О гиблых ЗАГСах, русалках и Иване-царевиче

Платье белое Кира действительно не надела — по той простой причине, что на волне предсвадебной паники не смогла выдавить из себя и самого простого трансфигурационного заклинания. Алёна, вызванная из Московского «медового месяца»  для подмоги (и для свидетельствования — советский ЗАГС без свидетелей даже чародеев не расписывал!), со всем возможным терпением смотрела на то, как ее начальница, «всемогущая Шемаханская», доктор наук и потомственная ведьма высшей квалификации, как загнанная в угол бешеная кошка меряет шагами квартиру, которая очень скоро должна была официально стать их с Кивриным «общей». — Там сани ждут уже, — на всякий случай напомнила Алёна, поймав, наконец, начальницу за плечи и уложив ее стоящие дыбом рыжие кудри в хоть какое-то подобие прически, — поедемте, Кира Анатольевна, а то опоздаем, Иван Степанович расстроится. — Не расстроится, он будет в восторге уже хотя бы от того, что я не сбежала из-под венца, — пробурчала Кира. «Еще не вечер» — вздохнула мысленно Алёна, наблюдая, как ее начальница дрожащими руками натягивает на себя — о, какая неожиданность! — белую песцовую шубу.  — Почему вы, кстати, в Москве не расписываетесь? — спросила Алёна, когда они, с горем пополам спустившись вниз, уже сидели в запряженной тройкой белых конец корпоративных институтских санях, — я слышала, что Китежградский ЗАГС это совершенно гиблое место. — Не то слово, какое гиблое, — буркнула Кира, — но по закону, колдуны высшего разряда, а также носители знаний Бабы Яги и Хозяйки медной горы обязаны получать свидетельство о браке именно в нём. А я, как назло, попадаю аж под две категории из этого списка. — Не уж-то бабушку вашу Ягой звали? — пошутила было Алёна, но вдруг увидела, что начальница смотрит на нее абсолютно серьезно, — ах вот оно что… «Героический вы мужчина, Иван Степанович» — мысленно поздравила она Киврина, — «Как она вас за семь лет в печке-то не изжарила?» Киврин в то же время уже оббивал каблуками порог Китежградского ЗАГСа. Место было, прямо сказать, не из фешенебельных: плохонькая, серая избушка, залепленная снегом так, будто именно над ней кружились все метели, но украшенная, как по издевательству, дурацкими розовыми шарами по всем окнам. Говорили, что управляющей этим ЗАГСом служит древняя-древняя русалка. Ее в свое время прямо в этой избушке и откопали. И держала эта русалка в своем ведении какие-то такие же древние, как она сама, магические книги, в которых записывались браки за все человеческие воплощения. Новое руководство страны, конечно, ни в какие «воплощения» не верило — не по уставу это было советским душам по несколько раз перерождаться! — но с древней каргой решило не спорить и, чтобы хоть немного упорядочить возникший хаос, перепоручило взаимодействие с русалкой и ее книгами институту НУИНУ. Там-то ведьмы с чародеями явно поболе партийных шишек понимают, найдут, чай, как с древней силой ужиться. А уж там-то и придумали обустроить старую русалочью избу под ЗАГС — в конце концов, русалке это занятие практически по профессии, а колдунов с необыкновенными силами и жизненной протяженностью (особо родовитые ведьмы и до трехсот лет дотягивали) решено было расписывать исключительно в нём. И так уж вышло, что Иван Степанович Киврин, по характеру и роду занятий человек тихий, флегматичный, склонный вопросы решать осторожно и с минимальным «выбросом в атмосферу», умудрился влюбиться крепко и на всю жизнь именно в такую — родовитую, влиятельную, со всех сторон не попадающую под категорию росписи в обычном человеческом ЗАГСе ведьму. И вынужден был теперь, сопровождаемый комическим дуэтом Коврова и Брыля, будь они неладны, мёрзнуть на крыльце убогой русалочьей избы, нервно выжидая, как бы эта самая ведьма в самый последний момент не передумала становиться его женой. — Да не паникуйте вы так, Иван Степанович, а то вон, все ботинки всмятку уже, — наигранно весело сказал Ковров, — сейчас приедет! Но никто не был до конца уверен, что Кира действительно появится. Спустя полчаса, когда онемевший на морозе Киврин уже почти смирился с тем, кто Кира снова струсила, а Ковров с Брылем без особого успеха третий раз колдовали самое простенькое согревающее заклинание, вдали послышались колокольчики, и к крыльцу ЗАГСа, наконец, подкатили белые сани. — Выглядишь так, будто ты не ожидал меня увидеть! — воскликнула Кира, принимая поданную ей Кивриным руку и тут же насылая на жениха «теплое» заклинание (пальцы его совершенно заиндевели). Иван Степанович криво усмехнулся. — Если честно, я уже отчаялся. Нужно было все-таки пригласить триста человек гостей, тогда бы тебе было совестно хотя бы перед ними за свою неявку. — Прекрати бурчать, — Кира закуталась в шубу, — пойдём уже и сделаем это. И да, — она обернулась с довольно улыбающимся сотрудникам за своей спиной, — о свадьбе не распространяться! Только попробуйте пустить слух! — Она что, думает, в институте никто не догадывается? — недоуменно шепнул Брыль, придвинувшись к Алене. — С учетом того, что Киврин на весь новогодний зал орал о том, что Шемаханская его невеста, вряд ли, — рассудил Ковров. — Это самообман, — развела руками Алёна, — человек всегда пытается выкинуть из памяти моменты, которые его травмируют. — Экая привереда, — забурчал Брыль, — ее самый видный мужчина управления замуж позвал, а она от этого «травмируется»… — Ничего-ничего, — ткнул его в бок Ковров, — сейчас кольцо на палец наденет, роспись поставит и, глядишь, прекратит ерепениться. — Дурак ты, — вздохнул обреченно Брыль, — это же Шемаханская! Ей по должности положено ерепениться до последнего! Внутри ЗАГС был еще страшнее, чем снаружи: абсолютно черные стены с древними, истекающими слизью письменами, почему-то сочетались в нём с премилым обоями в цветочек.  В центре избы восседала за массивным резным столом похожая на рыбу-кузовка синевласая старушка с пышным жабо и в роговых очках в пол-лица. Та самая древняя русалка. — Дожили, — хрюкнула она вместо приветствия, — Баба Яга простого хранителя времени в мужья себе хомутает! — Что это вы себе позволяете, любезнейшая! — рявкнула на древнее создание Шемаханская, и Киврин вздрогнул: в этом потустороннем, реликтовом пространстве у его невесты вдруг прорезались настоящие звериные клыки, — не смейте так с моем будущим мужем разговаривать! — Ишь, боевая, — усмехнулась маленькая старушка, — а ты уверена, что он сейчас не драпанёт от тебя на все четыре стороны? А то глянь, глянь на себя! Вся суть сейчас на лице написана! Шемаханская вопросительно взглянула на жениха. Киврин молчал. Пространство ЗАГСа — эта жуткая древняя изба — очевидно, обнажала в тех самых древних колдунах и ведьмах, которых обязали вступать именно в ней в брак, всю их истинную суть каким-то неизведанным еще наукой способом, потому что Кира, его очаровательная колдунья Кира, сама того не чувствуя, на глазах превращалась в хтонический кошмар наяву: кожа покрылась зелеными пятнами, глаза разъехались к вискам, зрачки из чуть вытянутых и игриво-кошачьих превратились в две чёрные рваные дыры, будто выстрелы посреди радужки, а клыки, секунду назад казавшиеся даже чему-то очаровательными, вдруг вылезли изо рта пожелтевшими иглами. «Так вот ты какая, сказочная Баба Яга-костяная нога» — пронеслось у Киврина в мыслях, но он, не мигая, смотрел на то, как разорванные жуткими зрачками глаза продолжают с вопросом и беспомощностью смотреть на него, остававшегося неизменным маленьким человеком, и вдруг поймал себя на очень четкой мысли: Ему было абсолютно всё равно, как выглядела его невеста. — А если у тебя сейчас вырастут рожки, — ласково спросил он, наблюдая с легким отчаяниям, как всегда слегка только возвышавшаяся над ним статная Кира становится выше его на целых три головы, — можно я повяжу на них по бантику? С сережками! Тебе пойдет! Вдруг грянул гром: свидетели взвизгнули, едва увернувшись от молнии, избушка затряслась, а Киврин, на долю секунды ослепший от яркой вспышки, едва успел подхватить пошатнувшуюся Шемаханскую. Прежнюю, человекообразную. Испуганную, но живую и, кажется, счастливую. — Ишь ты, — буркнула старая русалка, — простой временник, а и впрямь любит тебя. Слышь, милок, у тебя часом царевичей в роду не водилось? Не даром же ты Иван. А то вон как ты ловко с Бабой Ягой управился!  Шемаханская хотела бы может и сказать русалке очередную колкость, но ноги ее все еще подкашивались, и Киврину пришлось, мягко придерживая свою горе-ведьму за талию, взять инициативу по приструнению древнего существа на себя. — А я отчаянный. Давай, старая, расписывай нас скорее, пока я и с тобой не справился. Русалка на это лишь фыркнула. — Никакого уважения к Советскому ЗАГСу. Давайте сюда ваши паспорта! Когда вся компания, наконец, вышла на воздух, то морозный ветер, вдруг поднявшийся над Китежградом, показался почти осязаемо сладким. — А я говорила, — выдохнула Алёна, все еще с опаской поглядывавшая на свою начальницу, — гиблое место. — Не без того, — тяжело пробормотал Ковров, плюхнувшись на занесенные снегом ступени, — Кира Анатольевна, я вас больше злить не буду никогда, честное слово. Себе дороже. — Вот вот, — подхватил Брыль, — Вы если производительность института повысить в рекордные сроки захотите, вы это… вот в таком обличие на ученый совет сходите разок. Все забегают!  — Значит так! — грозно произнесла наконец пришедшая в себя Кира, — если кто-нибудь проговорится об этом в институте, лишу премии на год!  — О чем именно? — хмыкнул Киврин, мягко обнимая теперь уже жену со спины, — о том, что мы, наконец, женаты, или что камин в твоем кабинете, кажется, существует для того, чтобы жарить в нем непослушных детей? И тут же заткнул все возможные потоки брани осторожным, но уверенным поцелуем. Под нескладный крик «горько» трёх оторопевших ртов Ковров достал из-за пазухи еще не початую чекушку. — Ну, за здоровье молодых! — предложил он, доставая наперстки. — Да тут за всеобщее здоровье надо бахнуть, — хмыкнул Брыль, — что живые выбрались. Шемаханская, расслабившаяся наконец в обнимавших ее бережных руках, наблюдала за разворачивавшейся произвольной «поляной» через припорошенное снегом плечо своего мужа. — Посмеешь еще хоть раз заикнуться про бантики, — ласково шепнула она, целуя Киврина в подбородок, — я изжарю тебя в печи. Киврин взъерошил ее волосы. — Мне казалось, ты считаешь меня невкусным. Шемаханская покраснела. — Дурак! — фыркнула она, высвобождаясь из объятий и принимая из рук подошедшего Коврова стопку водки, — как есть Иван-дурак! Иван Степанович ласково посмотрел, как румянец переливается по высоким ведьминым скулам. — Неверная формулировка. Мы же только что выяснили, что я Иван-Царевич! — Одно другого не исключает,— проговорила Кира, колдуя над всеми поднятыми рюмками заклинание неиссякаемого наполнения.