Глава 3. В гости к Гансу, или Как вооружиться посерьёзнее

      Осень в Рейхштадте после праздников была как похмелье после хорошей пьянки: всё ещё гудит, но уже не так весело, и голова слегка раскалывается от тишины. Дирижабли теперь не орали сиренами, а плыли важно, как сытые киты, и листовки больше не сыпались — их заменили рекламные плакаты для новейших пылесосов «Фолькс-Штаубзаугер». Город возвращался в свою колею: люди ходили на работу, дети в школы, а по двадцатиполосным автобанам сновали машины с номерными знаками, которые говорили о статусе, а не о празднике. Макс Рольф стоял в очереди в ту самую лавку на окраине аэродромного квартала. За прилавком, как всегда, парила продавщица — блондинка с лицом, которое Макс про себя называл «перекисленным раствором Марлены Дитрих». Вокруг неё толпились покупатели, но сегодня было спокойнее: никто не орал про победу, не толкался, не требовал сдачи мелочью. Просто обычный рабочий день. — Герр Рольф, вы опять за своим набором? — крикнула она через головы, заметив его. — Сегодня есть свежий хлеб! Прямо из печи, тёплый! — Хлеб — это хорошо, — кивнул Макс, подходя к прилавку. — Но мне ещё батарейки. И сигареты, само собой. И шнапс, чтобы жизнь казалась не такой унылой. — Шнапс есть, — она ловко выставила на прилавок бутылку без этикетки, пару пачек «Юнион» и две цинковые батарейки. — Батарейки — последние. Завтра жди новых. — Рад, что у тебя всё под контролем, — Макс сунул покупки в сумку и расплатился мелкими монетами. — Праздники прошли, можно выдохнуть. — Ага, — она улыбнулась. — Теперь обычная рутина. Дети в школу, мужчины на работу. И никаких перекрытий улиц, слава богу. В прошлую неделю я чуть не опоздала на смену из-за парада. — Хельга, — кивнул Макс, подходя к прилавку. — Ты сегодня сияешь, как новый дирижабль. Прямо глаза режет. — Ой, да что вы! — она махнула рукой, но было видно — комплимент принят. — Просто праздники кончились, а жизнь продолжается. — Она чуть наклонилась через прилавок, понижая голос: — У меня вчера сын из школы пришёл. Говорит, они теперь будут изучать основы воздушной тактики. Представляете? Ему двенадцать! — Отличный возраст, чтобы учиться сбивать врагов, — сказал Макс с абсолютно серьёзным лицом. — Мой папка, когда мне было двенадцать, вручил гаечный ключ и сказал: «Сын, либо ты чинишь мотор, либо я тебя в него засуну». Я выбрал первое. Хельга рассмеялась — звонко, искренне. — Ах, герр Рольф, вы такой… такой… Макс хмыкнул. Такой... Какой есть. Рутина. Да, это хорошо. Только когда ты в рутине, начинаешь скучать по адреналину. А когда скучаешь — начинаешь искать приключения на свою задницу. Он вышел из лавки, прикурил сигарету и направился по улице, поглядывая на небо. Погода — норм. Туман, но не противный. Дирижабли плывут. Жизнь течёт. И, на секунду задержавшись у витрины с газетами, взял свежий номер «Reichsanzeiger». — Новости, герр Рольф? — продавщица, фрау Марта, усмехнулась. — Там всё одно и то же. Фюрер гениален, враги в панике, урожай выше нормы. — Я беру ради колонки светской хроники, — Макс подмигнул. — Люблю смотреть, как партийные бонзы женятся и разводятся. Он развернул газету прямо на ходу. Пахло свежей типографской краской. На первой полосе — портрет Гиммлера в новом мундире. «Вчера в резиденции обер-президента Кроненхайта состоялся торжественный приём по случаю пятнадцатилетия окончательной победы. Среди почётных гостей — рейхсмаршал Герман Гёринг, который прибыл в новом парадном «Мерседесе» с личным шофёром и двумя адъютантами. Гёринг, как всегда, был в чёрном мундире и при всех регалиях. Он долго беседовал с доктором Гёббельсом, который, несмотря на недомогание, выглядел бодро и остроумно. Также присутствовал глава РСХА Эрнст Кальтенбруннер, который, по слухам, вёл закрытые переговоры с представителями японской делегации. На приёме обсуждались новые проекты по благоустройству Рейхштадта и укреплению союзнических связей с Кёдайто и Виа Нувола. Гёринг отметил, что «наша культура должна быть везде, где ступает нога арийца», после чего предложил тост за вечность Рейха». Макс хмыкнул. «Вечность Рейха». Сказал бы он это, если бы видел, что творится на Восточных территориях. Или если бы ему показали те фотографии, что Лис тащил через границу. Он перевернул страницу. Дальше шли новости из Италии — что-то про дуче и новые соглашения, но Макс не стал вчитываться. Зато взглядом зацепился за колонку внизу — «Объявления и частные предложения». Там были: «Продаётся старый «Хорьх», 1949 год, торг уместен». «Мастерская по ремонту часов, Кроненхайт, 3-й этаж, спросить Ганса». «Ищу компаньона для поездки в Мюнхен». Он свернул газету и сунул её под мышку. Ёбаный быт. Люди живут. Покупают машины. Ремонтируют часы. А я сижу тут с пакетом бакалеи и думаю, когда меня в очередной раз попросят вывезти какого-нибудь Лиса с его чёрными камнями. — Сколько с меня? — Марку двадцать, — сказала продавщица, принимая деньги. — Но вы, я вижу, идёте мимо «Мерседеса» на углу? — А что там? — Там какой-то важный тип стоит, ждёт кого-то. С шофёром. — она хихикнула. — Я бы на вашем месте не глазела. Вдруг это гестапо? Макс хмыкнул и взял пакет. — Если гестапо — значит, у них есть работа. А у меня — тушёнка. Кто из нас счастливее? Он вышел на улицу, закурил. Ветер хлестнул по лицу, принёс запах дыма и бензина. Он пошёл в сторону ангаров, но на углу действительно стоял чёрный «Мерседес» с затемнёнными стёклами. Рядом, опираясь на капот, курил водитель в форме СС. Макс не замедлил шага. Просто шёл, поглядывая на газету, как будто читал на ходу. Когда он проходил мимо машины, он услышал, как водитель сказал что-то по рации. — «Исаев прошёл мимо Кирова. Киров прошёл мимо Исаева. Каждый подумал о своём». Макс невольно понизил голос, копируя тот самый, бессмертный закадровый голос из «Шестнадцати мгновений зимы». Он и сам не заметил, как втянулся. Даже мысленно достроил кадр: чёрно-белый, Штирлиц-Исаев в шинели, снег, Кремль. А здесь — Рейхштадт, «Мерседес», шофёр с газетой и он, Макс Рольф, с пакетом бакалеи и секретными документами в башке. Шофёр, услышав странный голос, поднял голову и уставился на Макса с лёгким недоумением. Макс, не сбавляя шага, одарил его самым невинным взглядом, на какой был способен, и сделал вид, что ничего не произошло. — Извините, — сказал он, проходя мимо. — Привычка. Иногда радио играет слишком громко. Шофёр хмыкнул и вернулся к своей газете. А Макс свернул за угол и ускорил шаг, чувствуя, как внутри распускается странное, почти мальчишеское удовольствие. Макс притормозил у поворотах к своему ангару и перечитал короткую заметку на второй полосе: «ХАРТЛАНД — БУДУЩЕЕ ВОСТОЧНЫХ ТЕРРИТОРИЙ» В рамках программы «Новая жизнь» в восточных рейхскомиссариатах ведётся активное освоение земель, которые когда-то принадлежали России. По словам представителей Главного управления по делам расы и поселения, к 1960 году на территории от Урала до Кавказа будут построены новые города, а численность коренного населения будет сокращена до минимума. «Хартланд — это не просто географическое понятие, — заявил обергруппенфюрер Грефе. — Это концепция новой цивилизации, которая придёт на смену старой. Мы строим не просто поселения — мы создаём будущее».       Уже дома, в ангаре, Макс отложил газету, взял картошку, начал чистить. Нож ходил ровно, по привычке — как-никак довоенная солдатская сноровка. Тишина, покой. Только радио шипит. И где-то там, в эфире, моя радиограмма. Или её уже нет. — Завтра, — сказал он картошке. — Завтра я решу, что делать. А сегодня — жрать и спать. Он включил приёмник на «Шестнадцать мгновений», подождал, пока зазвучит заставка, и принялся жарить картошку. Запах масла поплыл по ангару, смешиваясь с запахом табака и машинного масла. Жизнь. Настоящая. С картошкой, газетой и дурацким сериалом. Как в 43-м...

***

      Апрель 1943-го. Где-то над Балтикой. Ночь. «Юнкерс-52» трясло так, будто он летел не по воздуху, а по булыжной мостовой. Макс сидел за штурвалом, сжимая его так, что костяшки побелели. Правый мотор кашлял, дымил, и запах горелого масла забивал даже запах первитина, который он разжевал полчаса назад. Таблетка — маленькая, белая, с крестом посередине, — уже начала действовать: мир стал чётче, время замедлилось, а страх ушёл куда-то вглубь, оставив только холодную, ясную решимость. — Чёрт, — пробормотал он, глядя на приборы. — Высота — двести. Скорость — сто сорок. Мотор — дохнет. Внизу — вода. Пиздец. Он был один. Эскорт из двух «Мессеров» отстал ещё час назад, когда они попали в зону ПВО. Макс тогда подумал: «Ну, ребята, спасибо за компанию, дальше я сам». И теперь сам — над ледяным морем, с грузом, который нельзя было потерять. Ящики. Чёрные. Тяжёлые. Он не знал, что внутри, но знал, что если они утонут — его расстреляют. Или хуже — отправят в лагерь, где он будет рассказывать, как именно утопил очередную «вундервафлю». — Ну нахер, — сказал он сам себе. — Я не для того выжил в этой войне, чтобы сдохнуть от глупости. Он начал снижаться. Медленно, осторожно, выравнивая крен. Правое крыло тянуло вниз, и он чувствовал, как самолёт сопротивляется, как металл стонет от нагрузки. Вода под ним была чёрной, гладкой, как зеркало. И в этом зеркале отражались звёзды — миллионы маленьких точек, которые смотрели на него и ждали. Если я сейчас не выровняю. то уйду на дно вместе с грузом. И меня найдут через сто лет. Если найдут... Он взял штурвал обеими руками и потянул на себя. Самолёт вздрогнул, клюнул носом, но выровнялся. Макс выдохнул — воздух вырвался из лёгких вместе с потом и страхом, который первитин только приглушил, но не убрал. — Так, — сказал он. — Теперь главное — не проебаться с посадкой. Он видел берег. Тёмная полоса впереди — метров пятьсот, не больше. «Юнкерс» шёл на бреющем, и Макс знал: если он сейчас коснётся воды, то либо выкатится на берег, либо перевернётся и утонет. Третьего не дано. Он выпустил шасси. Металл заскрежетал, и в этот момент правый мотор чихнул в последний раз и заглох. Самолёт резко накренился, и Макс почувствовал, как его вдавило в кресло. — ДАВАЙ, СУКА! — заорал он, дёргая штурвал вверх. — ДАВАЙ! НЕ СДОХНИ! «Юнкерс» клюнул носом, и в этот момент Макс понял: он не выровняет. Он слишком низко, слишком быстро, и моторов осталось только два — левый и центральный, которые уже работали на пределе. Он ударился о воду. Не мягко, не плавно. Он просто врезался в чёрную гладь, как бетонный блок, и мир взорвался шумом, пеной и болью. Его швырнуло вперёд, ремень безопасности впился в плечи, и он на мгновение потерял сознание. Когда он очнулся, вода уже заливала кабину. Холодная, солёная, она поднималась по ногам, добираясь до колен. Макс дёрнул ремень, вывалился из кресла, и, хватая ртом воздух, начал пробиваться к выходу. Он выбрался наружу, когда самолёт уже уходил под воду. Хвост торчал из моря, как чёрный палец, обвиняя небо. Макс плыл к берегу — до него было метров двести, но он почти не чувствовал холода. Первитин всё ещё держал, и в голове пульсировала одна мысль: «Я жив. Я жив, блядь!» Он вылез на песок, лёг на спину и уставился в небо. Там, на высоте, кружили «Мессеры» — эскорт, который наконец-то решил вернуться. Они видели, как он упал. И они знали, что груз потерян. — Ну и хер с ним, — прошептал Макс, глядя на звёзды. — Я жив. А ящики... хер с ними тоже. Он засмеялся. Громко, истерично, захлёбываясь смехом и солёной водой. А потом его вырвало — первитин, адреналин, страх и облегчение вышли наружу вместе с желчью и остатками ужина. На берегу его нашли через два часа. Полуживого, обгоревшего, но живого. И когда его везли в госпиталь, он думал только об одном. Я хочу ещё. Я хочу почувствовать это снова. Эту грань, этот край, это мгновение, когда ты держишь смерть за яйца, а она смотрит на тебя и говорит: «Ну давай, попробуй!»

***

      Утро следующего дня было серым, мокрым и пахло прелой листвой. Макс вышел из ангара, зевнул, почесал затылок и направился к почтовому ящику, прикрученному к ржавой трубе у входа. Пневмопочта. Эта хрень щас везде — в каждом доме, в каждой конторе, даже в Богом забытых ангарах на окраине. Имперская почтовая служба работает как часы. Иногда — как бомба замедленного действия. Макс открыл ящик. Внутри лежал конверт. Белый, плотный, с чёрным орлом на обороте. Без марки. Без обратного адреса. Только его имя, напечатанное на машинке: «Герр Макс Рольф, ангар № 7, аэродромный квартал, Рейхштадт». Макс взял конверт, повертел в руках. Официальная херня. Печать РСХА. Бумага — не простая, с водяными знаками. Откуда? Он разорвал конверт, достал листок. Аккуратный машинописный текст, без единой помарки: «Главное управление имперской безопасности Отдел регистрации и наблюдения Рейхштадт, Принц-Альбрехт-штрассе, 8» «Уважаемый герр Рольф! В ходе планового мониторинга общественного порядка и состояния психического здоровья ветеранов Люфтваффе было зафиксировано ваше публичное высказывание 3 октября с.г. у дома №14 по Кайзер-аллее. Вы процитировали: «Исаев прошёл мимо Кирова. Киров прошёл мимо Исаева. Каждый подумал о своём». Учитывая ваш статус участника боевых действий и заслуги перед Рейхом, мы решили не применять меры административного характера, а предложить вам добровольное медицинское обследование в специализированном центре для ветеранов. Просим вас явиться 6 октября в 10:00 по адресу: Вильгельм-штрассе, 67 (вход со стороны парка), для прохождения психологической беседы. В случае неявки мы будем вынуждены направить к вам санитарный патруль для принудительной доставки. Мы надеемся на ваше понимание и сотрудничество. С уважением, Оберштурмбаннфюрер Г. Мюллер Начальник отдела психологического наблюдения». Макс перечитал письмо дважды. Потом ещё раз. Потом медленно сложил листок, сунул в карман и закурил. — Исаев... ёбаный в рот, — сказал он пустому двору. — Ну конечно. Кто ж ещё? Это я, мать вашу, виноват, что у меня голос такой постановочный! И шофёр этот... сидел в «Мерседесе», слышал, как я себе под нос бормочу, и всё доложил. Ветеран, ас Люфтваффе, а тут — сам с собой разговаривает, цитирует сериал, да ещё и на улице. Пиздец. Он потушил окурок и уставился в серое небо. Неявка? Санитарный патруль? Ага, щас. Я явлюсь. Потому что если не явлюсь — они приедут сюда, увидят «Юнкерс», радиостанцию, и начнут задавать вопросы, на которые у меня нет ответов. Или есть, но я не хочу их давать. Так что... небольшая прогулка на Вильгельм-штрассе. Как раз с утра, пока город не проснулся. Он вернулся в ангар, закрыл дверь, подошёл к ящику с инструментами. Достал чистую рубашку — белую, с отутюженными манжетами. Надел её. Потом — тёмный пиджак, который висел на гвозде уже полгода. Начистил ботинки до такого блеска, что в них можно было смотреться. Надел старую фуражку — ту самую, с проколотой кокардой, которую он носил ещё в эскадрилье. Она была потёртой, но придавала солидности. — Ну вот, Макс, — сказал он своему отражению в стекле шкафа. — Сейчас пойдём на приём к психиатру. Ветеран, ас, герой Рейха... идёт к врачу, потому что у него сорвало башню от «Шестнадцати мгновений зимы». Вот это новость для утренней газеты: «Лётчик цитирует Исаева в ЦЕНТРЕ РЕЙХШТАДТА!» Он надел пальто, проверил карманы. Документы — на месте. Деньги — мелочь. Оружие — не брать. Нельзя идти с оружием в гестапо. Даже если они сами пригласили. Хотя они и не знают, что у меня есть этот пистолет. Но лучше не рисковать. Буду выглядеть как примерный гражданин, который пришёл на обследование. Он вышел из ангара, запер дверь и зашагал в сторону центра. По пути прикурил новую сигарету, выдохнул дым. — Ну и херня, — пробормотал он. — Сегодня я иду к психиатру из-за Исаева. А завтра меня, может быть, возьмут в Сопротивление и посадят в камеру за то, что я перевозил каких-то французских крыс. Хороша жизнь. Не жизнь, а сплошное приключение. Он дошёл до Вильгельм-штрассе, нашёл дом 67. Вход со стороны парка — маленькая дверь, за которой — длинный коридор и запах казённой бумаги и дезинфекции. Макс вошёл, сел на стул в приёмной, закинул ногу на ногу и стал ждать. Секретарша, молоденькая девушка с очками и значком «Гитлерюгенд» на вороте, посмотрела на него с любопытством. — Вы герр Рольф? — Он самый. — Проходите, вас уже ждут. Макс встал, поправил пиджак и направился в кабинет. Ну, посмотрим, что там за специалисты сидят. Может, и правда проверят мою голову на наличие «предательских мыслей». Или просто скажут: «Вы здоровы, идите домой». Он открыл дверь и шагнул внутрь. Лады. Поехали.       Кабинет был просторным. Не тот стандартный, залитый мертвенным светом подвал гестапо, который Макс рисовал в своём воображении, пока шёл сюда. Скорее, приёмная дорогого врача, к которому ходят по знакомству, а не по направлению. Высокие потолки, массивный письменный стол из тёмного дерева, кожаное кресло, мягкий свет от настольной лампы с зелёным абажуром. Почти уютно. За столом сидел человек в штатском. «Герр доктор» Вебер — так он представился. Сухой, аккуратный, глядел из-под тонкой оправы. На столе перед ним лежала тонкая папка. «Исаев вошёл в кабинет Кирова. Киров посмотрел на него поверх очков и сказал: "Садитесь, Исаев. У нас есть время". Исаев сел. Он знал, что времени у них нет. И у Кирова, и у него». — Герр Рольф. Благодарю, что нашли время посетить нас. Присаживайтесь. Макс опустился в кресло напротив стола. Кожа под ним была холодной. Он перевёл взгляд на папку. — Я, честно говоря, удивлён, что вы так оперативно отреагировали на мой… э… разговор с самим собой. Вебер чуть приподнял уголки губ. — Это профилактическая беседа. Мы заботимся о ветеранах. О наших героях. «Герой» — это слово в его устах прозвучало как диагноз. Макс внутренне усмехнулся. — Ну, если так, то я спокоен. Я, знаете ли, всегда был за профилактику. Вебер кивнул, открыл папку. Внутри неё лежали несколько листов. Первый — это была личная карточка, стандартный бланк с фотографией, заполненный ещё при поступлении на службу. Второй — явно досье, собранное позже. Макс заметил на его полях пометки, сделанные разным почерком. Он знал эту игру. Ему предстояло пройти проверку на чистоту, а всё, что он скажет, будет сравниваться с тем, что уже записано в этой папке. — Мы должны убедиться, что в вашем деле нет ошибок, герр Рольф. — Вебер взял карточку. — Бюрократия, знаете ли. Сверяем данные с досье. Начнём с внешности. Так, для протокола. Он прокашлялся и начал зачитывать: — «Рост — сто восемьдесят три сантиметра. Телосложение — атлетическое, склонность к сутулости. Волосы — тёмно-русые, прямые, зачёсаны назад. Глаза — серо-голубые. Нос — прямой, с лёгкой горбинкой. Черты лица — резкие, скулы высокие, подбородок волевой. Особые приметы — шрам на левой брови, татуировка в области левого подреберья». — Он поднял взгляд на Макса. — Всё верно? — Всё точно, герр доктор, — кивнул Макс. — Даже сутулость на месте. Ничего не перепутали. Вебер скользнул взглядом по второй странице. — Теперь перейдём к соответствию расовым стандартам. Запись из вашей картотеки, сделанная в 1935 году. «Образец представляет собой ярко выраженный нордический тип, соответствующий высшим стандартам расовой гигиены. Пропорции тела близки к идеальным, что подтверждает отсутствие дегенеративных примесей». Макс выдержал паузу. Он отлично помнил эти «экспертизы». Бумажки, которые решали, имеешь ли ты право на жизнь или на карьеру. — Ага, — сказал он. — «Нордический тип». Я, знаете, всегда считал, что это просто повод не платить за стрижку. А оно вон как. Вебер улыбнулся. — Продолжим. Следующий раздел — психическое здоровье. В вашей карточке есть отметка о прохождении обязательного тестирования в 1938 году. «Исаев знал: Киров проверяет не его здоровье. Он проверяет, насколько хорошо Исаев умеет врать. Исаев умел врать хорошо». — Я помню. Нас тогда гоняли по всяким методикам. Тест Роршаха, что ли? — Макс постарался придать голосу лёгкую рассеянность. — Совершенно верно. Оценка по шкале «Векслер-Белльвю» — «стабилен», — Вебер посмотрел на Макса поверх очков. — Насколько вы помните свою тогдашнюю реакцию на, скажем, пятна? — Ну, я тогда сказал, что вижу бабочек, а если пятно было похоже на Хакенкройц, я видел Хакенкройц. Знаете, карьерный рост. — Макс позволил себе лёгкую, почти мальчишескую улыбку. — Похвально. — Вебер сделал пометку в досье. — Теперь — более свежие данные. Вчера вы были замечены у Кайзер-аллее. Вы стояли у припаркованного «Мерседеса» и вели монолог, в котором упомянули некоего «Исаева» и «Кирова». Ваш... э... диалог был расценен как странный. Позвольте спросить: вы часто разговариваете сами с собой? Макс сделал вид, что задумался. — Зависит от того, как на меня посмотреть. Если я один — то иногда, чтобы проверить, не оглох ли я. В небе, знаете ли, шумно. А так... — он пожал плечами. — Привычка. У пилотов бывает. Особенно у старых. Мы все немного не от мира сего. «Исаев знал, что этот разговор — ловушка. Каждое слово записывается. Каждая пауза анализируется. Он должен был говорить ровно, спокойно, с лёгкой, понятной им иронией». Вебер чуть наклонил голову, будто запоминая его ответ. Затем перевернул страницу в досье. Там, мелким, нервным почерком, было приписано что-то от руки. Возможно, вердикт того самого шофёра: «Ветеран, ас Люфтваффе, проявляет признаки посттравматического стресса. Склонен к иронии и цитированию пропагандистских материалов. Рекомендовано наблюдение». Макс знал, что Гестапо умеет делать выводы. — Привычка, — повторил Вебер. — Хорошо. Тогда вы не будете против ещё одного небольшого теста? — Я всегда за, герр доктор. Вебер открыл ящик стола и достал лист с напечатанным текстом. Сверху красовался чёрный орёл и надпись: «Тест на умственную пригодность и лояльность (версия 3.4)». — Вопросы простые. Ответьте, не задумываясь. — Он начал читать: — «Если бы вы увидели, как ваш сосед прячет у себя дома еврейскую литературу, что бы вы сделали?» _«Киров смотрел на Исаева и ждал. Исаев знал, что правильный ответ — это тот, который убьёт соседа, но сохранит его самого. Исаев выбрал третий путь»._ — Я бы спросил, может, он хочет сдать её в макулатуру, — Макс улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка была достаточно тупой и безобидной. — Польза для экономики, знаете ли. Бумага всегда нужна. Вебер не моргнул. Записал что-то. — Вопрос второй: «Вы считаете, что у великого Рейха есть враги?» — Конечно, — легко ответил Макс. — Враги есть у всех. Даже у нас с вами сейчас есть враг, герр доктор. Например, бюрократия. Она заставляет ветеранов проходить психологические тесты вместо того, чтобы дать им возможность спокойно пить пиво и слушать радио. «Исаев врал. Он врал мастерски. Он врал так, что сам начинал верить в свою ложь. Но Киров не верил никому. Особенно тем, кто врал хорошо». Вебер отложил ручку. Он посмотрел на Макса дольше, чем требовала пауза. — Хорошо, герр Рольф. Мы свяжемся с вами, если понадобится дополнительная информация. — Он закрыл папку и аккуратно положил её на край стола. — И постарайтесь впредь не обсуждать сюжеты «Мгновений» на публике. У нас тут не киностудия. Макс поднялся. Поправил пиджак и надел фуражку. — Обязательно, герр доктор. Буду цитировать только газеты. «Исаев вышел из кабинета. Киров проводил его взглядом. «А вас, Исаев, я попрошу остаться!» Он знал, что Исаев что-то скрывает. Но доказательств у него не было. И это, как всегда, раздражало больше всего».       Макс вышел из кабинета. Живой. Свободный. С формулировкой «психологическое состояние удовлетворительное, рекомендован покой и ограничение прослушивания радиопередач с элементами шпионской драмы». — Идиоты, — пробормотал он, спускаясь по лестнице. — Ограничение прослушивания. Я бы лучше ограничил ваш доступ к моей жизни, но увы. Макс вышел на улицу и только тогда почувствовал, как дрожат руки. Он закурил, но пальцы не слушались — спичка сломалась. Он выругался сквозь зубы, зажёг вторую, сделал глубокую затяжку. Они знают. Не всё, но достаточно. Если они копнут глубже — найдут радиограммы, карты, связь с «Орлом». Я — ходячая мина. И скоро она рванёт. Макс пошёл в сторону ангара, размышляя. Исаеву надо обеспечить прикрытие. Письма, почта, чтобы никто не придрался. Если я сейчас начну получать радиограммы не пойми от кого — они это вычислят. Нужна легальная переписка. Нужны официальные письма, которые можно показать. — Блядь, — сказал он вслух. — Двойная документация. Бюрократия. Сопливая бумажная волокита. На фронте было проще: взлетел, сбросил, вернулся. А здесь — каждое твоё слово записывают, каждое письмо читают. Он вспомнил, как в 43-м, на Восточном фронте, он просто загружал ящики в «Юнкерс», взлетал, сбрасывал груз на парашютах и возвращался. Никаких вопросов. Никаких разрешений. Просто работа. Теперь же — каждый полёт нужно согласовывать, каждую радиограмму расшифровывать, каждый раз бояться, что кто-то заглянет в твои бумаги. — Ну и херня, — подытожил он, докуривая. — Но делать нечего. Буду вести двойную документацию. Для левых глаз — одно, для своих — другое. Как учили в старой школе.       Он вернулся в ангар, закрыл дверь, включил приёмник. И — о чудо! — эфир ожил. Три коротких, два длинных, один короткий. «SD SD SD АЛЕКС ВЫЗЫВАЕТ ЮСТАСА» Макс мгновенно надел наушники, схватил карандаш и блокнот. Ну наконец-то, а то я уже начал думать, что они забыли про меня. Он принял сообщение и начал расшифровывать. Текст был кратким, как всегда: «ГЕОЛАБОРАТОРИЯ ВАЛЬКИРИЯ-7. ПЛАНИРУЮТ ВЕЗТИ ОСОБЫЙ ГРУЗ В РЕЙХШТАДТ. ХВАСТАЮТСЯ ПЕРЕД ГИММЛЕРОМ НОВОЙ ВУНДЕРВАФЛЕЙ». Макс перечитал три раза. Потом отложил блокнот, почесал затылок и задумался. — Странно, — сказал он вслух. — Если что-то и вывозить, то наоборот — подальше, в горы. В Баварских Альпах — тихо, безопасно, никто не найдёт. А они хотят везти в Рейхштадт? Прямо в логово? Чтобы похвастаться перед Гиммлером? Он сделал паузу, прокручивая логику в голове. — Хотя... Если это действительно вундервафля, что-то такое, от чего у советников слюни потекут... Конечно, они захотят похвастаться. Гиммлер, Геринг — они все любят новые игрушки. И чем больше, тем лучше. Макс встал, подошёл к карте на стене. Обвёл пальцем Баварские Альпы, потом — Рейхштадт. Расстояние приличное. Перевозка будет не быстрой. Но если они собираются её организовать... значит, есть причины. Он вернулся к столу и настучал ответ: «ЕСТЬ. ЖДУ КООРДИНАТ». Он отправил радиограмму, снял наушники и откинулся на стул. — Похвастаться... — сказал он с ухмылкой. — Ну да, похвастаться мы любим. Это у нас в крови. Ещё со времён, когда мы строили «Тигры» и думали, что они непобедимы. А потом русские их просто брали и сжигали противотанковыми ружьями. Он налил себе шнапса, сделал глоток. — Ладно. Будем готовиться к вылету. И постараемся не попасться. А то Гиммлеру вряд ли понравится, что мы его вундервафлю умыкнули... Он допил шнапс и сел за стол — изучать карты и прокладывать маршрут. Макс разложил на столе старые карты — потрёпанные, с карандашными пометками, следами кофе и дырочками от циркуля. Баварские Альпы. Рейхштадт. Возможные маршруты. Он сидел на ящике, опершись локтями о стол, и гипнотизировал бумагу взглядом. — Так. Если они повезут это дерьмо из лаборатории через Иннсбрук, потом по автобану на Мюнхен... — он провёл пальцем по карте. — Там будет куча блокпостов, но ночью можно проскочить. Если только они не поедут поездом. Тогда вообще пиздец — составы охраняются как золотой запас. Он откинулся назад, почесал затылок, и тут его осенило. Мысль была неожиданной, как выстрел из рогатки: — Вафли. Он замер. Потом повторил, уже вслух, с тоской: — Ваф... ли. Хочу вафель. С маслом. Или с шоколадом. Или просто сухих, чтобы хрустели. Блядь. Он уставился в потолок, прикидывая, есть ли у него хоть какие-то шансы раздобыть вафли в этом грёбаном Рейхштадте. Магазин закрыт, до завтрашнего утра — никаких вафель. А если и есть где-то открытый киоск, то там, скорее всего, только претцели и прокисшее пиво. — Вундервафли, блядь, — сказал он, сплюнув. — Вундервафли. Чудо-оружие. А мне хочется обычных вафель. Простых, ёбаных вафель, которые можно макнуть в чай и забыть про все эти камни, лаборатории и радиограммы. Но нет. Вундервафли. Слышишь? Вундервафли — это тебе не вафли, это серьезно. Вафли съешь — и ничего не останется. А вундервафля — она может весь Рейх перевернуть. Он вздохнул, снова склонился над картой, но аппетитный образ вафель не отпускал. Может, вечером зайду в ту лавочку, где продают слоёные пирожки... Нет. Там тоже закрыто. Блядство. Чтобы отвлечься от мыслей о выпечке, он сосредоточился на картах. Говорят, где-то в недрах Гестапо или в Министерстве пропаганды есть огромная голографическая карта — не то что бы волшебная, но почти. Её называют «Око Орла». Если её включить, можно приближать любой участок земли, видеть всё в реальном времени: дороги, дома, даже людей, если разрешение позволяет. Как будто ты сидишь в кабине самолёта и смотришь вниз, но без самолёта, без ветра, без риска. Просто — картинка. И она меняется каждую минуту. Макс видел такую штуку только раз, в 1955-м, когда его вызвали в штаб для консультации по одному странному грузу. Там был большой зал, посередине — круглый стол, над которым висела голограмма. Город, дома, даже дым из труб был виден. Он тогда подумал: «Ёбаный стыд, а у меня — бумажка с карандашом. Они там могут следить за каждым муравьём, а я сижу и рисую стрелочки». — Ну и похер, — сказал он вслух. — У них — голография, а у меня — опыт. И интуиция. И чутьё. И старые карты, которые не зависят от электричества. Главное — не попасть в зону, где их «Глаз» может меня увидеть. Он провёл линию от Баварских Альп до Рейхштадта — прямая, через горы, но он знал, что там есть заброшенные аэродромы, где можно сесть без лишних глаз. — Если они повезут поездом, то мы можем устроить засаду на перегоне. Если машиной — то на автобане, ночью, когда патрули пьяные. А если дирижаблем... — он задумался. — Тогда придётся брать высоту. Но я справлюсь. Я всегда справлялся. Он свернул карту, убрал в ящик и достал свежий блокнот для записей. — Ладно. Сначала — вафли. Потом — план перехвата. А если вафель не будет — тогда просто план перехвата. Он пошёл на кухню, проверил запас продуктов. Вафель, конечно, не было. Была лишь банка тушёнки, картошка, лук и какой-то сухой хлеб. Макс вздохнул, налил себе шнапса и сказал, глядя в кружку: — Вундервафли, блядь. Хоть бы одна вафля в этом чёртовом мире нашлась. А то всё оружие, оружие... А поесть нечего. Он допил шнапс и вернулся к картам. Завтра — вылет. Или перехват. Или что-то ещё. Главное — не остаться без плана и без завтрака. Макс только успел разложить карты, как приёмник снова ожил. Три коротких, два длинных, один короткий. Позывной «Алекса». Опять? Ну чего им неймётся? Он надел наушники, принял и расшифровал: «SD SD SD JU JU JU ДЛЯ ОПЕРАЦИИ ПОТРЕБУЕТСЯ БОЛЕЕ СЕРЬЁЗНОЕ ВООРУЖЕНИЕ. ОБРАТИСЬ К ГАНСУ ОН ТЕБЯ СНАБДИТ. КООРДИНАТЫ СТОЯНКИ ПЕРЕДАДИМ ОТДЕЛЬНО» Макс снял наушники и уставился в потолок. — Ганс. Сука. Ну конечно. Если в дело ввязывается Ганс, то дело явно серьёзное. Одним пулемётом на борту «Юнкерса» не обойтись. Но, блядь, как я его найду? Этот тип со своим шагоходом может оказаться где угодно. Он же кочует, как Zigeuner с ярмарки. То в одном районе, то в другом. Он постучал пальцами по столу и принялся настукивать ответ: «SD SD SD AX AX AX ГДЕ ЕГО ИСКАТЬ СУКА ТАКАЯ» Ответ пришёл через две минуты. Макс даже не удивился такой скорости — у «Орла» явно был хороший радист. Может, даже целая группа радистов сидела где-то в подвале и слушала эфир. «СТАРЫЙ ВОКЗАЛ "ФРИДРИХСХАФЕН", СЕВЕРНЫЙ ВЫХОД, ПЛАТФОРМА 7. ОН ТАМ БУДЕТ ДО ЗАВТРАШНЕГО УТРА НЕ ССЫ» «СМОТРИ У МЕНЯ. ЕСЛИ ОН МЕНЯ КИНЕТ СПАЛЮ НАХЕР ВАШУ КОНТОРУ У МЕНЯ РУКА НА РЫЧАГЕ СБРОСА» Макс свернул карты, сунул блокнот в карман, накинул пальто и вышел из ангара. До монорельса — пятнадцать минут пешком, если не торопиться. Но лучше поспешить.       Монорельс нёс его через город, мимо высотных башен, мимо плакатов и портретов фюрера, мимо толп горожан, которые шли на работу, в магазины, на заводы. Жизнь кипела, как всегда. А Макс думал о том, что скоро ему снова придётся взлететь. И кто знает, вернётся ли он обратно. Старый вокзал «Фридрихсхафен» выглядел так, будто его забыли ещё в сороковые. Полуразрушенный, с облупившейся краской и сорняками, пробивающимися сквозь бетонные плиты. Народу здесь почти не было — только редкие бродяги да старухи с тележками. Макс прошёл на северный выход и вышел на платформу 7. Там стоял он. Ганс. Или, точнее, его магазин на шести ногах. Это был фургон. Но не просто фургон — фургон-шагоход. На шести металлических ногах-сочленениях, которые приподнимали его над землёй на добрый метр. Как в том японском пропагандистском фильме, который смотрели все в Рейхе. «Ходячий замок Хаула». Только там этот шагоход был страшный и пугающий. У Ганса — забавный и весьма умелый. Фургон стоял сейчас неподвижно, наклонившись чуть вперёд, будто принюхиваясь к чему-то. Из трубы на крыше шёл дымок. На боку — потёртая вывеска: «ГАНС — ВСЁ ДЛЯ ПУТЕШЕСТВИЯ И ЗАЩИТЫ». Но Макс знал: это маскировка. Как только Ганс захочет — этот «фургончик» встанет на свои шесть стальных ног и побежит по дороге быстрее любого «Мерседеса». Макс видел это однажды — в 56-м, когда Ганс удирал от патруля. Зрелище было то ещё: старый хлам превращался в механического паука, который перебирал ногами со скоростью пулемётной очереди. Макс подошёл к фургончику, постучал в облупившуюся дверь. Ни звука. Тогда он просто открыл её — и шагнул внутрь. Внутри фургончика оказалось то, чего снаружи быть не могло. Полки с оружием, стеллажи с патронами, ящики с гранатами, на стенах — кобуры, ремни, ножи. И в центре, на старом верстаке, сидел сам Ганс. Поджарый, черноволосый, с бронзовой кожей и откровенно дальневосточным лицом. Он улыбнулся, обнажив ровные белые зубы. — О, Макс! Ждал тебя! — сказал он, спрыгивая с верстака. — Ну чо, готов к большой игре? Макс оглядел арсенал. — Я ещё не решил, что я готов, — сказал он. — Но раз уж ты в деле — значит, дело серьёзное. Рассказывай. Ганс ухмыльнулся, похлопал по стволу крупнокалиберного пулемёта. — Слушай, друг, — он подошёл ближе и положил руку Максу на плечо. — То, что ты собираешься сделать — это не просто перевозка. Это кража века. И если ты хочешь выжить — тебе нужно оружие, которое не заклинит в нужный момент. У меня есть всё: от пистолетов до пулемётов. Даже парочка гранатомётов, если ты в теме. Макс перевёл взгляд с улыбки Ганса на его руки: пальцы были унизаны перстнями с камнями, на одном — серебряный, с чернью, явно не немецкой работы, скорее — тибетской. Батя его согрешил с японкой в Тибете. Когда это было? В двадцатых? Или позже? Тибет уже давно в японской зоне влияния, так что... В любом случае, жулик, каких мало, но нужный. — У меня есть требования, — сказал Макс, скрестив руки на груди. — Мне нужно то, что можно установить на «Юнкерсе». Хороший пулемёт, чтобы мог сбить истребитель. И пару дымовых гранат, чтобы мы могли уйти, если что. И ещё — дешёвая сигарета, если есть. Ганс рассмеялся — звонко и заразительно. — Для тебя — всё, что захочешь. Я даже скидку сделаю. В честь нашего знакомства. — И сколько это будет стоить? Ганс подмигнул: — О, это будет стоить не денег. Это будет стоить... приключений. Ты мне потом расскажешь, как всё прошло. Я люблю хорошие истории. А за них я не беру плату. Макс на секунду задумался. — Тогда идёт. Договорились. Он протянул руку, и они обменялись коротким пожатием — крепким, как у людей, которые знают цену словам. — Что именно тебе нужно, дружище? — спросил Ганс, обводя рукой стеллажи. — Могу предложить MG-34 с усиленным стволом — не заклинит, даже если стрелять без перерыва. Или «Браунинг» — американский, трофейный, на него патронов всегда в достатке. — Мне нужно что-то, что можно закрепить на турели, — ответил Макс. — И чтобы оно не развалилось после первой очереди. Ты знаешь, я в этом деле не новичок. Ганс кивнул и полез в дальний ящик. — Есть у меня пара интересных экземпляров. Смотри, вот этот — MG-131, крупнокалиберный, бьёт на полтора километра. Если его правильно прикрепить — можешь сбивать даже истребители на средних дистанциях. Макс осмотрел оружие. Оно было в хорошем состоянии — смазано, без ржавчины, с новым прицелом. — Отличный выбор. Сколько? — Для тебя — как я уже сказал, бесплатно. Я даю тебе его в аренду. Приключения — вот моя плата. Макс хмыкнул и покачал головой. — Ты странный тип, Ганс. Но, блядь, нужный. Ганс ухмыльнулся: — Я знаю. — Он подошёл к стене, снял с неё старый плащ и накинул его на плечи. — Ладно, Макс, времени у нас мало. Я помогу тебе доставить оружие и установить его. А потом — удачи в твоих приключениях. — А ты не боишься, что меня убьют и оружие пропадёт? Ганс засмеялся: — Если тебя убьют — я приду на твои похороны и заплачу. И заберу оружие обратно. Так что — не умирай. А если всё-таки умрёшь — постарайся сделать это так, чтобы я успел забрать пулемёт. А то гестапо его реквизирует, а оно мне ещё пригодится. Ганс ухмыльнулся и хлопнул в ладоши. Фургончик под ногами вздрогнул, что-то заскрежетало, залязгало, и Макс почувствовал, как пол под ним начал медленно подниматься. — Ты чо, блядь, сделал? — спросил он, хватаясь за стойку с оружием. — Активировал ходовой режим, — ответил Ганс, невозмутимо заваривая что-то в видавшей виды кружке. — Не бойся, не перевернёмся. Я на этом агрегате уже три года гоняю, ни разу не опрокинулся. Ну, почти ни разу. Фургончик содрогнулся, и Макс почувствовал, как они начали движение. Не привычное, колёсное — а как-то странно, рывками, с каждым шагом подпрыгивая. Он выглянул в щель между шторами: снаружи было видно, как стальные ноги шагохода перебирают по земле, поднимаясь и опускаясь с мерным, тяжеловесным ритмом. Фургончик двигался под монорельсовой эстакадой, прячась в тени бетонных опор, и проезжающие мимо патрули гестапо даже не оборачивались. Привыкли уже. В Рейхе вообще быстро привыкают ко всему странному. Особенно когда это странное не лезет в глаза. — И долго мы так будем трястись? — спросил Макс, садясь на ящик с патронами. — У меня все внутренности скоро вытрясутся. — Часа два, может, три, — ответил Ганс. — Расслабься, хлебни чаёчку. Он протянул Максу кружку. Внутри была тёмно-зелёная жидкость, от которой шёл пар с запахом, одновременно напоминающим полынь, йод и что-то явно не из аптеки. Макс понюхал и поморщился. — Это чо за отрава? — Да так, тибетские травы, немного магии. Бодрит, прочищает мысли и позволяет видеть мир в более ярких красках. На вкус — как переваренная нога, зато эффект... Макс сделал глоток. Глоток оказался последним, что он запомнил в ближайшие пятнадцать минут. Горло обожгло, в голове прояснилось, и мир перестал быть просто серым и унылым. Он стал ярче, резче, и каждое слово Ганса звучало так, будто его произносили через мегафон. — Ну, как тебе? — спросил Ганс, ухмыляясь. — Я... не знаю, — ответил Макс, моргая. — Я вроде бы здесь, но вроде бы и не здесь. У меня такое чувство, будто я могу видеть сквозь стены. — Это нормально, — кивнул Ганс. — Через полчаса пройдёт... Мамка так батю угостила в 38-м... Он тогда ходил в экспедицию, в Тибет... Мамка моя — жена японского атташе... Батя от неё прихлебнул, Шамбалу увидел наяву, и с его подачи экспедиция существенно продвинулась в своих исследованиях! Они ехали дальше, и Макс смотрел на мелькающие за окнами пейзажи, думая о том, как же этот жулик умудряется быть одновременно таким лёгким и таким серьёзным. Когда чай начал отпускать, а тряска перестала казаться пыткой, Макс собрался с мыслями и спросил: — Слушай, Ганс. А тебе... об этих чёрных камнях что-нибудь известно? Ганс задумался, почесал затылок. Потом пожал плечами. — Не больше, чем тебе. Пару раз ко мне осколки попадали контрабандой. Один мой знакомый ювелир из них делал кулончики для экзальтированных фрауляйн из высшего общества. Да только потом у них магниты с ума посходили. Часы вставали, компасы врали... С тех пор с этим добром, ну, почти не связываюсь, — сделал Ганс упор на слове «почти». — Почти? — переспросил Макс. — Ну... — Ганс замялся. — Был у меня заказ на маячки слежения. Какая-то лаборатория в Альпах, геологическая, что ли...Макс нахмурился. — Альпийская лаборатория? Это случайно не «Валькирия-7»? — Да хер его знает, — пожал плечами Ганс. — Не говорили. Да и я лишнего не спрашиваю. — А где именно эта лаборатория была? — В Баварских Альпах. Где-то в районе Гармиш-Партенкирхена, но точно не скажу. Карта у меня осталась, если хочешь — отдам. — Давай, — сказал Макс. — Может, пригодится. Ганс порылся в ящике и вытащил потрёпанный лист с пометками. Протянул Максу: — Держи. Только не потеряй, а то я больше не нарисую. Макс поглядел на карту. Чёрные камни... Лис говорил про них. Я сам их вёз в 43-м. И теперь они снова всплывают. В Баварских Альпах. В лаборатории, которая называет себя «Валькирия-7». Я не знаю, что они там делают, но знаю, что это не к добру. — Если ты, Ганс, ещё раз меня чем-то таким угостишь, я тебя заставлю пить это самому, — сказал он. — О, не волнуйся, — улыбнулся Ганс. — Я уже привык. Но для гостей всегда есть тибетский чаёк. Это делает вечера незабываемыми. — Только у меня от него язык как из картона стал. — Ну значит, завтра он станет как из стали. Это полезно для пилотов. Их разговор прервал резкий толчок — шагоход остановился, ноги его согнулись, опустив фургончик на землю. Ганс хлопнул в ладоши: — Всё, приехали. Ангар номер семь, аэродромный квартал. Выгружаем оружие. Макс выбрался из фургончика на твёрдую землю. Ноги слегка дрожали, а в голове до сих пор звенело, но улыбка на его лице стала чуть шире, чем была с утра. — Спасибо, Ганс, — сказал он. — Ты лучший оружейник в Рейхе. И самый странный человек, которого я знаю. — И это я слышу от человека, который цитирует Исаева на улице. — Ганс развёл руками с ухмылкой. — Лучшие умы Рейха, блядь. Установили пулемёт на турель — работа заняла несколько часов, но результат того стоил. Макс проверил прицел, передёрнул затвор. Теперь есть чем ответить, если кто-то решит нас перехватить. — Ну что, Макс, теперь ты готов, — сказал Ганс, вытирая руки ветошью. — Да, и ещё, — добавил он, достав из кармана маленький серебряный компас. — Возьми. Простой, механический. Никакая электромагнитная хрень его не собьёт. Если твой радиокомпас накроется — этот выведет. Ганс протянул компас, и их пальцы на миг соприкоснулись. Взгляд Ганса стал тяжёлым, почти чужим. — Знаешь, Макс, — сказал он тихо. — Я не просто так тебе помогаю. У меня есть свои счёты с теми, кто сидит в «Валькирии». Если ты их заденешь — я буду рад. Но если ты струсишь и отступишь — я найду тебя. Даже если ты будешь на краю света. Он снова улыбнулся, но улыбка была уже не дружеской. — Надеюсь, ты понимаешь, о чём я. Макс взял компас, покрутил в руках. Старый, латунный, с гравировкой на крышке: «Wer zuerst kommt, mahlt zuerst» — «Кто первый приходит, тот первым и мелет». Он усмехнулся. — Ты что, у немцев пословицы воруешь? — Я их коллекционирую, — ухмыльнулся Ганс, — заодно с оружием. Когда-нибудь выпущу книжку. «Мудрость народов мира от бандита с большой дороги». Будешь первым читателем. — Книжка — это когда всё закончится. А пока — спасибо. Ганс подмигнул и шагнул обратно в тень фургончика: — Не пропадай, Макс. И привези мне что-нибудь на память. А то я уже заскучал. Макс усмехнулся. — Обязательно. Если выживу — привезу тебе сувенир из штаба Гиммлера. — Вот это разговор! — крикнул Ганс уже из кабины шагохода. Механизм взревел, шесть стальных ног опустились на землю, и фургончик, лязгая, двинулся прочь, подпрыгивая на кочках и постепенно превращаясь в точку на горизонте. Ну да, было бы смешно, если бы его кто-то заметил. Но кто заметит шагоход, когда вокруг — военные фургоны, грузовики и прочие «развлечения»? Макс остался один у ангара. Он посмотрел на закатное солнце, затем на свой «Юнкерс», теперь вооружённый до зубов. Ну что ж, похоже, начинается самое интересное.