Глава 6. Самый натуральный натурал

Существует теория, что для формирования новой привычки человеку требуется двадцать один день. Алекс Третьяков был готов поспорить с этим утверждением и набить опровержение кому-нибудь на лбу. Потому что для того, чтобы вся его привычная жизнь полетела к чертям, хватило ровно четырнадцати дней. Раньше Алекс ответил бы: «Нет. Люди не меняются, а хаос можно контролировать». Сейчас он молчал. Потому что хаос носил имя Ана, пах ванилью и оккупировал его пространство с эффективностью вируса. Это было больше похоже на терраформирование. Романова не спрашивала разрешения, она просто… просачивалась. Как вода, заполняющая собой все трещины в его броне. Или как радиация — невидимая, но меняющая саму структуру его ДНК. Сначала пал его плейлист. Без объявлений войны и долгих прелюдий. В один из вечеров Ана просто молча подключила свой телефон к его колонке. Алекс, который в этот момент забивал фон на спине клиента под свой любимый, тягучий пост-панк, напрягся. — Что ты делаешь? — Спасаю нас от депрессии, — заявила она. — Я понимаю, что Joy Division — это классика, но у нас тут Новый год на носу, а атмосфера как в морге. Нужно добавить перца. Алекс с ужасом ожидал услышать Wham! или какую-нибудь попсовую ерунду. Но студию наполнили первые аккорды «Wicked Game» в исполнении HIM. — Вилле Вало? Серьёзно? Верни мне мой 2007-й? — Третьяков удивлённо вскинул бровь. — Это музыка для души! — возразила Ана, мечтательно закатывая глаза. — Ты только послушай этот баритон. Чистый секс, разлитый по нотам. Скажи, он горяч? Ну скажи же! Даже ты должен это признать. Алекс скрипнул зубами. Ему пришлось кивнуть — спорить с тем, что у фронтмена HIM хороший вокал, было глупо, а отрицать его харизму — подозрительно для «гея». — Неплохо, — выдавил он. — Неплохо?! — Ана в притворном возмущении прижала руку к груди. — Да я бы отдалась ему прямо на этой кушетке, даже если бы он просто молчал! Так Sleep Token и депрессивный эмбиент были подвинуты. Теперь в студии гремели рок-каверы на новогодние хиты, Måneskin (потому что «Дамиано тоже краш») и старый добрый глэм-рок. Алекс с пугающим спокойствием осознал, что под её плейлист бить татуировки ему нравится даже больше. Хотя слушать её оды «горячим вокалистам» и в каких позах она бы трахнула каждого из них, было изощрённой пыткой для его мужского эго. Следом рухнула его социальная изоляция. Раньше студия была его монастырём, где лишние разговоры пресекались на корню. Теперь это больше напоминало проходной двор или уютную гостиную. Ана умудрилась за пару дней очаровать Леру — их мастера по пирсингу, суровую девушку с татуировкой на лице, которая по умолчанию ненавидела всех людей оптом. Теперь они хихикали в перерывах, обсуждая клиентов, и Лера даже начала улыбаться Алексу, что со стороны выглядело жутковато. Потом было знакомство с Лизой — женой Глеба, которая регулярно заглядывала к мужу на работу. — Боже, какая милая девочка! — воскликнула та, увидев Ану. — И как она вас, мужичье, терпит? Через десять минут они уже пили кофе и обсуждали, какой Глеб невыносимый, когда голодный, и какой Алекс… «загадочный». Третьяков чувствовал себя в осаде. Женщины создали коалицию. Теперь, когда он пытался ворчать, на него смотрели три пары глаз: снисходительно-жалеющих, как на трудного подростка в пубертате. Но самое сокрушительное поражение Алекс потерпел в битве за Новый год. — Нет, — твёрдо сказал он, когда Ана впервые заикнулась об украшении студии. — Никаких ёлок. Никаких дождиков и гирлянд. Ана не спорила, но снова и снова включала режим «шрековского кота». Ходила за ним хвостом. Тяжело вздыхала, глядя на голые стены с такой вселенской скорбью, что даже клиенты начинали чувствовать себя неуютно. — Ну пожалуйста, — ныла она на третий день, вися на подлокотнике его дивана. — Ну хоть чуть-чуть! Хоть одну гирляндочку! Темно же, грустно! У людей праздник, и у тебя должен быть праздник! — Это стильный минимализм! — упрямо сопротивлялся Третьяков. — Ну Алекс! Ну бро! Ну ради меня? Обещаю организовать всё в твоём загробном стиле. И он сдался. Конечно, он сдался. Теперь на входе висел чёрный рождественский венок с черепами и цветками азалии, а по периметру потолка тянулась та самая гирлянда с тёплым жёлтым светом, которая, к его ужасу, делала студию невероятно уютной. А ещё Ана притащила ёлку — полуметровую, искусственную и угольно-чёрную. — Готика! — заявила она, водружая дерево на стойку администратора рядом с кассой. — Идеально вписывается в брендбук. Вместо шаров она повесила на ветки пустые, отмытые баночки из-под краски и серебряные цепи, купленные в строительном магазине. А на верхушку, как альтернативу звезде, водрузила маленькую кукольную голову, которую нашла для неё Лера. — Видишь? — довольно заявила Романова, любуясь результатом. — Сразу хочется жить, а не повеситься. В редкие моменты вдохновения, Алекс закрывал студию раньше и оставался один на один с углем и бумагой. — Вау, — тихий выдох за спиной заставил его замереть. — Вишни? — спросила Ана, заглядывая через плечо. На бумаге угольным карандашом был выведен эскиз: две крупные, реалистичные ягоды, чьи длинные черенки сплетались в тугой, сложный узел, образующий идеальную форму сердца. Графично, мрачно и технически безупречно. — Это для себя, — хрипло сказал он, вытирая чёрные от угля руки тряпкой. — Не для портфолио. — У тебя потрясающая штриховка, — серьёзно сказала Ана. — Объём сумасшедший. Но знаешь, чего не хватает? — Чего? Она потянулась к коробке с пастелью и взяла кроваво-красный мелок. — Можно? Алекс кивнул, хотя обычно никому не позволял трогать свои работы. Это было святое. Ана склонилась над столом и аккуратно, мягкими движениями заштриховала сами ягоды, превратив чёрно-белые круги в сочные, налитые цветом плоды. Рисунок мгновенно ожил. Стал вкусным, пульсирующим и… завершённым. Чёрно-белые стебли-сердце на контрасте с алыми ягодами выглядели драматично. Алекс посмотрел на лист. Потом на неё. Девушка закусила губу, ожидая его реакции — на её пальцах остались следы красной пыли. — Так… лучше, — признал он. — Живее. — Видишь? Немного цвета никогда не повредит. Она раскрашивала его мир. Буквально. И он позволял ей это делать. К двадцатым числам декабря Алекс понял, что проиграл. Ана стала фоном его жизни — уютным, шумным, иногда раздражающим, но необходимым. Её вещи оккупировали пространство: дурацкая кружка на столе, оранжевый шарф на вешалке, забытая резинка для волос, которую он теперь постоянно вертел в пальцах, когда думал. Они изучили друг друга до пугающих мелочей. Он узнал про её аллергию на киви и ненависть к обращению «Анюта» — хотя ему это прощалось. Про заветную мечту о студии дизайна и грызущий страх оказаться бездарностью. Она, в свою очередь, безошибочно угадывала нужную обжарку его кофе и чувствовала, когда у него ноет спина после долгих сеансов. Однажды Ана даже силой уложила его на кушетку и сделала массаж, от которого он едва не скончался на месте — смесь боли и дикого возбуждения была невыносимой, и оставалось лишь молиться, чтобы сдавленные стоны она списала на запущенный остеохондроз. Самое страшное заключалось в том, что Ана верила в свою абсолютную безопасность, пока Алекс сжирал себя за ложь. Ему было не всё равно. Каждая улыбка, каждое мимолётное касание, вездесущий шлейф ванильного шампуня забивали гвозди в крышку гроба его выдержки. «Я гей. Я гей. Я гей». Мантры больше не работали.

***

— Двадцать первое декабря, — констатировал Глеб, лениво покручивая на пальце кольцо. — Самая длинная ночь в году. В студии царила странная, почти семейная идиллия, которую ещё месяц назад Алекс счёл бы галлюцинацией. Лиза, жена Глеба — кучерявая брюнетка с железным характером, — сидела на стойке администратора, болтая ногами, и доедала мандарин. Сам Глеб, похожий на сытого медведя, листал ленту новостей. Алекс же занимался делом, которое со стороны выглядело невинно — детская забава, дудлинг на скучной лекции — но для него ощущалось как хождение по минному полю. Ана сидела рядом, доверчиво вытянув левую руку ладонью вверх, пока Алекс обычной гелевой ручкой выводил на её запястье сложные переплетения линий. Гладкий, почти невесомый, скользкий шарик стержня скользил по нежной коже, создавая узоры, спирали… сердечки… Он вёл линию вдоль лучевой кости, и каждое микродвижение отдавалось в его пальцах, словно он читал шрифт Брайля — вот крошечная родинка у локтя, тонкая сетка голубоватых вен, просвечивающих сквозь бледную кожу, мягкий пушок, который вставал дыбом от холодных чернил. Это было странное, медитативное состояние транса. Окружающий мир — смешки Лизы, бубнёж Глеба, гирлянды — всё это размылось в неважный фон. Резкость осталась только здесь, в пятне света лампы, где его пальцы смыкались кольцом на её запястье. Алекс чувствовал под подушечками её размеренный пульс. Тук-тук. Тук-тук. В этой уютной тишине момент казался до боли, до звона в ушах интимным. Куда больше, чем секс. Границы стирались. Он чертил узоры на ней, присваивая её кожу миллиметр за миллиметром, оставляя на ней свой след, пусть и смываемый водой. Он превращал её в своё произведение искусства, и она позволяла это делать, замирая, боясь спугнуть движение его руки. — Щекотно, — шепнула Ана, но руку не отдёрнула. Наоборот, чуть подалась вперед, и статический разряд от её плеча прошёл сквозь его одежду, замыкая цепь. — Терпи, — хрипло отозвался Алекс, стараясь не думать о том, как сильно ему хочется заменить ручку на свои губы и пройтись ими по той же траектории. Идиллию разрушил резкий звук уведомления. Телефон Аны, лежавший на подлокотнике, ожил. Она лениво потянулась к экрану, но уже через секунду подскочила на диване так резко, что ручка чиркнула длинную кривую линию поперёк её предплечья. — Чёрт! — выдохнула она, глядя в экран расширившимися глазами. — Не может быть! — Что? — Алекс напрягся. — Брат! — Ана сияла ярче гирлянды под потолком. — Даня приехал! Он обещал после Нового года, но он уже здесь! Пишет, что стоит на вокзале и ждёт такси. Романова вскочила и стала метаться по студии в поисках своего рюкзака. — Блин, у меня в квартире бардак, в холодильнике мышь повесилась, а он едет! Девушка подлетела к вешалке, на ходу впрыгивая в куртку. У самой двери она затормозила и обернулась к Алексу. — Третьяков! — А? — он всё еще сидел с ручкой в руке, чувствуя холод на том месте, где только что была её теплая кожа. — Ты должен с ним познакомиться! — безапелляционно заявила Ана. — Обязательно! Приходи завтра вечером. Часов в семь. Я приготовлю лазанью. Ну, или закажу пиццу, если лазанья сгорит. Ты придёшь? Алекс опешил. Знакомство с братом? Это звучало… серьёзно. Или для «подружки-гея» это норма? — Ана, я не думаю, что… — Отказов не принимаю! — перебила она. — Ты мой лучший друг, а Даня — мой любимый брат. Он тебе понравится. Всё, я побежала! Пока, Лиза! Пока, Глеб! Дверь хлопнула. Алекс медленно закрыл колпачок ручки и отложил её в сторону. Он чувствовал на себе взгляды. Тяжёлые, проницательные взгляды супружеской пары напротив. — Ну? — первой нарушила молчание Лиза. — Что «ну»? — буркнул Алекс, направляясь к кофемашине, лишь бы занять руки. — Долго ты ещё будешь ломать эту комедию? — голос Лизы был мягким, но в нём звенел «родительский» тон. — «Снеговик», «лучший друг». Тебя самого не тошнит? Алекс нажал кнопку, и машина зажужжала, перемалывая зерна. — Мы друзья, Лиз. Просто друзья. Она думает, что я гей, — резко развернулся он, уперевшись поясницей в столешницу. — Глеб тебе не сказал о моей легенде? Друг виновато кашлянул в кулак, пряча глаза, но Лиза даже не моргнула. — Глеб мне сказал, что ты идиот, — спокойно парировала она. — И я склонна с ним согласиться. — Лиза… — предостерегающе начал Алекс. — Что «Лиза»? — она спрыгнула со стойки и подошла к нему, маленькая, но грозная. — Ты нравишься ей, Алекс. Девушки не тащат парней знакомиться с братьями просто так. Тем более, если брат приехал внезапно. Она хочет впустить тебя в семью. — Она тащит меня как своего «безопасного друга», — огрызнулся Алекс. — «Смотри, Даня, это Алекс, он гей, но он классный». — Так скажи ей правду! — всплеснула руками Лиза. — Завтра. Пойдешь к ней, познакомишься с братом и скажешь: «Ана, я соврал, потому что я трус, но на самом деле я хочу тебя так, что у меня член синеет». — Я не могу, — Третьяков отрицательно покачал головой. — Мы знакомы всего три недели. Три недели! Это несерьёзно. Лиза закатила глаза так сильно, что казалось, сейчас увидит свой мозг. — Господи, какие же мужики тупые. Она подошла к нему вплотную и ощутимо больно ткнула пальцем в грудь. — Послушай меня, горе-любовник. Время не имеет значения. Мой, — Лиза кивнула на Глеба, — сделал мне предложение через месяц после знакомства. И мы женаты уже пять лет. Когда это «твоё» — ты просто знаешь. А ты знаешь! Я вижу. Ты расцвёл, Третьяков. Ты даже ёлку эту дурацкую разрешил поставить. Ты улыбаешься. Ты живой. Алекс молчал. Аргументы застревали в горле. — Если ты продолжишь врать, — продолжила Лиза тише, — то потеряешь её. Рано или поздно появится какой-нибудь реальный парень, который не побоится её поцеловать. И ты останешься в своей «безопасной френдзоне» нянчить их детей. Ты этого хочешь? Алекс представил Ану с другим. Как кто-то чужой стирает чесночный соус с её губ, слушает с ней Bad Omens, касается её запястья. Внутри поднялась такая чёрная, ядовитая волна ревности, что ему захотелось разбить кружку. — Нет, — выдохнул он. — Тогда завтра, — твёрдо сказала Лиза, как приговор. — Идёшь к ней. Знакомишься с братом. И говоришь ей правду. Или я сама ей расскажу, клянусь богом. Алекс посмотрел на Глеба в надежде на поддержку, но друг лишь развёл руками: — С ней лучше не спорить. Она страшная женщина. — Ладно. Я пойду. — И скажешь правду? — Лиза была непреклонна. — Я… постараюсь. Алекс всё ещё сомневался в успехе, но одно он осознал с кристальной ясностью. Он хотел её себе. Мысль о том, что Ана может быть с другим, пугала его гораздо больше, чем собственная половая дисфункция, гнев брата или даже насмешки бывших одноклассников.

***

К семи вечера следующего дня Алекс стоял перед дверью Аниной квартиры, чувствуя себя так, словно пришёл сдавать экзамен по квантовой физике, имея в голове только знания таблицы умножения. Он нервничал. Дико. В руках трепыхался пакет с бутылкой вина, на которой настояла Лиза, и коробкой пирожных-макаронс. Третьяков поправил воротник куртки, выдохнул облачко пара и нажал на звонок. Дверь распахнулась почти мгновенно, словно Ана караулила его в глазке. — Пришёл! — она буквально втянула его внутрь за рукав. — Я думала, ты сбежишь в последний момент. В нос ударил густой, аппетитный запах запечённого теста, сыра и итальянских трав. Квартира была небольшой, заваленной вещами, книгами и эскизами, но уютной. — Знакомься, это хозяин, — Ана указала на жирного белого кота, который сидел на обувной полке и смотрел на гостя с презрением британского лорда. — Супер-кот. — Супер-кот? — переспросил Алекс, стягивая ботинки. — Серьёзно? — В честь героя мультика, — пояснила она, помогая ему повесить куртку. — «Леди Баг и Супер-кот». Я фанатела в школе. — Это где девочка в латексе и парень с ушами спасают Париж? — Алекс смутно помнил, как Лиза жаловалась, что её племянник смотрит это 24/7. — О, так ты в теме! — Ана просияла. — Тебя тоже бесила их любовная линия? Оба любят друг друга, но не знают об этом, потому что носят маски. И ведут себя как полные дебилы, бегая кругами годами. Тупость, да? Алекс замер с шарфом в руке. — Да, — медленно произнёс он, чувствуя, как ирония судьбы бьёт его лопатой по затылку. — Злая ирония. Любят, но ведут себя как дебилы из-за масок. Жизненно. — А вот и Даня! — объявила Ана, утаскивая его в комнату, служившую гостиной. Алекс напрягся, расправляя плечи. Он ожидал увидеть сурового старшего брата, который будет сверлить его взглядом, или типичного студента-раздолбая. Но парень, который поднялся из-за стола ему навстречу, не вписывался ни в один продуманный им накануне образ. Даня был… мягким. Чуть ниже Алекса, худой, с тонкими, почти девичьими чертами лица и длинной челкой, падающей на глаза. На нём был безразмерный свитер крупной вязки, из-под которого выглядывали тонкие запястья. — Привет, — голос у него был тихий, спокойный. — Даня. Парень протянул руку. Рукопожатие было вялым, осторожным. — Алекс, — Третьяков пожал ладонь, стараясь не раздавить её. Ему стало неловко. Даня смотрел на него снизу вверх, и в его взгляде не было агрессии, но было что-то цепкое. Изучающее. Он скользнул глазами по татуировкам на шее Алекса, по его крепкой фигуре, по лицу. — Ана говорила, ты татуировщик. Брутально. — Типа того, — ответил Алекс, чувствуя себя слоном в посудной лавке под пристальным взглядом этого парнишки. — Он у нас душка, Дань, — Ана суетилась вокруг стола, расставляя тарелки. — Только с виду строгий. На самом деле он рисует на полях цветочки и пьёт какао, пока думает, что я не вижу. Она подмигнула брату, но тот даже не улыбнулся, продолжая сканировать Алекса рентгеновским взглядом. — Цветочки, значит, — повторил Даня задумчиво. Они сели. Ана тараторила без умолку, заполняя любую возникающую паузу, рассказывала про студию, про «гениальный» талант Алекса, его музыкальные вкусы, перескакивая с темы на тему с маниакальной скоростью. Третьяков молча жевал, наблюдая за ней поверх бокала. За три недели плотного общения он успел изучить её достаточно хорошо. Научился отличать её искренний, фонтанирующий энтузиазм от панической суеты, которую она пыталась замаскировать под безудержное веселье. Сейчас это была именно паника. Её движения были слишком резкими, смех — чуть визгливым, а пальцы нервно теребили край салфетки, превращая бумагу в труху. Она явно чувствовала напряжение, висевшее в воздухе, и боялась, что «смотрины» пойдут не по плану. — О, чёрт! — внезапно воскликнула Ана, хлопнув себя по лбу так, что Супер-кот на тумбочке вздрогнул. — Я забыла про десерт! — Я принёс пирожные, — напомнил Алекс, указывая на нераспечатанную коробку. — Нет, не подходит! К лазанье нужно мороженое! Ванильное! Я забыла купить. Она вскочила со стула, словно сиденье под ней пылало адским пламенем. — Я мигом! Тут магазин в соседнем доме. — Ана, не надо… — начал было Алекс, чувствуя, как холодеет спина. Оставаться наедине с Даней, который всё это время молчал и наблюдал, ему не хотелось категорически. Но девушка уже натягивала куртку, путаясь в рукавах. Перед самым выходом она подскочила к Алексу и, виновато сжав его плечо, зашептала скороговоркой: — Прости-прости! Я помню, что обещала никого тебе не искать и не сводить. Но Данька правда хотел узнать тебя поближе, он настаивал! Пообщайтесь пять минут, он хороший, честно. Дверь за ней хлопнула. Замок щёлкнул, отрезая путь к отступлению. Тяжёлая, ватная тишина, в которой было слышно только чавканье Супер-кота, доедающего сухой корм в своей миске, обрушилась на них в одночасье. Алекс сидел, уставившись в свою тарелку с остывающей лазаньей, физически ощущая на себе взгляд нового знакомого. Надо было что-то сказать. Поддержать диалог. Что-то, что говорят «подружки». — Вкусная лазанья, — насилу выдавил из себя Третьяков, чувствуя себя полным идиотом. — Ты готовил? — Я, — коротко ответил Даня. Парень откинулся на спинку стула. И тут произошла метаморфоза. Его мягкость, застенчивость и какая-то женственная плавность вдруг испарились, словно он снял сценический костюм. Поза стала расслабленной, жёсткой. Взгляд из-под длинной челки стал насмешливым и острым, как хирургический скальпель. Он лениво взял бокал с вином, сделал глоток и, не сводя прищуренных глаз с Алекса, произнёс ровным голосом: — Я не знаю, что у вас тут за ролевые игры с радужными флагами… Даня усмехнулся, глядя прямо в расширившиеся зрачки гостя. — Но ты самый натуральный натурал из всех, кого я в жизни видел. А моя сестра — слепая идиотка, если верит в обратное.

— О чём ты? — голос Алекса упал на пару тонов, став угрожающе низким. — О том, сладкий, — Даня рассмеялся, откидываясь на спинку стула и крутя ножку бокала, — что ты такой же гей, как я — боец ММА. Алекс напрягся. Его рука рефлекторно сжалась в кулак под столом. — С чего ты взял? — Ой, умоляю, — парень закатил глаза. — У меня встроенный радар. Ты вошёл, увидел меня и посмотрел как на пустое место. Никакого интереса. Ноль. Даже микро-оценки не было. Даня наклонился ближе через стол. — А вот на мою сестру ты смотрел так, будто готов сожрать её прямо здесь, на этом коврике. И то, как ты дёрнулся, когда она коснулась твоего плеча перед уходом… Это не «дружеское» электричество. Это высоковольтное напряжение «я хочу её трахнуть, но держу себя в руках, чтобы не сорваться». Алекс молчал. Отпираться было глупо. Этот «женственный» мальчик с глазами-рентгенами раскусил его за пять минут молчания. Третьяков выдохнул, откинулся на спинку стула и закрыл глаза ладонью. — Блядь. — Вот это уже честнее, — удовлетворённо кивнул Даня. — Вино пить будем? Или так и будешь страдать на сухую? Через десять минут бутылка вина была наполовину пуста. Интеллигентность вышла из чата: Алекс, наплевав на этикет, сидел, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, и выглядел как человек, которого только что переехал каток судьбы. — То есть, давай закрепим, — уточнил Даня, выслушав краткую, но эмоциональную исповедь. — Ты притворился геем, чтобы она перестала тебя клеить и пугать своим напором? А теперь ты втрескался, но не можешь признаться, потому что она считает тебя своей лучшей подружкой? — Типа того, — мрачно подтвердил Третьяков. — И теперь она пытается свести меня с тобой. Извини, чувак. Ты симпатичный, но… — Не в твоём вкусе, я понял, — Даня небрежно махнул рукой. — Без обид. Я предпочитаю парней попроще. Даня сделал глоток и посмотрел на потенциального «зятя» со смесью жалости и веселья. — Она переодевается при тебе? — Да. — Рассказывает про мужиков? — Постоянно. — Спит с тобой в одной кровати? — Нет, но пару раз засыпала в студии. Даня присвистнул. — Чувак. Ты святой. Или мазохист. Как у тебя яйца ещё не взорвались? — Я работаю над этим, — огрызнулся Алекс. — Сила воли и холодный душ. Слушай… ты ей не скажешь? — Что ты натурал? — Да. Я хочу признаться сам… Даня задумчиво постучал пальцем по губам. — Это же лучшее реалити-шоу, которое я видел бесплатно! — он рассмеялся, но тут же стал серьёзным. Взгляд снова стал острым. — Моя сестра — добрая, но иногда не видит дальше своего носа. Она думает, что спасает тебя от одиночества. Если ты разобьёшь ей сердце или выставишь полной дурой перед всеми… я тебя придушу. Понял? — Я не обижу её, — твёрдо сказал Алекс. — Я скорее сам сдохну. — Верю, — кивнул брат. — Вид у тебя достаточно мученический. В замке заскрежетал ключ. — Чёрт! — шепнул Даня, мгновенно меняя позу на более расслабленную. — Подыграй мне. — В смысле «подыграй»? — Просто заткнись и улыбайся. Ана ворвалась в кухню с пакетом, из которого торчало ведёрко мороженого, запыхавшаяся, с горящими от мороза щеками. — Ну как вы тут? — она переводила настороженный взгляд с одного на другого. — Искра пробежала? Даня хищно улыбнулся и, протянув руку через стол, накрыл ладонь Алекса своей. — О да, сестрёнка. Искра — это мягко сказано. Мы нашли общий язык. Третьяков поперхнулся воздухом, чувствуя тёплую ладонь парня на своей руке. Он попытался выдернуть руку, но «мягкий» Даня держал его цепко, как капкан. — Он показал мне свои… эскизы, — промурлыкал тот, глядя Алексу в глаза с издевательской нежностью. — Очень талантливо. И очень… чувственно. Ана выронила пакет. Ведерко с мороженым глухо стукнуло об пол, покатившись к столу. Она смотрела на их руки — изящные пальцы Дани, накрывающие сжатый кулак Алекса. Смотрела странно, немигающе. Её рот приоткрылся, но слова застряли в горле. Алекс нахмурился. Он ожидал фейерверка, криков «Я же говорила!» или победного танца купидона. Но Ана выглядела так, будто её ударили пыльным мешком по голове. Казалась… растерянной? Расстроенной? — Вы… правда? — наконец выдавила она. Голос прозвучал глухо, без привычной звонкости. — Так быстро? — А чего тянуть? — Даня пожал плечами, не убирая руки. — Искра — она или есть, или её нет. Скажи, сладкий? — Но… это же здорово, — Ана попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, какой-то ломкой. — Я… я очень рада. Правда. Вы же… Инь и Ян. Волк и… Бэмби. Она наклонилась, чтобы поднять мороженое, и Алекс заметил, как дрожат её пальцы. Романова выпрямилась, отряхивая пакет, и засуетилась, но теперь в её движениях не было энтузиазма — только нервная механика. — Данька пробудет здесь пару дней, — сказала она, старательно не глядя на Алекса. — Вам, наверное, нужно будет сходить куда-нибудь вместе… Вдвоём. Без меня. На свидание. В кино там или в клуб… — Мы сходим, — быстро подтвердил Даня, поглаживая Алекса по предплечью большим пальцем. — Обязательно сходим. Правда? Третьякова передёрнуло от этого прикосновения, но деваться было некуда. — Сходим, — выдавил он голосом умирающего. — Непременно. Ана кивнула, втыкая ложку в мороженое с внезапным остервенением. — Вот и славно. Совет да любовь. Она разложила десерт по креманкам, но сама к своей порции не притронулась. Сидела, ковыряла ложкой тающий шарик и молчала. Даня же, наоборот, был весел, шутил и подкидывал дрова в костёр неловкости, то и дело обращаясь к Алексу «милый». Третьяков чувствовал себя героем сюрреалистичной трагикомедии. Он сидел рядом с парнем, который троллил его по-чёрному, и напротив девушки, в которую был влюблён, но которая теперь смотрела на него как на предателя, хотя сама же всё это и устроила. — Кстати, — нарушила молчание Ана, глядя в окно на то, как усилилась метель. — Алекс, уже поздно. Такси сейчас фиг вызовешь, цены космос, да и дороги замело. Она помолчала, словно взвешивая что-то. — Оставайся у нас. Алекс напрягся. Сердце сделало кульбит. — Я… думаю, мне лучше поехать. — Да брось, — Ана подняла на него глаза. В них плескалась какая-то тоскливая решимость. — Куда ты поедешь в такую погоду? Она встала из-за стола и начала нервно собирать тарелки, избегая смотреть на них обоих. — Значит, план такой, — затараторила девушка, глядя на грязную вилку. — Вы ложитесь в спальне. На моей кровати. Она большая, двуспальная, места хватит. Вам же нужно… ну… пообщаться. Узнать друг друга. Без лишних ушей. Алекс почувствовал, как у него волосы на затылке встают дыбом. Спать в её постели, на её простынях, вдыхая её запах… но с её братом?! Ситуация из категории «плохо» стремительно перешла в категорию «библейский пиздец». Изощрённый круг ада, который Данте по вопиющей случайности забыл описать. — А я лягу здесь, — продолжала Ана, махнув рукой на диван. — С Супер-котом. Мне не привыкать. — Ана, нет, — попытался возразить Третьяков. — Это бред. Я не буду выгонять тебя из твоей комнаты. — Всё нормально! — её голос сорвался на визг. — Вам нужен комфорт! А я… я третий лишний, я понимаю. Я постелю вам свежее бельё. С котиками. Или чёрное, у меня есть чёрное, Алекс, тебе понравится… Она уже развернулась, чтобы бежать в спальню, когда Даня, который до этого с наслаждением наблюдал за перекошенным от ужаса лицом Алекса, громко звякнул ложкой о креманку. — Стой, женщина, — лениво протянул он. — Притормози. Ана замерла в дверях. Даня смерил Алекса оценивающим взглядом с ног до головы и фыркнул. — Я, конечно, польщён таким щедрым предложением, сестрёнка. И Алекс, безусловно, горяч… Но у меня как бы есть принципы. Я на первом свидании в койку не прыгаю. Даже с таким крашем. Мне нужно время. Романтика. Ухаживания. Цветы, все дела. Третьяков едва сдержал вздох облегчения, глядя на Даню с немой благодарностью. Тот едва заметно ухмыльнулся. — Так что отбой, — резюмировал брат, поднимаясь из-за стола и потягиваясь с грацией сытого кота. — Диван мой. Он подошёл к Алексу и похлопал его по плечу — чуть сильнее, чем требовалось, словно благословлял на подвиг. — Кровать ваша. Устройте там пижамную вечеринку. Заплетайте друг другу косички, обсудите мужиков. Только не шумите. Я чутко сплю. Даня выхватил у ошарашенной сестры подушку, кинул её на диван и плюхнулся сверху, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена. Ана стояла, хватая ртом воздух, как рыбка. — Ну… — тихо пробормотала Романова. — Кажется, выбора у нас нет. — Ага, — выдохнул Алекс, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел от смеси паники и дикого, запретного предвкушения. Они вошли в комнату, и Ана плотно прикрыла дверь, отрезая их от внешнего мира и ехидного брата. В комнате было темно, только свет уличного фонаря пробивался сквозь шторы, выхватывая очертания кровати, которая казалась Алексу эшафотом. Или алтарём. — Ты… ты не переживай, — затараторила она, расправляя покрывало. — Кровать широкая. Мы поместимся. Я лягу у стенки, ты с краю. Я не храплю. И пинаться не буду. И приставать не буду, обещаю! Мы же друзья. Ему хотелось подойти, обнять её и сказать, что она может не обещать. Что он хочет, чтобы она приставала. Вместо этого Алекс начал расстёгивать пуговицы рубашки, стараясь, чтобы пальцы не дрожали. — Я не против, — тихо сказал он, чувствуя себя величайшим неудачником в истории. — Мы же друзья.