Глава 4. Под радужным щитом

Три дня Ана жила на обезболивающих и самодовольстве. Ноющая боль в груди воспринималась не как мука, а как честно отвоёванный трофей. Подготовка к осмотру напоминала сборы на генеральное сражение. План был прост и гениален: декольте поглубже — насколько позволяла совесть и отёк — взгляд понаглее и прицельная атака на его либидо. Всё ради того, чтобы выбить почву у него из-под ног. Заставить смущаться. Вынудить касаться её дольше, чем требует протокол. Ана толкнула дверь студии «RedRoom» ногой, чувствуя себя Чудо-Женщиной. — Привет, бородач! — крикнула она с порога. — Я к Третьякову. На аудиенцию. Глеб, скучавший за стойкой, поднял на неё тяжёлый взгляд: — Привет. Аудиенция отменяется. — В смысле? — Романова резко затормозила у стойки. — В прямом. Алекс занят. Он переписал тебя к Лере. — Какого чёрта? — её триумфальный марш резко оборвался у стойки. — Второй кабинет. — Никакой Леры, — решительно объявила Ана. — Я платила за «топ-мастера». Я шла к Третьякову. Пусть он и отрабатывает. — Девочка, не кипишуй. Алекс сказал… — Мне плевать, что он сказал! Романова обогнула стойку и рванула по коридору к третьему кабинету. — Эй! Туда нельзя! — крикнул Глеб, но с места почему-то не сдвинулся. Ана подлетела к знакомой двери и распахнула её без стука. Алекс сидел за столом, склонившись над планшетом. В кабинете играл тихий, мрачный эмбиент. При виде рыжей фурии он дёрнулся, и стилус с противным скрежетом проехал по экрану. — Что за…? — выдохнул он, поднимая голову. В его глазах на секунду мелькнула паника — та самая, которую Ана так жаждала увидеть. Но он быстро нацепил обратно свою привычную ледяную маску. — Привет, дорогой, — Ана захлопнула дверь за собой и прислонилась к ней спиной, отрезая пути к отступлению. — Говорят, ты меня сливаешь? — Валерия — профессионал, — холодно ответил Третьяков, откладывая планшет. — Она проведёт осмотр быстрее и качественнее. У меня плотная запись. — В коридоре пусто. — Выйди, Ана. Иди во второй кабинет. — Нет. — Романова сделала шаг вперёд. — Ты делал проколы. Ты несёшь ответственность. — Ана, — он устало потёр переносицу. — Я просто не вижу смысла тратить своё время на… — На меня? — перебила девушка. Адреналин схлынул, уступая место старой, болезненной обиде, которую разбудили слова Юли. Внезапно ей не пришлось даже играть. Голос дрогнул по-настоящему. — Конечно. Зачем тратить время на меня? Я же не инста-модель. Я обычная, да? Страшная? — Она шмыгнула носом, делая ещё один шаг к нему. Глаза предательски защипало. — Это потому, что я тогда пошутила про маффин? Или потому что у меня грудь не пятого размера? Скажи честно, Третьяков. Я настолько тебе противна, что ты даже смотреть на свою работу не хочешь? — Ана, прекрати… — Нет, ты скажи! — она подошла вплотную к его столу. — Я чувствую себя уродом, от которого шарахаются! Я не достойна осмотра великого мастера? Алекс смотрел на неё растерянно. Сработало. Женские слёзы — даже если они были наполовину фальшивыми — по её скромному опыту, всегда выбивали у мужчин почву из-под ног. А у этого социофоба они, похоже, вызвали короткое замыкание. — Ты не урод, — наконец выдавил Третьяков, поднимаясь с кресла. — Чёрт с тобой. Давай сюда. Быстро. Ана мгновенно выпрямилась. Слёзы высохли, как по волшебству. — Вот и славно. Её пальцы привычно скользнули по пуговицам. Блузка упала вниз, открывая вид на воспалённые проколы. Лифчик она проигнорировала, но заклеила соски пластырем, как велела инструкция. Алекс замер в полуметре от неё. Она ждала взгляда. Ждала, что его глаза потемнеют, скользнут по её коже. Но он уставился в точку где-то над её ухом. Изучал плакат с анатомией черепа на стене с таким интересом, будто видел его впервые. Смотрел куда угодно, только не на неё. — Отёк есть? — спросил Третьяков сухо, продолжая сверлить взглядом стену. Его демонстративное равнодушие бесило. Перед ним стоит полуголая девушка, а он играет в мебель? — Посмотри и скажи, — потребовала Ана. — Я не кусаюсь. Серые глаза скользнули к вырезу и пулей вернулись в безопасную зону — куда-то в район карниза. — Выглядит нормально. Краснота спадет. Выделения есть? — Я не знаю! — воскликнула Романова, теряя терпение. — Я не врач! Пощупай! Она сделала это раньше, чем успела подумать. Схватила его за руку — тёплую, грубую, без перчатки — и с силой прижала к своей левой груди. — Вот здесь, — прошептала девушка, глядя прямо в его расширившиеся зрачки. — Кажется, тут твёрдо. Проверь. Время остановилось. Его ладонь накрыла её горячую кожу. Ана чувствовала каждую линию на его руке, чувствовала, как металл штанги впивается ей в плоть под его нажимом. Её сердце колотилось о его ладонь так сильно, что казалось, вот-вот пробьёт ребра. Воздух в кабинете сгустился до консистенции киселя. Ана видела, как на его шее бешено забилась жилка. Как он перестал дышать. «Ну же, — мысленно вопила она ему в лицо. — Сделай что-нибудь! Сожми руку! Поцелуй меня! Оттолкни! Хоть что-то, чёрт возьми!» Алекс дёрнулся, как от ожога — резко вырвал руку, едва не заехав ей локтем по челюсти. — Всё нормально! — почти выкрикнул он, отступая назад, пока не врезался бёдрами в стол. Грохот мебели показался оглушительным. — Никаких уплотнений. Это нормальная реакция тканей. Всё. Одевайся. Резкий разворот. Алекс схватил со стола первую попавшуюся стопку бумаг, листы в его пальцах мелко, но отчетливо вибрировали, выдавая его с головой. — Уходи, Ана. Прямо сейчас. — Но… — Романова попыталась сделать шаг к нему. — Вон! — рявкнул он, не оборачиваясь. Крик ударил наотмашь, как пощёчина. Внезапно стало холодно. И стыдно. Волна паники окатила её с головой, затягивая в болото унижения. Стоять вот так, отвергнутой, чувствуя себя навязчивой дешёвкой было невыносимо. Пальцы дрожали, путаясь в петлях блузки, пока она пыталась одеться. Пуговица, ещё одна… Ткань не слушалась. Щёки пылали огнем, горло сдавило спазмом. Грязная. Наглая. Мерзкая идиотка, которая полезла туда, где ей не рады. Бегство было единственным выходом. Ана вылетела из кабинета, хлопнув дверью так, что с полки упал какой-то пузырёк, разбившись с жалким звоном. Бежать. Просто бежать отсюда. В холле Глеб даже не оторвался от телефона, когда она пронеслась мимо него, но у самого выхода девушка затормозила. Ей нужно было выдохнуть, чтобы не разрыдаться от обиды прямо на улице. Ана прислонилась к холодной стене, пытаясь унять дрожь. — Что, выгнал? — Глеб посмотрел на неё поверх очков, в его голосе слышалась насмешка, но не злобная, а какая-то… усталая. — Пошёл он, — огрызнулась Ана. — Психопат. Я к нему с душой, а он… шарахается, как от прокажённой. Глеб хмыкнул, откладывая телефон. — Зря стараешься, малышка. Серьёзно. Не трать время. — Почему? — Ана повернулась к нему, щурясь в недоумении. — Что с ним не так? Он что, кастрированный? Или я настолько страшная? — Ты — огонь, — лениво протянул Глеб. — Дело не в тебе. Просто… скажем так, ты ломишься в закрытую дверь. Алекс — он специфический. Женщины его сейчас… не интересуют. От слова совсем. Ана замерла. В голове начали со щелчком вставать на место недостающие детали конструктора. Побег в кофейне. «Я ем тишину». Его паника от прикосновения к груди. Идеальная внешность, маникюр, ухоженность. Отсутствие девушки. И вот это Глебово: «Женщины его не интересуют». Девушка медленно подошла к стойке, понизив голос до шёпота. — Эм… — она посмотрела на администратора, потом кивнула в сторону кабинета. — А вы с ним… того? Вместе? Глеб поперхнулся кофе. Закашлялся, вытирая бороду. — Что?! Я?! — он вытаращил глаза. — С ума сошла? Я женат! Я по девочкам. — А он? — настаивала Романова. — Он… по мальчикам? Глеб открыл рот, словно хотел что-то объяснить, но вдруг осёкся. Искоса посмотрел на дверь кабинета Алекса, потом на Ану. В его взгляде мелькнуло что-то непонятное — то ли сомнение, то ли веселье, которое тут же исчезло за маской сочувствия. Он сделал загадочное лицо, вздохнул и развёл руками. — Ну… скажем так, это для него болезненный вопрос. Третьяков очень одинокий волк. Ищет своего… спутника. Но ты, увы, не его типаж. Гендерно не подходишь. Ана ахнула, прикрыв рот рукой. — Я так и знала! — прошептала она, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Господи, я так и знала! Всё сошлось. Конечно! Поэтому он так нервничал, когда трогал её грудь — ему было просто физически неприятно! Поэтому он сбежал в кофейне — она давила на него своей агрессивной женственностью — чуть до инфаркта не довела! И потому он такой ухоженный, стильный и равнодушный к её декольте! — Блииин, — Ана почувствовала, как краска стыда заливает лицо. Она лезла к человеку, которому в принципе не могла понравиться. — Мне так неудобно… Я же его фактически домогалась! — Бывает, — философски заметил Глеб. Уголок его губ подозрительно дёрнулся, но Романова списала это на нервный тик или попытку её утешить. — Ты это… не расстраивайся. Ты классная. Найди себе натурала. Девушка кивнула, всё еще переваривая полученную информацию: — Передай ему… что я всё поняла. И что я больше не буду… ну, давить. Мы можем быть просто подружками. — Обязательно передам, — серьёзно кивнул Глеб, хотя глаза у него почему-то блестели. — Он обрадуется. Ана вышла из студии на ватных ногах. Мир перевернулся. Её план соблазнения рухнул с треском. Но, странное дело, ей внезапно стало легче. Самооценка была спасена. Она не уродина или какая-то недолугая. Алекс Третьяков просто играет за другую лигу. Против биологии не попрёшь. Она остановилась посреди улицы, глядя на серое небо, и истерически хихикнула. — Сто пятьдесят тысяч, — прошептала в пустоту. — Я поспорила на сто пятьдесят тысяч, что пересплю с геем. Романова, ты просто победитель по жизни. Но потом, сквозь панику и смех, в её голове родилась новая, безумная мысль. Если он гей… значит, он безопасен. Значит, с ним можно дружить. И… в условиях спора было сказано: «Трахнуть его». Там не было сказано, что он должен получить удовольствие. Или что это должно быть по любви. Ей просто нужны доказательства. Фото в постели. Засос. А с «лучшей подружкой-геем» договориться о фиктивном фото гораздо проще, чем соблазнять неприступную скалу! Можно сыграть на жалости. Или на дружбе. Ана хищно улыбнулась, вытирая потёкшую тушь. — Так даже лучше, Снеговик. Теперь ты от меня точно не отделаешься.

***

Алекс сидел за самым дальним столиком в «Grains & Bones», максимально отгородившись от мира капюшоном и шумоподавляющими наушниками. Перед ним стоял остывающий фильтр-кофе, к которому он даже не притронулся. Он чувствовал себя паршиво. Нет, не так. Он чувствовал себя жалким. Какого чёрта? Через его кабинет прошли сотни женщин. Грудь, пупки, интимный пирсинг — ежедневная рутина, конвейер. Он давно привык смотреть на обнаженное тело как на набор анатомических атласов: кожа, жировая прослойка, сосуды. Биоматериал. Никакой эротики, только физика. Но с ней этот чертов профессиональный фильтр просто испарился. Стоило прикрыть веки, как наваждение возвращалось. Одна и та же сцена, зацикленная на повторе преследовала его: расстёгнутая блузка, молочная кожа, дурманящий запах. И этот безумный момент, когда Ана схватила его руку и прижала к своей груди. Его ладонь до сих пор хранила это фантомное ощущение — мягкую упругость, жар её тела и твёрдый металл штанги под пальцами. Он тогда едва не сдох. Ему хотелось одновременно сжать пальцы, притянуть её к себе и… убежать на другой конец планеты. Он выбрал второе. Выгнал её, как дворнягу. Наорал. И теперь его грызла совесть пополам с неудовлетворённостью. В кофейне пахло свежей выпечкой и ванильным сиропом. Обычно этот запах его раздражал своей приторностью, но сегодня он с какой-то мазохистской точностью напомнил ему Ану. Только её ваниль была другой — с горчинкой, с перцем, живая и тёплая. Пахла как грёбаный уют, которого у него не было лет десять. Телефон на столе завибрировал. Gleb_Admin: Можешь выдохнуть. Я всё порешал. Она ушла и больше не будет тебя преследовать. С тебя вискарь. Алекс нахмурился. Что значит «порешал»? Пригрозил полицией? Сказал, что у него сифилис? «Если он сказал ей, что я умер, я буду благодарен. Если он сказал, что я женат на своей работе — тоже сойдет. Главное, чтобы она не вернулась». Третьяков хотел набрать ответ, но в этот момент стул напротив него с шумом отодвинулся. Он вздрогнул, напрягшись всем телом. Сегодня Ана выглядела иначе. Никаких декольте, каблуков-убийц и красной помады. На ней была огромная серая толстовка, в которой она тонула, джинсы и тяжёлые армейские ботинки. Волосы собраны в небрежный хвост, лицо чистое, без макияжа. Куда делась та фурия в кружевах? Эта девчонка в толстовке выглядела так, будто сбежала с пижамной вечеринки… И самое страшное — так она нравилась ему ещё больше. Алекс медленно снял наушники, ожидая атаки. Криков, обвинений, слёз. — Если ты пришла скандалить… — начал он глухо, занимая оборону. — Нет, — перебила девушка, махнув рукой. — Я пришла с миром. И с жертвой. Она положила перед ним на стол имбирный пряник в форме человечка. — Вот. Можешь откусить ему голову и представить, что это я. Алекс посмотрел на пряник. Потом на Ану, пытаясь отыскать в её глазах хоть каплю злости или хищного блеска. Но не нашёл ничего, кроме искреннего, глубокого чувства вины. — Зачем? — Чтобы извиниться, — вздохнула девушка, садясь напротив. — Я вела себя как дура. Ты поставил верный диагноз — клиническая идиотка. Я напирала, флиртовала, лезла тебе в душу и под кожу. Я не знала… Она нервно покрутила салфетку в пальцах: — Честно, я не знала, насколько тебе это тяжело. Я думала, ты просто цену себе набиваешь. А оказалось… Алекс напрягся. О чём она? О его социофобии? — Оказалось что? — спросил он осторожно. Ана наклонилась к нему через стол, понизив голос до заговорщического шёпота. В карих глазах плескалось сочувствие, от которого ему стало не по себе. — Что ты гей, Алекс. Третьяков поперхнулся воздухом. Пряник на столе, казалось, подмигнул ему марципановым глазом. — Что?! — прохрипел он, чувствуя, как уши начинают гореть. — Тише ты! — зашипела Ана, испуганно оглядываясь по сторонам. — Я никому не скажу! Честно. Я могила. Твой секрет умрёт со мной. Алекс смотрел на неё, открыв рот. В голове творился хаос. Гей. Она думает, что он гей. — С чего ты… почему ты так решила? — с усилием выдавил он вопрос. — Ну, я сама догадалась, — начала загибать пальцы Ана. — Ты сбежал, когда я коснулась тебя коленом. Ты чуть в обморок не упал, когда трогал мою грудь — тебе было неприятно, да? Пирсинг в ушах, крашенный блонд, ухоженное и подтянутое тело. И женщин игнорируешь. Она сделала паузу и добавила убийственный аргумент: — Ну и Глеб подтвердил. «Глеб». Алекс мысленно представил, как медленно, с наслаждением душит своего друга шнуром от тату-машинки. — Глеб… подтвердил, — повторил он механически. — Ага. Он сказал, что это для тебя «болезненный вопрос» и что я «гендерно не подхожу». Ана посмотрела на него с такой жалостью, что Алексу захотелось с разбегу удариться головой о стену. — А я ещё подумала… Вы с Глебом… ну… пара? Третьяков зажмурился. — Но твой друг сказал, — продолжила она, казалось, смутившись ещё больше. — Что ты одинокий голубь. Это ещё грустнее. Бедный… Но мы живём в двадцать первом веке. Тебе не обязательно прятаться. Это было бы полезно для развития твоего ТикТока. Девочки любят слэш. Не могу сказать, что сама тащусь по таким вещам, но я очень толерантная, правда-правда. Алекс смотрел на неё, пока его мозг лихорадочно просчитывал варианты. Вариант А: Сказать правду. «Я натурал, просто боюсь женщин, и у меня проблемы с общением». Последствия: Она поймет, что у неё есть шанс. Снова начнет контр-наступление. Декольте, прикосновения, провокации. Он сорвётся. Точно сорвётся. И тогда всё закончится либо её разбитым сердцем, либо позором (если он опять облажается). Вариант Б: Принять эту идиотскую легенду. Последствия: Она отстанет. Перестанет видеть в нём член, прекратит попытки его соблазнить. Станет… безопасной. Это был идеальный щит. Унизительный, радужный, кривой, но надёжный. Алекс медленно выдохнул. Посмотрел на её доброе, открытое лицо. — Ты… очень проницательная, Романова, — выдавил он, стараясь не смотреть ей в глаза, потому что ему было стыдно за эту ложь. — Я не люблю это обсуждать. Это… личное. Лицо Аны просветлело. Девушка буквально засияла, как лампочка. — Я так и знала! Боже, мне так стыдно. Я же тебя фактически домогалась. Прости-прости-прости! — Было немного… странно, — согласился он, что по сути было чистой правдой. — Я больше не буду. Никаких подкатов. Никаких сисек. Раз тебе нравятся шпаги, а не ножны, — закончила она, глупо хихикнув. «Шпаги». Боже. Она протянула ему руку через стол. — Мир? Алекс посмотрел на её ладонь. Маленькая. Тёплая. Беззащитная. Он мог бы сжать её. Просто как друг. — Мир, — Третьяков принял рукопожатие. Кожа у неё была нежная. Он позволил себе задержать её ладонь в своей на секунду дольше положенного, чувствуя странное покалывание в кончиках пальцев. — Слушай, — Ана не убирала руку и вдруг хитро улыбнулась. — Раз уж мы выяснили, что секс нам не грозит… может, будем друзьями? — Друзьями? — Алекс скептически хмыкнул. У него никогда не было подруг-девушек. Только Глеб и пара знакомых мастеров. — Ну да. Тебе же, наверное, одиноко в этой твоей башне из слоновой кости. А я классная, когда не пытаюсь никого затащить в постель. Я люблю комиксы, ужастики, ненавижу турецкие сериалы и знаю, где в городе лучшие бургеры. Могу быть твоей «бородой», если надо! Алекс оценивающе посмотрел на собеседницу. В этой нелепой толстовке, с искренней улыбкой, она больше не внушала угрозу. Ана была громкой. Слишком живой для его чёрно-белого мира. С ней вряд ли получится просто помолчать — наверняка будет трещать без умолку, комментируя каждый столб. Но, к своему ужасу, Алекс понял, что прямо сейчас перспектива этого безопасного, дружеского шума пугает его гораздо меньше, чем возвращение в пустую квартиру. Впервые за последние недели он почувствовал облегчение. — Друзья, — медленно повторил он, пробуя слово на вкус. — Ладно. Но с одним условием. — Каким? — она с готовностью подалась вперёд. — Ты не называешь меня «подружкой». И мы не обсуждаем… это… на людях. — Замётано! — Ана весело отсалютовала ему своим стаканом. — Я буду твоим лучшим бро! Надеюсь, нам не придётся делить парней. Алекс криво усмехнулся и, взяв со стола пряничного человечка, откусил ему голову. Пряник был сладким, но с острым привкусом имбиря. Как и вся эта ситуация. «Борода. Отлично. Теперь у тебя есть «борода», которая пахнет так, что у тебя встаёт. Гениальный план, Третьяков. Надёжный, как швейцарские, блять, часы».