Глава 3. Двойной прокол

Ана сменила тактику. Лобовая атака провалилась, требовалась диверсия. На следующий день цель была обнаружена в дальнем углу кофейни. Третьяков яростно штриховал что-то в скетчбуке, выстроив баррикады из стакана с кофе и наушников. Ана подкралась тихо. Молча поставила перед носом художника гигантский шоколадный маффин и плюхнулась напротив. Эффект превзошел ожидания. Рука Алекса дрогнула, перечеркивая работу уродливой линией. В глазах, поднятых на Ану, плескалась мировая скорбь пополам с желанием убивать. — Доброе утро, солнышко! — пропела Романова. — Ты выглядишь бледным. Тебе прописан глюкозный удар. Тяжелый взор переместился на кекс. Затем на убитый рисунок. И, наконец, уперся в сияющую нарушительницу спокойствия. — Ты испортила мне эскиз, — тихо сказал он. — Я добавила экспрессии, — возразила Ана, наклоняясь через стол и заглядывая в блокнот. — О, это ворон? Банальненько, Третьяков. Волк-одиночка рисует ворона. Или это автопортрет? Только почему он такой грустный? Ему самку не дали? У Алекса сжались челюсти. Желваки заходили ходуном. — Ана, — прорычал он. — Что тебе нужно? «Твоё тело, засос на моей шее и доказательства для Юли», — подумала она. — Общения! — соврала она вслух. — Мне скучно. Юлька на парах, у меня два окна. Я решила скрасить твоё одиночество. — Я не одинок. Я занят. — Ой, да брось. Ты рисуешь тут уже двадцать минут одну лапу. Это прокрастинация. Съешь кекс. Я угощаю. Она подвинула тарелку ближе к нему, но Алекс отдёрнул руку, как от огня. В этот момент их колени соприкоснулись под маленьким столиком. Ана не отодвинулась, наоборот, чуть надавила своим коленом на его ногу. — Тесновато тут, да? — промурлыкала Романова, понизив голос. — У тебя такие длинные ноги… Наверное, неудобно в маленьких пространствах? Третьяков замер. Ана видела, как его зрачки расширились, и ожидала, что он сейчас ухмыльнётся, ответит пошлым намёком или, наоборот, грубо оттолкнёт. Но… Он покраснел. Едва заметно. Кончики ушей и шея над воротом худи порозовели. Алекс резко, с грохотом отодвинул стул и вскочил. — Мне пора, — бросил он, не глядя на неё. — А кекс?! — Сама ешь, — буркнул Третьяков, хватая рюкзак. Он выглядел так, будто убегал с места преступления. Или спасался бегством. Ана смотрела ему вслед, откусывая маффин. — Странный, — пробормотала девушка с набитым ртом, слизывая крошку с губы. — Коленкой его тронула — а он сбежал, как целка перед первой брачной ночью. Мысль мелькнула и пропала. Нет, бред. Третьяков? Девственник? Ха. С его-то внешностью? Скорее всего, он просто… не тактильный. Или социофоб. Или гей. Но эта реакция… Красные уши. Паника. «Он боится меня, — поняла Ана с удивлением. — Ненавистью не пахнет. Он именно нервничает. А это уже интересно». Но кураж испарился, уступая место гнетущей реальности. Романова со стоном уронила голову на стол, прямо рядом с надкушенным маффином, уткнувшись лбом в холодную поверхность. — Кого я обманываю? — шепот адресовался столешнице. — Я просто идиотка, которая травит шутки, пока её жизнь летит под откос. Объект сбежал. Молча встал и вышел. Тактическая ошибка. Побеги будут повторяться, рычагов давления — ноль. А таймер безжалостно тикал. Минус пять дней. Осталось двадцать пять. Цена поражения — сто пятьдесят тысяч или публичный позор. Нужно было срочно решить проблему с его побегами. Лишить Третьякова путей к отступлению. Создать условия, где дистанция невозможна физически. Где ему придется смотреть, трогать, дышать ею. В идеале — без лишней одежды. Ана медленно улыбнулась, вспоминая их разговор в первый день. «Я делаю всё. Если клиент совершеннолетний…» — Ты не сможешь убежать, если у тебя в руках будет игла, а я буду лежать в твоём кресле, — прошептала она, чувствуя, как холодеют ладони от страха и решимости. — Это мат, Третьяков. Она вытерла пальцы от шоколада и набрала номер студии. Гудки казались бесконечно долгими. — Алло, Редрум? — Романова глубоко вдохнула, мысленно прощаясь со своими накоплениями. — Запишите меня к Третьякову. Процедура? Пирсинг сосков. Да, я серьёзно. Ближайшее окно. Завтра? Идеально. Ана закрыла глаза. Перед внутренним взором всплыл её банковский счёт. Там было грустно. И пусто. Аренда съела почти всё. Остатка хватало на еду (скромную) и проезд. В запасе оставалась только неприкосновенная «кубышка». Накопительный счёт с издевательским названием «Мечта». Полгода жесткой экономии на обедах ради нового графического планшета, ведь старый гаджет уже бился в предсмертных конвульсиях. Восемь тысяч. Ровно столько, сколько мог стоить сеанс у топового мастера с украшениями. Ана подняла голову и достала телефон. Открыла приложение банка. Палец завис над кнопкой «Перевести на карту». — Если я потрачу это сейчас, рисовать придётся пальцем по праху моих мечтаний, — сказала она себе. — Прощай, Wacom Intuos Pro. Но если она не потратит эти деньги… придётся искать сто пятьдесят тысяч для Юли. Или бегать голой, что поставит крест на любой карьере дизайнера в этом городе. Или сделает её звездой ТикТока. Математика была жестокой. Планшет можно купить потом. Репутацию не купишь. Ана нервно икнула и нажала «Перевести». Деньги звякнули, падая на основной счёт. Пути назад не было.

***

Желудок сжался в тугой узел. «Ты можешь развернуться, — шептал инстинкт самосохранения. — Просто уйди. Купишь планшет в кредит. Сменишь имя и уедешь в Мексику». Но Ана, собрав остатки смелости, шагнула внутрь студии. За стойкой, как и в прошлый раз, сидел Глеб. — А, это ты, — прогудел он, не отрываясь от монитора. — «Девочка-скандал». Ты вовремя. Третьяков в третьем кабинете. Но сначала автограф. Он подвинул к ней планшет с договором. — Что это? — спросила девушка, беря стилус влажными пальцами. — Согласие на вмешательство. Подтверждение, что ты не пьяна, не под наркотой, не беременна и не имеешь психических отклонений. Хотя насчёт последнего я бы поспорил. Ана криво усмехнулась и черканула подпись. — Деньги вперёд? — После. Если выживешь. Шутка была так себе. Ана сглотнула и направилась по коридору. Из приоткрытой двери третьего кабинета не доносилось ни звука. Гробовая тишина. Внутри Алекс настраивал свет, не обращая внимания на вход. Экипировка впечатляла: маска, перчатки, фартук. Черный монохром. Вылитый хирург-убийца из слэшера, только с обложки Vogue. — Привет, Снеговик, — сказала Ана, стараясь, чтобы голос не дрожал. Алекс медленно обернулся. — Ты… — выдохнул он. — Я. — Ана ослепительно улыбнулась. — Пришла за обещанной болью, мастер. Алекс не отступил, но инстинктивно отклонился назад, словно от источника радиации. Он повернул голову к Глебу, который вошёл следом в кабинет: — Перепиши её к Лере. — Что? — Романова перестала улыбаться. — Какая ещё Лера? — Лера — наш мастер по пирсингу. Она профи. У неё рука легче. И она… женщина. Тебе будет комфортнее. — Мне комфортно с тобой, — отрезала Ана, делая шаг вперёд, бесцеремонно вторгаясь в его личное пространство. — Я записывалась к тебе. В расписании стояла твоя фамилия. — У меня… дела, — Алекс наконец посмотрел на неё. В его глазах плескалось чистое раздражение. — Срочный эскиз. Я не могу. — Ты врёшь, Третьяков, — спокойно парировала Ана. — Ты только что готовился к сеансу. Ты что, боишься? Обвинение повисло в воздухе. Глеб, проявив чудеса такта, молча испарился, плотно закрыв дверь. Алекс медленным движением стянул маску на подбородок. — Бояться? Тебя? — губы скривились в снисходительной усмешке, но серые глаза потемнели. — Маленькой девочки? Вопрос прозвучал насмешливо, но Ана видела: зацепила. Гордость «Бога Чернил» была уязвлена. — Тогда в чём проблема? — Романова развела руками, недоумевая. — Я клиент. Я плачу деньги. Двойной тариф за срочность и вредность, если хочешь. Но результат мне нужен сегодня. — Лера делает это быстрее, — предпринял он последнюю жалкую попытку отвертеться. — И менее болезненно. — А я мазохистка, — продолжала напирать Ана, глядя ему прямо в зрачки. — Я хочу, чтобы было больно. Сейчас же! Шах и мат. Алекс стиснул челюсти так, что на скулах заходили желваки, затем глубоко, шумно выдохнул через нос. — Ладно. Проходи, — он снова надел маску, скрывая половину лица за чёрной тканью. — Вещи на стул. Садись на край кушетки. «Ну вот, — подумала Ана. — Пути назад нет. Клетка захлопнулась. Теперь мы вдвоём». Рывок молнии — и куртка отправилась на спинку стула. Теперь только слой хлопка отделял её кожу от прохлады кабинета. Пульс зашкаливал: грудная клетка ходила ходуном, заставляя футболку мелко подрагивать. Ана опустилась на кушетку, инстинктивно сжимая себя в объятиях, словно пытаясь не рассыпаться. Алекс подкатил к ней на стуле. Теперь их лица были на одном уровне. — Как самочувствие? — спросил он профессиональным тоном. — Алкоголь за последние 24 часа? — Ни капли, — честно ответила она. — Хотя сейчас я бы не отказалась от ведра виски. — Нельзя. Кровь разжижается. Он посмотрел на неё в упор. — Ты бледная. Боишься? — Я в восторге. — Ана попыталась изобразить свою фирменную лукавую ухмылку, но губы слушались плохо. — Наконец-то твои руки окажутся на мне. Она ждала реакции. Расчет был на смущение. Злость. Очередной побег. Мимо. Но Алекс даже не дёрнулся, включив режим «Мастер» — состояние, где социальная неловкость атрофируется за ненадобностью. — Снимай футболку, — сухо скомандовал он. Ана замерла. Предвкушая момент, ради которого всё затевалось. Медленно потянула край футболки вверх. Ткань скользнула по животу, рёбрам, поднялась выше… На теле осталось лишь черное кружево бра. — И это тоже, — равнодушно сказал Алекс, надевая новые перчатки. — Не поможешь? — невинно спросила она. — У меня пальцы дрожат. — Нет, — процедил он. — У тебя есть минута. Или я зову Леру. Ана завела руки за спину, расстёгивая крючки. Бретельки упали с плеч. Лифчик неуклюже полетел на пол. Она выпрямилась, стараясь держать спину ровно. «Смотри, — мысленно приказала она ему. — Смотри и нервничай. Я не картинка в интернете. Я живая, тёплая, настоящая». Взгляд Алекса скользнул по её шее, ключицам, груди. Ана задержала дыхание, ловя реакцию. Пусто. Никакого желания. Он смотрел на её грудь так, как инженер смотрит на чертёж, перед постройкой моста. Оценивал симметрию, анатомию, расположение сосудов. — Вдохни, — сказал он, пододвигаясь ближе. Ана вдохнула. — Выдохни. Сейчас будет холодно. Его рука в чёрном латексе коснулась её кожи. Ана вздрогнула. Не от холода. От контраста. Его пальцы были жёсткими, уверенными. Он провёл спиртовой салфеткой вокруг левого соска, затем правого. Движения были быстрыми, отточенными, лишёнными даже намёка на эротику. Но для Аны, у которой каждый нерв был натянут как струна, это было электрическим разрядом. — А ты… нежный, — прошептала она, глядя на его опущенные ресницы. Третьяков не ответил, взял маркер. — Руки по швам. Не двигаться. Он наклонился к ней почти вплотную. Аромат мужского парфюма — терпкий, тяжелый — заполнил легкие. Горячее дыхание опаляло кожу, резко контрастируя с прохладой маркера, пока Алекс намечал точки проколов. Слишком близко. Она почувствовала, как её соски твердеют. Разумеется, от холода. Только от холода. Маркер замер над кожей. Глаза метнулись вверх-вниз, фиксируя изменение. «Ага! — торжествующе подумала Романова сквозь пелену страха. — Заметил. Реакция есть». — Разметка готова, — он отъехал на стуле и подкатил столик с инструментами, где на металлическом подносе лежали иглы. Длинные. Толстые. Сверкающие. У Аны потемнело в глазах. Реальность поплыла. Вся её бравада, весь план соблазнения рассыпались в пыль перед первобытным ужасом. Она судорожно вцепилась пальцами в край кушетки, дыхание стало рваным. Алекс повернулся к ней с иглой в руке. И замер, увидев её лицо. Зрелище наверняка было далёким от соблазнительного — расширенные от ужаса зрачки, побелевшие губы, мелкая дрожь, которая била всё тело. — Эй, — его голос изменился. Стал мягче. Третьяков опустил руку с иглой. — Ана? Ты сейчас грохнешься? — Н-нет… — просипела она. — Я… я просто… — Ты боишься игл, — констатировал он. — Я ненавижу их, — выдохнула девушка, закрывая глаза. — Я до усрачки их боюсь. Ана ждала, что он скажет: «Тогда вали отсюда» или «Не трать мое время». Вместо этого она почувствовала тёплую, тяжёлую ладонь на своем плече. — Посмотри на меня, — тихо сказал он. Ана открыла глаза. Алекс был совсем близко. Его серые глаза смотрели прямо в её душу. Без тени насмешки. — Зачем ты это делаешь, если боишься? Что она должна была ответить? Соврать? Отшутиться? — Потому что я поспорила, — выдала она полуправду. — И потому что я идиотка. Уголки его глаз дрогнули. Кажется, под маской он улыбнулся. — Диагноз подтверждаю, — сказал Алекс, но не убрал руку с её плеча. Его большой палец начал медленно, успокаивающе поглаживать её ключицу. — Слушай меня, Ана. Это больно. Я не буду врать. Но это секунда. Вдох — укол — выдох. И всё. Ты справишься. Ты же сильная девочка. А ещё наглая. Наглость — лучшее обезболивающее. Ана нервно хихикнула. — Ты умеешь утешать. — Не умею. Но стараюсь. Взгляд Алекса гипнотизировал, работая как анестезия, не давая провалиться в панику. Но касание… Оно было лишним. Неправильным. Мастера не гладят клиентов. Это табу. Но большой палец успокаивающе скользил по коже. Ана вдруг поняла: цель достигнута. Криво, косо, но достигнута. Соблазнительница из неё фиговая. Зато выиграла трусиха. Он увидел за маской стервы дрожащую девочку, и ледяная стена рухнула. — Готова? — спросил Третьяков тихо. Ана глубоко вдохнула его запах. Взглянула на его губы, скрытые маской, представляя их форму. — Давай, Снеговик. Дырявь. Алекс убрал руку, надел зажим. — Глубокий вдох. Ана вдохнула. Мир сузился до его серых глаз. — Выдох. Резкая, жгучая боль пронзила левую грудь. Ана вскрикнула, выгибаясь, но его рука надёжно держала её. — Тише, тише… Всё. Первая есть. Слезы брызнули из глаз сами собой. — Твою мать! — выдохнула она. — Как же больно! — Дыши, — скомандовал он. — Осталась вторая. Не думай. Просто дыши. Смотри на меня. Не закрывай глаза. Она смотрела. Цеплялась за его взгляд, как утопающий за круг. Вторая вспышка боли была ещё ярче. Ана зашипела сквозь зубы, сжимая кушетку так, что чуть не порвала обивку. — Всё! — торжественно объявил Третьяков, отбрасывая иглу. — Всё, Ана. Ты жива. Он быстро вставил украшения, закрутил шарики и обработал проколы. Ана сидела, тяжело дыша, чувствуя, как грудь горит огнём. Но сквозь боль пробивалась дикая, пьянящая эйфория. Она сделала это. Выдержала. И Алекс… Третьяков снял маску и перчатки. Его лицо было открытым. На лбу блестела испарина. Он тоже нервничал. — Пей. — Алекс взял стакан воды и поднёс к её губам. Ана сделала глоток, стуча зубами о стекло. — Спасибо… Он нависал сверху, не спеша отходить. Тяжелый взгляд скользнул по её груди — теперь уже украшенной металлом, покрасневшей и невероятно чувствительной. Ана уловила перемену. Лед треснул. Зрачки расширились, почти затопив стальную радужку. Резкое движение кадыка — он сглотнул, словно в горле пересохло. — Тебе идёт, — хрипло произнёс Алекс. Казалось, эти слова вырвались против его воли. Губы Аны тронула слабая, торжествующая улыбка. — Я знаю, — прошептала она. — А теперь помоги мне одеться, Третьяков. Я руки поднять не могу.

***

Алекс замер, наблюдая, как её карие глаза, ещё влажные от слёз, снова зажигаются дьявольским пламенем. Странное чувство ответственности… или вины за причинённую, пусть и оплаченную боль, смешалось с чем-то тяжёлым, тёмным, что шевельнулось внизу живота, когда он смотрел на её порозовевшую кожу. Он молча развернул чёрную ткань в руках. — Давай сюда, — скомандовал тихо. Голос сел окончательно. Ана послушно потянулась вверх. Алекс действовал предельно осторожно: нанизал рукава на её запястья, затем медленно опустил ворот через голову. Ткань скрыла её лицо, потом грудь. Но этот образ уже выжегся на сетчатке. Розовая, воспалённая кожа. Металлические шарики. И то, как она дрожала под его руками. На секунду, всего на долю секунды, когда он расправлял футболку на её плечах, его пальцы, уже без перчаток, коснулись её шеи и ключиц. Ток прошел по обоим. Ана судорожно втянула воздух. Руки Алекса дрогнули, и он отступил на шаг, словно обжёгся. Спрятал ладони в карманы фартука, сжимая кулаки, чтобы скрыть тремор. Теперь, когда она была одета, магия «врач-пациент» рассеялась, и вернулась проклятая неловкость. Воздуха в кабинете резко стало мало. Стены, выкрашенные в его любимый тёмно-графитовый цвет, вдруг начали давить. Алекс резко шагнул назад, наткнувшись спиной на свой стул, оттолкнув его. Колёсико наехало на провод педали, стул дёрнулся и едва не опрокинул столик с инструментами. Грохот металла о металл прозвучал как выстрел. — Блять, — одними губами выдохнул он. Ему срочно нужно было заглушить этот шум. Её дыхания. Собственной крови, которая стучала в висках набатом. Алекс отвернулся к раковине и врубил ледяную воду на полную мощность. Шум струи немного привёл его в чувство. — Вставай, — бросил он, не глядя, обращаясь к кафельной плитке перед собой. — Обработка хлоргексидином три раза в день. Грязными руками не трогать. Не спать на животе. Белье только хлопковое, свободное. Он тараторил заученные фразы, выстраивая из них стену. Кирпичик за кирпичиком. За спиной послышался шорох ткани. Ана одевалась. Слава богу. — Спасибо, Снеговик, — её голос прозвучал предательски близко. Третьяков почувствовал прикосновение — её ладошка легла ему на плечо. Нежная, тёплая тяжесть. Он должен был стряхнуть её. Должен был рявкнуть: «Не смей меня трогать». Но он замер, вцепившись мокрыми руками в край раковины. — Ты был… великолепен, — прошептала Ана. И прежде чем он успел среагировать, девушка подалась вперёд. Горячие губы мазнули по его щеке. Быстро, невесомо, нагло. Поцелуй прошёл сквозь него электрическим разрядом, ударив куда-то в солнечное сплетение и ниже. — До встречи! Я зайду на осмотр. Проверишь, как заживает? Стук каблуков. Щелчок замка. Дверь закрылась. Алекс стоял неподвижно ещё секунды три, слушая, как удаляются её шаги. Только когда в коридоре стихло, выключил воду. Тишина обрушилась на кабинет, звенящая и плотная. Он медленно выдохнул, опустил голову и упёрся лбом в холодную плитку. — Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт! Плотная джинса предательски давила, причиняя почти физическую боль. Теперь, когда дверь за ней закрылась, организм перестал маскировать реакцию под стресс. Это голод — чистое, животное возбуждение. Триггером стало всё. Алая капля крови, которую он стирал с её бледной кожи. Её глаза — шальные, дерзкие, в которых плескался вызов пополам со страхом. И запах. Она пахла ванилью, но вместо привычной приторной сладости в аромате сквозила терпкая, дымная горчинка. Странная смесь, которая вопреки логике не бесила, а дурманила. Она заполнила собой всё пространство, дразня рецепторы, выкручивая пульс на максимум. Ситуация вышла из-под контроля. Это был провал. Настоящая этическая катастрофа. Алекс сполз по стене на пол, вытянув ноги, и с силой зажмурился. Он годами оттачивал свою выдержку, превращая себя в несокрушимую скалу, в отрешённого монаха, служащего в храме боли. Однако этой рыжей занозе хватило пятнадцати минут, чтобы устроить в его святилище пожар и превратить его в бордель. Металл достался ей. А пробоина в броне — ему. Алекс нащупал в кармане телефон. Пальцы дрожали, пока он искал нужный чат. Lexx_707: Заблокируй её номер. Скажи, что у меня полная запись на год вперёд. К чёрту. Скажи, что я умер. Скажи, что я уехал в Тибет и принял обет молчания. Ответ пришёл мгновенно. Глеб, видимо, только и ждал этого. Gleb_Admin: Она оставила тебе чаевые. И зефирку. И улыбалась, как сытая кошка. Третьяков, ты что, трахнул её на кушетке за 15 минут? Я слышал грохот. Lexx_707: Иди нахер. Gleb_Admin: Она записалась на осмотр через три дня. Сказала: «Передайте Снеговику, что я принесу ему морковку». Ты попал, бро. Алекс не ответил, лишь отшвырнул телефон на соседний диван и закрыл лицо руками, чувствуя, как горят щеки, в особенности та, которой коснулись её губы.