Чего ты боишься?

Примирение было бурным: снизу еще доносились смех и песни вовсю разгулявшихся сотрудников НУИНУ, когда по кабинету директора Шемаханской — запертому, наконец-то, предварительно, во избежание новых конфузов, — с опасным треском летели платье, вельветовый пиджак, чулки, туфли с серебряными пряжками, и стучали по паркету, оторванные, пуговицы да ремешки. Не до них было.  Хотелось поскорее выплеснуть всё накопившееся: через укусы поверх рвущейся рубашки — обиду на дурацкий обман, через крепкие, до хруста костей, объятия — ненависть ко всем причастным к этой нелепой интриге, через крики и стоны, заглушенные чужой подрагивающей рукой, — облегчение от раскрывшейся правды, и через, наконец, почти робкие, нежные поцелуи — бесконечную радость от того, что, кажется, ведьма и чародей, из-за чьих непростых отношений и закрутилась вся эта предновогодняя канитель, действительно любили друг друга. Оба ведь нет-нет, да и успели на секунду усомниться в этом за прошедшие сутки. — Ужасное платье, — усмехнулся Киврин, наблюдая, как неловко брошенный на пол предмет одежды спешно поедается огнем негаснущего камина, — ты ведь, кажется, красное хотела надеть? — Оно и было красным, — фыркнула Кира, лениво выгибаясь, как кошка, под гладившей ее спину ласковой рукой, — но потом я увидела, что в красный нарядилась эта твоя Алёна, и пришлось резко менять концепцию. — И зря, — заместитель по науке наклонился и бесцеремонно укусил свою начальницу в оголенную ключицу, — когда красный надеваешь ты, ни у кого больше не остается шансов. Это твой цвет. И, кстати, Алёна не моя. — Вот и помни об этом, — Кира увернулась от очередного поцелуя и ловко перехватила инициативу, повалив потерявшего бдительность заместителя на спину и уперевшись острыми локотками ему в грудь. — Помнить об этом мне очень поможет заявление, которое мы с тобой завтра понесем в ЗАГС. И нет, Кира, я больше не желаю слышать возражений! Но Кира и не собиралась возражать. Шемаханская, до того, игриво посверкивавшая своими сияющими, ведьминскими глазами, вдруг замерла, и в лице ее прочиталось то, что Киврин никогда не ожидал увидеть, и то, что ему очень — до крайности «очень» — не понравилось. Покорность. Он мягко взял в ладони ее лицо, не позволяя отвернуться, бросил лишний взгляд на запертую дверь, внимательно вгляделся в потухшие ведьмины глаза и сказал так мягко и трепетно, как только мог: — Чего ты так боишься? Вот оно — подошел ключик.  То самое правильное слово.  Шемаханская вздрогнула, взглянула исподлобья на загнавшего ее в угол заместителя, которого и любовником-то язык назвать не поворачивался — только возлюбленным, но все еще не женихом, — и тихо пробормотала: — Если я скажу, ты обидишься, потому что это совершенно точно заденет твое мужское самолюбие и эго, а я слишком люблю тебя, чтобы делать тебе больно умышленно. От слов «люблю» из уст холодной ведьмы Киврин на секунду утратил бдительность — сердце зашлось бешеным темпом, вынуждая своего обладателя немедленно опрокинуть директора НУИНУ обратно на остатки разбросанной одежды и повторить процесс примирения еще не единожды, — но Киврин, приложив недюжинную силу воли, сдержался и ограничился лишь теплым поцелуем в висок. — Моя дорогая Кира Анатольевна, — улыбнулся он, почесывая ее за ушком, как кошку (ушки у Киры были заостренные, и впрямь кошачьи, только никто, кроме него, их под пышной прической не видел), — я вот уже семь лет отчаянно люблю женщину, которая является моим начальником и обладает магической мощью, до которой мне никогда не добраться. Эта женщина при любом удобном случае швыряется в меня отчётами, орёт по чем свет стоит, кусается и променивает мои поцелуи на разговоры по телефону. И я всё равно эту женщину упорно зову замуж, чтобы продолжать терпеть всё это до конца своих дней. Поверь, моё мужское самолюбие уже достаточно закалилось для любых ударов. Кира виновато наморщилась, сама подаваясь за гладившей ее рукой. («Ну точно кошка» — подумал Киврин — «жаль не мурлыкает»). — Я сейчас буду говорить, наверное, очень неприятные вещи, но это всё от того, что ты застал меня врасплох, и я плохо подбираю слова, — она скосила взгляд, и в свете камина ее ведьминские глаза полыхнули янтарным отливом, — понимаешь… Одно дело — любить своего заместителя, ходить с ним тайком на свидания, спать с ним… А совсем другое — выйти за него замуж. Я не сомневаюсь в тебе, я чувствую себя с тобой как за каменной стеной, как бы банально это ни звучало, но… жена? Как я буду выглядеть в глазах нашего института, да чего уж там, всего научного мира, если выйду за тебя замуж? Товарищ Шемаханская, грозная, непоколебимая, всегда живущая только работой, вдруг… дает слабину перед своим подчиненным? Официально дает, между прочим! Ведь жена — что такое? Это в глазах общественности кто-то вечно в положении подчинения, ведь мужчина в семье — глава. А что делать, если подчиненный в семье — мужчина? Да и потом, Ванечка, свадьба — ну какая мне, ведьме престарелой, сливе перезрелой, свадьба? Ты можешь это себе представить? Меня в белом невесточьем платье представить можешь?!  — Могу, — честно, с усмешкой сказал Киврин. — Кто бы сомневался, — шикнула на него Кира и попробовала отвернуться, но заместитель по науке крепко держал ее за плечи. — Давай подытожим, — спокойно проговорил он, пытаясь хотя бы так убедить Киру, что от ее пламенной речи он никуда сбегать и никак проклинать ее не планирует, — ты боишься, что твоя репутация пошатнется, если изменится твой статус? Кивни, если не хочешь говорить «да», трусиха ты моя. — Я не трусиха! — вспыхнула Шемаханская, но послушно кивнула. — Ты боишься, что моё отношение к тебе как-то поменяется, если я заполучу штамп в паспорте? Кира поджала губы. — Умом я понимаю, что этого не случится. Но сидит во мне какое-то гадкое подспудное чувство, которое заставляет бояться… потери контроля. — Кира, — нежно произнес Киврин, будто говорил с ребенком, — я никогда не соревновался с тобой. Твой удел — вечное сияние и командование всем, что под руку попадается. Поэтому ты — руководитель и звезда научного магического сообщества. А я всё это не люблю. Мне проще в тишине и в тени посидеть, поперепроверять все твои решения, где ты из-за спешки то что-то вписать забыла, то слишком большую ответственность на себя сгоряча взяла, и смотреть, чтобы механизм, которым ты руководишь, работал, как часы. Поэтому я — заместитель по науке. И поэтому наш институт в идеальном порядке находится, потому что мы в своей работе идеально друг друга дополняем. Я никогда не смогу командовать тобой, Кира, просто потому что я командовать ненавижу. — Но ты имеешь на меня… — Кира смущенно потупилась, — …огромное влияние. В рабочем смысле тоже. — Конечно, потому что ты умная женщина, и ты всегда прислушиваешься к разумным советам. Мне казалось, тебе нравится наш тандем? — Очень нравится, — поспешила заверить его директор, уперевшись ладошками в его грудь. — И что же после свадьбы должно изменится по-твоему? Я что, должен резко стать тираном? — Ну конечно же нет! — Тогда, пожалуйста, убеди своего внутреннего червя сомнений, что меня-то хотя бы бояться не следует, — Киврин потянулся вперед и примирительно потерся своим носом о тут же по-кошачьи сморщившийся от удовольствия нос Киры Шемаханской, — я хочу быть твоим мужем, чтобы всю оставшуюся жизнь стоять у тебя за спиной и в силу своих способностей помогать тебе крушить своих врагов во имя магической науки. У нас в паре ты — рыцарь с мечом. А я щит держу. С аптечкой впридачу. Ты же любишь лбом о непосильные задачи биться. — И держишь всё это ты безупречно, — улыбнулась наконец оттаявшая от такого неожиданного понимания Кира и устало уткнулась лбом в плечо своего заместителя. Они снова улеглись на пол, обнявшись, обласканные каминным теплом. Но разговор еще не был закончен. — А что касается общественного мнения, — продолжил Иван, погладив Шемаханскую по ямочкам крестца, — я, наверное, никогда не думал об этом. Потому что с моей-то стороны всегда казалось, что это я должен понести репутационные потери от брака с тобой. — С чего бы это? — недоуменно зашипела Кира. — Ну как же? Подчиненный и начальница. На лицо для общества — попытка подняться по карьерной лестнице за счет романа с влиятельной дамой. Кира вдруг посерьезнела. — И правда, звучит совершенно паскудно… Но тебе бы это простили. А мне — нет. — Да почему?! — Ну как же ты не понимаешь, — горько буркнула Кира, носом зарываясь в теплое мужское плечо, — Общество не прощает карьеру семейным женщинам. Чтобы тебя воспринимали всерьез, в тебе должна сохраняться грань страдания и отречения от всего «женского». Тогда с тобой говорят на равных.  А если я буду чьей-то женой, то на любое моё недовольство все начнут отмахиваться фразами вроде «лучше бы семьей занималась» или «у мужа от рук совсем отбилась». Ваня, я уже двадцать лет, как ты выразился, бьюсь лбом в непосильные задачи, и еще упорнее им бьюсь в стеклянный потолок плохонькой лестницы женской карьеры. Я оцениваю и переоцениваю все возможные риски.  Иван горько усмехнулся, крепче обнимая свою слишком продуманную начальницу. Как ни крути, но он все-таки понимал, что в своих логических выводах она была абсолютно права. — Милая моя ведьма высшего разряда, — ласково начал он, — ты уже не стажерка, которую шпыняют все, кому не лень. Тебя теперь даже московское начальство боится. Но если и это тебя не убеждает, то… Ты сама говоришь, что ты со мной как за каменной стеной. Клянусь, я не дам тебя в обиду, особенно, если эта обида как-то будет связана с моим наличием в твоей жизни.  — Я знаю, — шепнула Шемаханская, но шепот этот вышел грустным. — Я не обещаю тебе, что всё будет гладко. Но… давай попробуем? В конце концов, брак это тоже своего рода деловое предприятие. Так попробуй отнестись к нему не как к сказочному стереотипу о белой податливой невестушке и всемогущем царевиче, а как к такому же эффективному тандему, какой существует у нас в работе. Только с приятными бенефитами. Шемаханская с пару секунд молчала, будто мысленно взвешивая что-то, а затем, привстав, вдруг с хитрым блеском в глазах тягуче лизнула Киврина в шею. — Насколько приятными? — теплая рука с острыми коготками с нажимом провела по его груди, спускаясь к бедрам. — Если будешь себя хорошо вести и больше никого не заколдуешь, — усмехнулся Киврин, ликующий в душе от долгожданной победы, и резко подмял женщину под себя, перехватывая инициативу, — то я даже обещаю готовить тебе по утрам оладьи. — Со сметаной? — промурлыкала она, и Иван готов был поклясться, что услышал настоящее кошачье мурчание. — И со сгущенкой, — уверенно кивнул он.  Шемаханская улыбнулась краешками губ, прикрыла глаза, будто собираясь броситься в омут, а когда открыла их, то Киврина едва с ног не сбило ярким, возбужденным сиянием ведьминского огня, заключенного в зеленоватую радужку. — Черт с тобой. Давай распишемся! Но знай, никаких белых платьев и банкетов на триста гостей! — Что-то многовато ты мне ставишь условий, — хищно усмехнулся Киврин, припадая поцелуем к отведенному в сторону худому колену, — сейчас моё время!