чьи тела так и не нашли. Эльза вздрогнула. Разрыв дёрнулся, начал закрываться. — Держи, — голос Клаузена был резким, как удар хлыста. Она сжала зубы. Удержала. За разрывом — снова голоса. Теперь ближе. Как будто они стояли прямо по ту сторону. «…она слышит нас, Маргарета...» «…я знаю. Она всегда слышала. С тех пор, как…» «…с тех пор, как мы ушли...» Эльза почувствовала, как холод пробежал по спине. Они знают. Они знают, что я их слышу. Они… Разрыв закрылся сам. Слишком резко. Эльза пошатнулась, кровь из носа потекла сильнее — капнула на белую блузу, оставила алое пятно. Клаузен поднялся. Подошёл. Протянул платок — белый, накрахмаленный. — Вытрись, — сказал он. — И сядь. Она взяла платок. Прижала к носу. Села на край кровати. — Ты слышала их, — сказал Клаузен. Не вопрос. Утверждение. — Да, — ответила она. Голос был ровным, но внутри всё дрожало. — Они… они там. — Где? Она покачала головой. — Не знаю. Не там, где мы. В другом месте. Они говорили… как будто они ушли. Сами. Клаузен помолчал. Его лицо ничего не выражало. — Левенштайны исчезли пять лет назад. Без следа. Без объяснений. Мы искали их везде — в этом мире и в других. Ничего. — Я слышала их раньше, — тихо сказала Эльза. — В разрывах. Иногда. Они не всегда говорят. Иногда просто… смеются. Или молчат. Но я знаю, что это они. Клаузен смотрел на неё долго. Потом кивнул — коротко, как будто принимал решение. — Хорошо. Если они снова появятся — скажи мне. Не пытайся войти в разрыв. Не пытайся говорить с ними. Просто скажи мне. Он развернулся и пошёл к двери. — Ты свободна до вечера. Отдохни. Дверь закрылась. Эльза осталась одна. Она смотрела на алое пятно на блузе. Потом перевела взгляд на то место, где был разрыв. Они там. Они живы. Они… ждут?       Она знала об Ордене «Омега» больше, чем ей полагалось. Клаузен не скрывал — он считал, что знание укрепляет веру. Что, если она понимает масштаб, она не сбежит. Орден «Омега». Бывшая «Анненербе», но без ритуалов и расовой мистики. Чистая наука, замешанная на оккультизме старой школы. Не нацистский оккультизм — тот, что кричал о «нордической расе» и «гиперборейцах». Другой. Декадентский. Символистский. Тот, что цвёл в Вене и Берлине в начале века, когда спиритизм был моден, а теософы собирались в салонах. Эльза читала их книги. Блаватская, Штайнер, Гурджиев — всё это было в библиотеке. Она знала, что Клаузен не верит в «арийское наследие». Он верит в силу. В то, что можно взять у других миров. Перераспределить. Использовать. Она сидела на кровати, глядя в стену. Платок в руках — уже не белый, с алыми пятнами. Голоса Левенштайнов всё ещё звучали в голове. «…если допустить резонанс на частоте Шумана…» «…то искажения могут указывать не на залежи…» «…а на геометрию полости…» Они заканчивали фразы друг за друга. Всегда. Как будто их сознания сплелись в один узел, и теперь они говорили на одном дыхании — он начинал, она заканчивала, и наоборот. «Живут, жили, будут жить». Где вы? Почему вы ушли? И почему вы не можете вернуться? Она не знала ответов. Но знала, что однажды — когда она станет достаточно сильной — она сможет открыть разрыв достаточно широко. И тогда она войдёт. И найдёт их. Не сейчас. Но скоро. Она поднялась. Сняла испачканную блузу. Надела новую — такую же белую, с высоким воротником. Завязала галстук. Проверила себя в зеркале. Я — не Рапунцель. Я — строитель. И я построю мир, в котором не будет потерь. В котором никто не исчезает. В котором все голоса слышны. Она улыбнулась своему отражению — тонко, почти незаметно. И пошла к книжному шкафу. За книгами матери. За ответами, которые она ещё не нашла.       Эльза села на пол у книжного шкафа — прямо на паркет, не постелив ничего. Так делала мама. Эльза помнила: мама не выносила кресел, когда читала. Стул — для допросов. Пол — для мыслей. Книги матери пахли странно — не бумагой и типографской краской, а чем-то другим. Сухими травами? Йодом? Или тем, что осталось от разрывов? Эльза не знала. Но этот запах был единственным, что связывало её с Лоттой Шварц — женщиной, которая носила её под сердцем и продолжала работать с кристаллами. Даже когда живот уже мешал наклоняться над столом. Она не боялась. Она знала, что делает. Или думала, что знает. Эльза открыла первую тетрадь — в тёмно-зелёной обложке, с потёртыми углами. Почерк матери был мелким, острым, с наклоном вправо, но иногда срывался в каракули — когда мысль обгоняла руку. «24 марта 1936. Берлин. Они называют это «шварцкристаллами». Чёрными кристаллами. Но это не кристаллы в привычном геологическом понимании. Это не кварц, не слюда, не полевой шпат. Это что-то иное. Органическое? Нет. Минеральное? Тоже нет. Они поглощают свет — не отражают, не преломляют, а именно поглощают. Как чёрные дыры в миниатюре. Я взяла образец в руки — и мои часы остановились. На двадцать минут. Отто потом сказал, что я побледнела и не дышала. Я не помню. Помню только, что внутри кристалла была пустота. Не физическая — смысловая. Как будто он съедает не только свет, но и идеи, которые рядом с ним находятся». Эльза услышала голос матери. Не в разрыве — в памяти. Тот самый, каким он был, когда Эльза лежала в колыбели, а мама сидела рядом и что-то писала, бормоча себе под нос. «…если извлечь из них жидкую фракцию... сыворотка на основе Шварцкристаллов...» Эльза перелистнула ещё несколько страниц и нашла то, что искала. Мамин почерк стал мелким, торопливым: «Сыворотка „Шварц-А“ — ускоренная регенерация тканей. Испытано на мышах. Мыши выжили. Шерсть стала чёрной, глаза светятся в темноте три недели. Побочка: агрессия, потеря ориентации в пространстве». «Сыворотка „Шварц-Б“ — временное усиление когнитивных функций. Испытуемый № 7 решил уравнение Эйнштейна за сорок секунд. Через час забыл, как его зовут». «Сыворотка „Шварц-В“ — попытка стабилизировать разрыв без носителя. Результат: разрыв открылся, но не закрылся. Пришлось эвакуировать лабораторию. Потери: три человека. Двое — в разрыве. Я не знаю, живы ли они. Я не знаю, есть ли там жизнь».       Эльза взяла другую тетрадь, подписанную как «Аномалии». Записи становились более отрывистыми, торопливыми, перемежались с зарисовками кристаллов, пещер и лесов, с записками на полях. «Брокен. Ведьмина гора. Местные говорят о «шарах света», которые появляются в тумане. Магнитные аномалии совпадают с фазой луны...» «Моравия. Пещеры, где компасы сходят с ума. Местные легенды о «подземном солнце». Я послала туда экспедицию в 1936-м. Они не вернулись...» Мама составляла карту. Не географическую — энергетическую. «Курская дуга — самый мощный узел. Я не была там, но чувствую его. Даже из Берлина. Как будто кто-то вколол Земле гигантский шприц. Тунгуска — я слышала, что там что-то упало в 1908. Не метеорит. Тоже кристалл? Но другой природы. Я не могу проверить — СССР закрыт для нас. Но если бы я могла…» Дальше — список: Брокен, Моравия, Силезия, Трансильвания. Под каждым названием — пометки: «активен», «подавлен», «исследован частично». И в конце — жирным, почти пробивающим бумагу: «КУРСК — КЛЮЧ. ЕСЛИ МЫ ПОЙМЁМ, КАК ОН РАБОТАЕТ — МЫ ПОЙМЁМ ВСЁ» Эльза взяла следующую тетрадь — более старую, с выцветшей обложкой. Внутри — не записи, а вложенные листы. Копия приказа. На бланке «Анненербе», с печатью и подписью. Эльза пробежала глазами: «Распоряжение № 47/Б. Начальнику отдела логистики. Распорядитесь, пусть пошлют авиарейс до Курской шахты. Забрать очередную партию образцов. Приоритет — крайний. Использовать транспортную эскадрилью "Ночной Орёл", если другие не доступны. Подпись: оберфюрер СС Г. Клаузен». Под текстом — чья-то приписка, сделанная от руки, другим почерком, размашистым и небрежным: «Герр Рольф, эскадрилья "Ночной Орёл"?» И ниже — ответ матери. Эльза узнала её почерк — тот же острый наклон, но более крупный, как будто мама сердилась, когда писала: «В душе не ебу, что он за птица, но чтобы летал исправно! И чтоб ящики не тряс — кристаллы хрупкие, как яйца. Если разобьёт — лично пришлю его к вам в качестве образца». Эльза не сдержалась — коротко, почти беззвучно рассмеялась. Мама. Она всегда так. Ругань — как воздух. В Рейхе не ругались разве что по радио — там требовалась дикция. В остальном — мат был нормой. Учёные, офицеры, даже женщины из высшего общества — все позволяли себе крепкие выражения. Это не считалось вульгарным. Считалось «живым языком». Эльза перелистнула дальше, мама писала теперь уже снова о магнитных аномалиях. «19 октября 1942 года. Сегодня мы нашли ещё одну аномалию. Силезия. Небольшое месторождение, но с очень высокой концентрацией. Кристаллы там — чёрные, почти непрозрачные. Они не дают разрывов. Они дают что-то другое. Я не знаю, что именно. Но я чувствую, что это опасно. Отто говорит, что я параноик. Он считает, что всё, что даёт силу — не может быть опасным по определению. Я сказала ему, что он дурак. Он обиделся. Но я права. Опасность не в том, что даёт силу. Опасность в том, кто этой силой пользуется». Папу, доктора геологических наук «Анненербе» Отто Фридриха Шварца, Эльза совершенно не помнила. Герр Клаузен однажды показал мне снимок. Мама, тёмненькая, как я. Папа — белокурый, как в «Триумфе воли». Может быть, из СС, или мама с ним сошлась по программе «Лебенсборн»? Не помню. Даже не помню, когда он умер. Мама — в 43-м, ей было сорок три, хотя выглядела она на двадцать пять... Герр Клаузен говорил что-то вскользь, но память... Дурная тётка, стерва она! Эльза углубилась в чтение, переменив позу — ноги затекли сидеть на коленях. Можно было позволить себе вольность — лечь животом на ковёр и болтать ногами, как девица на плакате. «5 декабря 1942 года. Трансильвания. Я никогда не думала, что поеду туда. Местные называют это место «Долина вампиров». Я думала, это суеверие. Но когда я увидела кристаллы — они были тёмно-красными, почти алыми, — я поняла, что суеверия иногда имеют основания. Они не дают разрывов. Они не дают видений. Они дают... жажду. Я не знаю, как объяснить. Когда я держала один из них в руке, я чувствовала, как кровь начинает быстрее бежать по венам. Как мысли становятся острее. Как будто я могла бы... съесть мир. Я быстро убрала его. И больше не брала в руки». Эльза закрыла глаза на секунду. Трансильвания. Вампиры. И мама, которая не побоялась туда поехать. Она была смелой. Слишком смелой.       В следующей тетради — дневник, который мама вела, когда ждала Эльзу. Первая запись — 1937 год. «Я работаю с кристаллами уже четвёртый месяц. И — да, я беременна. Отто говорит, что я сошла с ума. Что кристаллы могут повлиять на плод. Я отвечаю: они влияют на всё. Но если я перестану работать — я сойду с ума быстрее, чем он успеет меня запереть!» Эльза читала дальше. Мама описывала свои ощущения — как кристаллы «отзываются» на её состояние, как меняется их свечение, когда она гладит живот. Как она чувствует, что внутри неё растёт не просто ребёнок, а что-то большее. «26 ноября 1937. Я провела эксперимент. Взяла маленький осколок — размером с ноготь — и держала его над животом. Кристалл начал светиться. Не фиолетово, как обычно — а тёплым, золотистым светом. Как будто он узнал её. Или она узнала его. Я не знаю, правильно ли я делаю. Но я знаю, что должна». Эльза закрыла глаза. Она знала. Она знала, что я буду такой. Она готовила меня. С самого начала. Дальше — гипотеза. Мать писала её почти как научную статью, но с личными комментариями. «Теория "Хартланд" — сердце Евразии — всегда была политической. Но если посмотреть на неё с точки зрения геологии... Тунгуска, Сибирь. Я никогда там не была — Рейх теперь не пускает гражданских в те зоны. Но я читала отчёты. Взрыв 1908 года. Магнитная аномалия. И… чёрные камни, которые нашли в окрестностях через двадцать лет. Совпадение? Не думаю» Эльза задержалась на этом месте. _Тунгуска. Взрыв. Кристаллы._ Мама писала дальше: «Я думаю, что эти места — узлы. Точки пересечения реальностей. Курск — самый крупный из известных. Но не единственный. Есть гипотеза, что они образуют сеть. Как нервная система. И если это так… то где-то есть центр. Сердце...» Внизу страницы — карандашная пометка, сделанная позже, другим почерком (возможно, отца?): «Хартланд. Евразийский центр. Если кристаллы — это «нервная система» планеты, то центр находится где-то в глубине континента. За Уралом. Там, куда мы не можем добраться...» Мама ответила под этим: «Тогда нам нужно найти способ добраться».       Эльза открыла последнюю тетрадь — самую тонкую, почти пустую. Последние записи. Почерк был уже не таким ровным — буквы дрожали. «15 сентября 1943. Я видела. Я заглянула слишком глубоко. За разрывом — не миры. Там — бесконечность. И она смотрит на нас. Она ждёт. Кристаллы — не инструменты. Они — глаза. Глаза того, что находится по ту сторону. Мы не используем их. Мы позволяем им использовать нас. Я должна остановиться. Но я не могу. Потому что если я остановлюсь — я никогда не узнаю, что там». Запись обрывалась. Следующая страница была пустой. Эльза сидела на полу, сжимая тетрадь в руках. Внутри неё что-то росло — не страх, а твёрдая, холодная решимость. Она увидела слишком много. И это её убило. Но я — не она. Я не остановлюсь. Я пойду дальше. Я открою все разрывы. И тогда я увижу то, что она не успела. Она аккуратно положила тетради обратно на полку. Встала. Поправила галстук — он сбился, пока она сидела на полу. Подошла к зеркалу. В отражении — она. Та же, что и утром. Но теперь в глазах было что-то новое. Твёрдое. Холодное. Идеальное. Я — не она. Я — лучше. Я — та, кто сделает мир правильным. Эльза улыбнулась своему отражению. Тонко. Почти незаметно. И пошла к столу — за новым чертежом идеального города.       Эрна вошла с подносом ровно в три часа дня. Без стука — как всегда. Она умела появляться бесшумно, почти как тень, но сегодня Эльза слышала её шаги за секунду до того, как дверь открылась. Слишком много мыслей — они делали слух острее. — Обед, фройляйн. Эрна поставила поднос на столик. Сегодня: суп-пюре из зелёного горошка, отбивная с картофельным пюре, компот из сухофруктов. Всё — как по расписанию. Ничего лишнего. Эльза не сразу подошла к столу. Она стояла у книжного шкафа, спиной к двери, и перелистывала одну из тетрадей матери. Не читала — просто держала в руках. — Эрна, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты родом из Хартланда? Эрна замерла на мгновение. Едва заметно, но Эльза уловила это — как дрогнули плечи, как пальцы на мгновение сжали край передника. — Я… из Восточных территорий, фройляйн. Из рейхскомиссариата Украина. — Значит, Хартланд, — Эльза наконец повернулась. — Я права? Эрна молчала. Её лицо ничего не выражало — привычная маска прислуги, которая знает своё место. Но Эльза видела: за маской — что-то другое. Напряжение. Или страх. — Не бойся, — сказала Эльза мягко. — Я просто хочу понять. Мне всегда говорили, что Восточные территории — это пустыня. Там только грязь, нищета и неразвитые народы. Но моя мама… она писала иначе. Она писала, что Хартланд — это бывшая Россия. Что там были города, университеты, заводы. Что там жили миллионы людей. До того, как Рейх пришёл. Эрна сглотнула. Эльза заметила, как дрогнул кадык на её сухой, жилистой шее. — Фройляйн… я не знаю, что вам говорили. Но я… я простая служанка. Я не разбираюсь в политике. — Я не про политику, — Эльза сделала шаг вперёд. — Я про людей. Ты видела там настоящих людей? Или только то, что показывают в кинохронике? Эрна молчала слишком долго. Эльза терпеливо ждала. — Там… — Эрна запнулась. — Там были люди, фройляйн. Обычные люди. Дети. Старики. Крестьяне. Инженеры. Врачи. Моя мама была учительницей. Она преподавала немецкий язык. Ещё до войны. — И что с ней стало? Эрна опустила взгляд. Её руки, сложенные на переднике, слегка дрожали. — Её… забрали, фройляйн. В 1943-м. Сказали, что она — интеллигентка, а интеллигенция — это враг народа. Я не знаю, что с ней. Я сбежала. Пришла в Рейх. Мне дали работу. Эльза смотрела на неё. Внутри неё что-то дрогнуло — не жалость, не сочувствие. Что-то другое. Любопытство. Проверка. Она говорит правду? Или говорит то, что от неё хотят услышать? — А остарбайтеры, — сказала Эльза ровно. — Их правда… рисуют как тупых и диких. Это так? Эрна подняла глаза. В них мелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, страх. — Фройляйн, я не могу… — Ты можешь, — перебила Эльза. — Ты можешь сказать мне правду. Я не донесу. Я просто хочу знать. Реально ли эти остарбайтеры так тупы, как их малюют в пропаганде? Или это ложь? Эрна молчала долго. Так долго, что Эльза уже почти решила, что ответа не будет. Но потом Эрна сделала маленький шаг вперёд — почти незаметный — и тихо сказала: — Нет, фройляйн. Они не тупы. Они — такие же, как все. Когда они приезжают в Рейх, они — потеряны. Они не знают языка, не знают обычаев. Их заставляют работать на заводах, в полях, в домах. Им не дают учиться. Им не дают говорить на родном языке. Но если дать им шанс… они учатся быстро. Очень быстро. Эльза внимательно слушала. Она не перебивала, не уточняла. Просто смотрела на Эрну и запоминала каждое слово. — Ты видела это, — сказала она наконец. — Ты видела их. И ты знаешь, что они — не враги. Эрна не ответила. Только опустила голову. — Спасибо, Эрна, — сказала Эльза тихо. — Ты можешь идти. Эрна кивнула и быстро вышла — быстрее, чем обычно. Дверь закрылась с мягким щелчком. Эльза осталась одна. Она села за стол, взяла ложку. Посмотрела на суп. Потом отложила ложку и взяла тетрадь матери. Хартланд. Бывшая Россия. Расчленённая на рейхскомиссариаты и неуправляемую Сибирь. Дальний Восток отошёл к Японии. Она провела пальцем по карте, которую мама нарисовала на полях. Границы — кривые, но точные. Рейх — от Атлантики до Урала. Дальше — серая зона. Сибирь. Неподконтрольная. Непокорённая. Мама писала, что Сибирь — это не просто пустошь. Там есть люди. И кристаллы. Много кристаллов. Тунгуска, например. Она не могла туда попасть, но она чувствовала их — даже через границу. Она была умнее всех. И она знала, что мир не чёрно-белый. Что люди не делятся на «правильных» и «неправильных». Что есть только те, кто понимает — и те, кто не хочет понимать. Она снова взяла ложку. Начала есть суп — медленно, задумчиво. Я сделаю мир правильным. Но сначала я должна понять, какой он — настоящий. А не тот, который мне показывают.       После обеда — ровно в шестнадцать ноль-ноль — в комнату вошла мадам Хайнт. Без стука. Без предупреждения. Просто открылась дверь, и она стояла на пороге — прямая, как клинок. Светлые волосы, стриженные пажом — ровно до плеч, без единой пряди, которая могла бы упасть на лицо. Форма: тёмно-серая, с высоким воротником, приталенная до неприличия — французский крой, вишистская элегантность, которая делала даже надзирательницу концлагеря похожей на манекен из дорогого журнала. На груди — значок, но Эльза не разглядела, какой. Неважно. Значок — это просто нашивка. Важно то, что под ней. Мадам Хайнт вошла, закрыла дверь и остановилась в центре комнаты, сложив руки за спиной. Эльза сидела за столом — карандаш в руке, чертёж перед ней. Она не поднялась. Не отложила карандаш. Только подняла глаза. — Фройляйн Шварц, — голос мадам Хайнт был низким, ровным, без интонаций. — Мне доложили, что вы провоцировали прислугу. — Провоцировала? — Эльза наклонила голову, как будто обдумывая слово. — Я просто спросила, откуда она. И что она думает о Хартланде. Это провокация? — Вы спросили её, настоящие ли остарбайтеры такие тупые, как их показывают в кино. — Мадам Хайнт не повысила голоса. — Это провокация. — Я проверяла, — сказала Эльза спокойно. — Она арийка. Я знаю это уже полгода. У неё правильный разрез глаз, правильный овал лица, правильный цвет волос. И она говорит по-немецки без акцента — когда не притворяется. Зачем ей нашивка «OST»? Чтобы я думала, что она — тупая восточная рабочая сила? Или чтобы кто-то другой так думал? Мадам Хайнт молчала. Её лицо оставалось непроницаемым, но Эльза заметила, как чуть дрогнул уголок её рта. Она удивлена. Или — раздражена. Или — заинтересована. С ней трудно понять. — Вы умнее, чем кажетесь, — сказала мадам Хайнт наконец. — Я не кажусь, — ответила Эльза, возвращаясь к чертежу. — Я есть. И я не люблю, когда меня проверяют. Лучше я буду проверять сама. Мадам Хайнт сделала шаг вперёд. Подошла к столу. Посмотрела на чертёж — идеальный город, прямые линии, высокие башни. Эльза не убрала его. Ей нечего было скрывать. — Вы знаете, кто я, — сказала мадам Хайнт. Это не был вопрос. — Бывшая надзирательница женского концентрационного лагеря, — сказала Эльза, не поднимая глаз. — Рейхскомиссариат Остланд, 1942-1944. Потом — перевод в «Анненербе». Потом — в Орден «Омега». Ваше настоящее имя — Хельма Хайнт, но вы используете мадам, потому что это звучит более... европейски. — Вы читали моё досье. — Я читаю всё, что мне дают. И то, что не дают, — тоже. Мадам Хайнт снова замолчала. Эльза наконец подняла голову и посмотрела ей прямо в глаза. Они были светлыми, почти прозрачными, как у человека, который давно перестал чувствовать что-либо, кроме холода. — Я не боюсь вас, мадам Хайнт, — сказала Эльза. — Я не боюсь никого. Потому что я знаю, что стану сильнее всех. Мадам Хайнт чуть наклонила голову. В её взгляде мелькнуло что-то — не страх, не гнев, а скорее любопытство. Как у коллекционера, который увидел редкий экспонат. — Хорошо, — сказала она. — Тогда пройдём в особый блок. Там и посмотрим, насколько вы сильны на самом деле. Она развернулась и направилась к двери. Не оглянулась. Не сказала «следуйте за мной». Просто пошла, зная, что Эльза пойдёт следом. Эльза встала. Поправила галстук. Проверила, ровно ли лежит воротник блузы. Взяла с собой блокнот и карандаш — на случай, если во время теста появятся идеи. Особый блок. Это там, где я впервые открыла разрыв в детстве. Там, где я ослепла. Там, где я поняла, что могу больше, чем просто видеть. Она вышла за мадам Хайнт в коридор. Дверь закрылась за ними с мягким, почти ласковым щелчком.       Коридоры комплекса «Валькирия-7» были длинными, стерильными, с бетонными стенами и лампами дневного света, которые гудели на одной ноте. Эльза шла за мадам Хайнт, считая шаги. Семьдесят два до поворота. Ещё сорок три до лестницы. Три пролёта вниз. Я знаю этот путь. Она знала его наизусть. С пяти лет. Каждый раз, когда её вели в «особый блок», она считала шаги. Это помогало не думать о том, что будет дальше. Мадам Хайнт шла впереди, не оборачиваясь. Её шаги были бесшумными — как у кошки, которая всегда знает, куда идёт. Эльза смотрела на её спину — идеально прямую, как у солдата на параде. Она никогда не сутулится. Даже когда одна. Даже когда думает, что никто не видит. Они дошли до тяжёлой металлической двери в конце коридора. Мадам Хайнт приложила ладонь к сканеру — короткий сигнал, щелчок, и дверь открылась. За ней — ещё один коридор. Уже не бетонный — стальной. С влажным, холодным воздухом, который пах озоном и металлом. Особый блок. Эльза вошла внутрь, и дверь закрылась за ней с глухим, тяжёлым звуком. Я знаю это место. Я знаю этот запах. Я знаю эти стены. Но каждый раз — как в первый раз. Она сделала глубокий вдох и пошла вперёд, к центру зала, где её уже ждали.