Глава 39. Битва за Магикс. Часть 1

И вновь они окружили круглый деревянный стол, над которым размышляли о своих тактике и стратегии на протяжении всей войны. Этот стол, сделанный самим Хагеном, стал символом их обоюдных согласованных действий, что в конечном итоге почти всегда приводили к кратковременной, но сладкой и заслуженной победе. Они все как один ощущали некое, необъяснимое спокойствие, собравшись за ним все вместе — и, вернувшись к нему, они не могли игнорировать знакомое полыхающее чувство в груди, хоть на этот раз повод был гораздо серьезнее, а масштабы ещё весомее. — Наш мир против нас, — прошипел Плэк с отчетливым презрением, в своей привычной манере оперевшись обеими руками на деревянный край. Его огромный кулак взметнулся в воздух и нежданно для всех собравшихся бьёт по этому самому деревянному столу с оглушительной силой. Однако никто не пугается, никто даже не вздрагивает. Способ справиться с переполняющим нутро гневом Плэка меньшее, что их сейчас заботит. Лишь день назад они узнали, что Магическое Измерение, опасаясь гнева Леди Смерть после показной казни короля Эрендора, отказывается вступать в битву за свой же дом, решив, иными словами, затаиться и не высовывать голову. Об этом поведали королевские династии всех оставшихся планет — к самому бою королевские четы и их королевские армии готовы, но народ категорически не поддерживает их действия и намерения, считая их излишне вызывающими и в какой-то степени лишенными смысла. Таким образом, государства отказываются принимать участие в решающей схватке за Магическое Измерение, заботясь о своем благополучии больше. Совет магов и волшебников, что управляет Магиксом, решительно отказал Орден-Лиге в помощи и поддержке, не желая навлекать на себя праведный гнев богини. Действующий президент Магикса и главный маг Совета — архимаг Пелтроун — вежливо, но твердо послал Орден-Лигу на все четыре края, заявив, что не желает жертвовать жизнями людей ради их слепых амбиций. Архимаг Пелтроун всегда оставался при своем неизменном нраве — не высовывался из главного здания Магикса, сидел в своем кресле, поджав хвост, боясь всего и вся. Пост президента он получил лишь потому, что являлся прямым потомком величайшего мага в истории Магикса — Абрахама Бесподобного, который, к слову, являлся хорошим знакомым Фарагонды и наставником Аберфорта. Пелтроун от своего предка получил лишь священную кровь, являясь при этом циничным и лицемерным человеком — как маг, он владел внушительной силой, но кроме раздачи приказов и принимания весьма посредных решений он, по сути, ничем другим не занимался. Всю войну он прятался за более выдающихся волшебников своего времени, как Саладин или Фарагонда, и другого от него никто не ожидал. И Саладину, и Фарагонде, и Гриффин, даже королю Орителу предлагали пост президента и главы совета, но все они отказались в пользу своих школ и государства соответственно. Из всего совета, сборища бесполезных и глупых трусов, как их окрестили в народе, любили и уважали лишь одну единственную личность — архона Эбигейл, родной племянницы Мавиллы. Титул «архон», тоже самое, что и «архимаг», который присваивается исключительно женщинам, состоящим в совете, Эбигейл носит с гордостью и почетом. В Магиксе активно продвигали кандидатуру родственницы Мавиллы на пост главы измерения, но статус все же закрепился за потомком Абрахама. Фарагонда была той, кто энергичнее всех поддерживал Эбигейл, считая её невероятно одарённой, справедливой и мудрой волшебницей. Несмотря на поражение, Эбигейл все же выбила себе место под солнцем, заняв пост правой руки Пелтроуна и закрепив за собой образ женщины, воющей за правосудие — в этом они были схожи с Фарагондой. И Эбигейл, а не Пелтроун, была той, кто поддерживал и сохранял порядок в Магиксе на протяжении всей войны. Если бы не архон Эбигейл, Магикс развалился бы на части из-за импульсивных и глупых решений Пелтроуна ещё в самом начале войны. Эбигейл воздействовала на Пелтроуна, иногда действовала за его спиной, держала Магикс в своих руках, но повлиять на решение мужчины все же не сумела — в этот раз главный архимаг был непреклонен. Племянница Мавиллы принесла свои извинения Ордену-Лиге и обещала что-нибудь да придумать — архону Эбигейл, держащей Магикс и совет в ежовых руковицах, верили и доверяли все. — У нас нет поддержки, — продолжил тем временем Плэк. — Весь мир забился в угол и дрожит, опасаясь страшной расправы. Короли утратили влияние на свой народ, архон Эбигейл едва справляется с трусливым ублюдком Пелтроуном, Дети Милосердия уменьшаются в количестве, нежели пополняются. В конце концов, остались лишь мы, Орден-Лига, против Леди Смерть. — А может и смысла нет? — задался вопросом Хаген. — Идти войной на врага, которого не одолеть? Идти войной, зная, что нет шанса на победу? Этим вопросом главы задавались не раз. И ведь действительно, каков смысл идти на верную погибель, зная и прекрасно понимая, что твой враг и противник вовсе не человек, а само высшее существо? Леди Смерть — божество всех божеств, так зачем направлять солдатов в пекло ада, в обитель смерти, боли и крови? — Всадники Апокалипсиса будут бороться тоже, — подчеркнула Фарагонда, напоминая. — Они за нас. — Вы действительно думаете, что они за нас? — недоверчиво изогнула бровь Алисент. Женщина постепенно оправляется после смерти подруги, превращаясь в прежнюю, привычную версию себя. — Враг нашего врага наш друг, — подметила Фарагонда резонно. — Сейчас у нас нет ни возможности, ни права выбирать. Из меньших зол мы отдаём предпочтение Всадникам Апокалипсиса, раз наш Великий Огненный Дракон оказался недостаточно силен для того, чтобы защитить нас. Мы встанем вместе с Всадниками Апокалипсиса, наше различие заключается лишь в том, что они выйдут против Леди Смерть как таковой, а мы встанем на защиту нашего дома и родины. А всех трусов и подлецов, что спрятались и забились в углы в этом нелёгком времени, обязательно настигнет кара. Фарагонда горестно вздыхает незаметно для остальных, окинув помещение выжидающим взглядом. Не было никого, кто смог бы поддержать её — те, на кого она полагалась, покинули её спустя многочисленные счастливые, но не всегда спокойные и лёгкие времена. Это были Гриффин и Саладин — её друзья на века, её вечные соратники, её товарищи, коллеги и единомышленники. Гриффин оставила Фарагонду с разбитым сердцем — пожилая волшебница никогда не думала, что будет так сильно тосковать по покойной ведьме. А Саладин? Как она боится его потерять! Он её друг с самых давних времён, его утрата означает потерять связь с былыми временами, с давними годами. Ни Аберфорт, ни Дафна, ни профессора Алфеи, ни даже Хаген не могли восполнить пустоту внутри Фарагонды, образовавшуюся после того, как она лишилась Гриффин и может лишиться Саладина. Это был первый раз, когда на совете их нет рядом с ней по обе её стороны — кто знал, что это может доставить такую невыносимую, нестерпимую боль, с которой она больше не справляется с былой отвагой? Фарагонда еле выдерживает бурю внутри себя — она прилагает все усилия, чтобы оставаться все такой же хладнокровной и беспристрастной снаружи. — Мне страшно, — беззастенчиво признаётся Алисент. — Скольких мы потеряли и скольких ещё предстоит потерять? Не окажемся ли и мы в числе тех, кто пал героической, храброй смертью? Мы на протяжении всех военных действий занимались отправкой павших тел на родину и писем с соболезнованиями родным. Кто знает, может и для нас сделают тоже самое? Это был справедливый страх, Алисент за это никто осудить не мог. Когда все вокруг сгибают колени в слабости и уязвимости, и главы Ордена-Лиги медленно и постепенно теряют собственную надежду. — Мы пережили одну битву, — произнёс Болтон напряжённо. — У меня такое чувство, будто бы удача на этот раз покинет нас, отвернется от нас во второй раз. Нам не может везти вечно. Что-то да где, мы падем и больше не встанем. Возможно, навсегда, возможно, временно. Быть может, смерть, быть может, тяжёлые ранения — либо физически, либо морально, либо и то и другое. — На наш зов пока что откликнулись лишь королевская чета Домино и директриса академии Бета Пеперозия, — оповестил в какой-то момент Хаген. — Они прибудут сегодня вечером и завтра утром соответственно. До последней битвы не так много времени, мы должны обсудить нашу стратегию совместно. Думаю, товарищи, пока на этом все… — Крепитесь, товарищи, — заключила Фарагонда. Последние слова остаются за ней. — Все знают, что завтрашний день приносит облегчение и прояснение трудностям и испытаниям, что происходят сегодняшним днём. Но на этот раз это не так — завтра будет ещё тяжелее, этим темным временам нет конца и края. Если мы выживем, дорогие друзья, это будет означать, что мы не зря пришли на этот свет. Наша победа будет грандиозной, миссия — выполненной, и только нам решать, что будет нам наградой — жизнь или смерть.

***

Марион больно. Она давно перестала обращать на это внимание — а кому сейчас не больно? Кому легко? Тяжкое бремя упало на плечи королей и королев. Видеть, как страдает твой народ, как стремительно истощается и как теряет веру изо дня в день — невыносимо, отдаётся тупой болью в груди. Если государству повезло с правителями, то оно продолжит выживание и останется невредимым — это было таковым с самых первых минут первой всемагической войны. Если король и королева, государи, молчат, подчиняются воле сильнейших и покорно опускают головы, то и их народ, считается, в безопасности — их еду не отбирают, позволяют жить как прежде, не покушаются на их сохранность и не держат в страхе каждый божий день. Бывали и такие правители, которые поклоняться другим богам отказались, за что поплатились вместе со своими многомиллионными людьми. Каждый народ каждой планеты молился на благоразумие своих правителей, надеясь, что те не станут жертвовать ими ради собственной гордости и жалких попыток сохранить достоинство. Когда король и королева выходили против установленных правил и отказывались подчиняться, народ поднимал бунт и организовывал восстание, желая, чтобы их послушали, выслушали и прислушались — тогда и начинался полный хаос, абсолютный беспорядок. Тому самый очевидный пример — Ромулея. Когда королева Линдли отказывается следовать ожесточенным законам Пятой Всадницы Апокалипсиса, народ взбунтовался почти мгновенно, требуя, чтобы король и королева подчинились от имени их планеты воли и власти Всадницы Апокалипсиса. Это не принесло желаемого результата — Всадница Апокалипсиса искоренила планету и в одно мгновение превратила её в пепел, оставив короля и королеву погребенными заживо, а их дочь, юную принцессу и одну из лучших феи-воительниц Фарагонды, абсолютной сиротой без родины. После этого инцидента все планеты перестали всевозможное сопротивление, подчиняясь каждому жестокому правилу и забыв о собственной гордости — ради безопасности своих государств и выживания. Орителу, как вечному бойцу, особенно тяжело далось бездействие и полное поклонение другому, кто не является Огненным Драконом. Он, как и остальные короли, терпел унижения только из-за страха — он боялся, что с жителями Домино случится нечто крайне ужасное и болезненное, поэтому молчал и низко склонял голову. Пока короли слушали указания и следовали им, их народ не знал голода, холода и вечного страха. Марион покориться далось гораздо легче, чем мужу. Как королева, она несла в себе определенную ответственность, которую прекрасно осознавала, именно поэтому она была одной из первых, кто принял присягу верности новым божествам. Как бы ей не хотелось обратного, что бы не твердили ей её принципы и моральные установки, королева Домино прогнулась под новую систему без единого колебания. Как королева она была несчастна, но как мать — ещё больше. Это был вторник неизвестного месяца, неизвестного года — для неё время потеряло свой смысл, всё значение. Королева сидела на низкой софе и покачивала пустую, поломанную, пыльную колыбель с улыбкой на лице. Другая рука лежала на груди, в области сердца, там, где болело и ощутимо ныло. Эта колыбель сначала принадлежала её старшей дочери, а потом и младшей. Эта колыбель значила для неё все, эта колыбель была её отдушиной и драгоценностью. Марион часто вспоминает о Дафне, а о Блум она никогда не перестаёт думать. Марион часто ловит себя на мысли — «как же она несчастна в роли матери!». Она так и не сумела вдоволь насытиться младшей дочерью, прижать её к груди как следует, проявить к ней ощутимую любовь и ласку. Её отняли у неё совсем малышкой, она не успела запечатлеть в своей памяти образ её младенцем. Марион провела годы, не имея тепла тела дочери на руках, и какого же было её удивление, когда она обнаружила, что дочь похожа на неё молодую как две капли воды! И вот тогда, когда она вновь обрела своего младшего ребенка, королева вознамерилась наверстать упущенное и окружить дочь нескончаемыми ласками да любовью — но у судьбы были другие планы на этот счёт. Её дочь вновь отняли у неё, оторвали от объятий, разлучили безжалостно. Марион в какой-то миг осознала, что начала забывать запах её волос, тепло её рук, ясность небесных глаз, звучность яркого смеха. Блум воспринимала Марион как мать, но относилась к ней, как к потерянному родственнику, в глубине души так и не приняв её, как Ванессу — и чья эта была вина? И, что ещё хуже, королева Домино не знает, что сейчас творится с её ребенком — в каком состоянии её дитя, голодна ли она, холодно ли ей, испытывает ли она страх, боль, отчаяние или всё вместе сразу? Грудь Марион разрывается от беспокойства с того момента, как её дочь забрали — но что она могла поделать, кроме как лить беззвучно слёзы и проклинать высшие силы за такие испытания? Она часто спрашивает, почему именно ей уготовили такие трудности, почему именно её дети страдают больше других, но никогда не получает ответа. А Дафна? Дафну она вырастила сама. В отличии от Блум, она была рядом со старшей дочерью в каждую минуту её взросления и крепления, наставляла, любила, одаривала теплом и заботой. К Дафне она была больше привязана, за Дафну она беспокоилась не меньше. Её дочь с бременем сначала нимфы, потом лидера, ныне — покалеченная, хромая, с нестабильным психическим состоянием, больше не улыбчивая и нежная, как раньше. Она не узнавала свое дитя, и от этого грудь сжималась сильнее — что они сделали с её мягкой, милой, доброй девочкой? Марион не сумела защитить дочь — её пытали, унижали, топтали под ногами, возложили слишком большие ожидания. Дафна страдает, всегда страдала. Марион слезливо умоляла дочь пойти с ней, чтобы та смогла помочь ей и позаботиться, Марион просила Дафну обменять лагерь на Домино, оставить пост лидера ради титула крон-принцессы — бывшая нимфа решительно отказалась, проявив непоколебимую преданность долгу и твердость в своих намерениях. Марион проплакала безостановочно три дня и две ночи — Орител прижимал её к себе, если она позволяла, и оставлял одну, если отвергала. Королева Марион даже не подозревала, что у неё имеется внучка. Королева Марион склонилась над колыбельной своих дочерей, когда прибыл посыльный Орден-Лиги. — Ваше Величество… — начал солдат Ройс и кратко доложил послание Фарагонды. Он не мог не заметить, как расправились плечи королевы, как гордо она поднялась на ноги, как пальцы её решительно отпустили бортик колыбельной. Словно она не плакала несколько минут назад, Марион вскинула подбородок вверх. Она взглянула на него подобно ястребу, и лидер Ройс невольно осознал, насколько сильная духом и волей стоит перед ним женщина. Выносливая морально, несгибаемая никакими испытаниями — несмотря на свою боль, несмотря на горечь, печаль и трудности — Марион вскинула голову, улыбнулась солдату краями губ и вежливо попросила передать Фарагонде, что зов её был услышан. Король и королева Домино покинули планету, оставив её проверенным, преданным заместителю Крэмвеллу и советнице Иларис, и прибыли на территорию Орден-Лиги ближе к ночи. Патруль признал их с первого взгляда и пропустил без лишних слов — их встретила ученица Фарагонды, фея иллюзий Норта Джин, которая поприветствовала их любезным поклоном. Норта Джин провела краткую экскурсию по территории лагеря и объявила, что совет глав назначен завтра ближе у полудню. Внезапно Марион остановилась посреди очередного коридора, пристально вглядевшись в некий объект — проследив за её взглядом, Норта Джин замечает, что королева смотрит на рыжеволосую девушку, что со спины напоминала её дочь. — Ваше Величество королева Домино, — девушка, заметив её, приседает в глубоком поклоне. В её руках графин с водой, что свидетельствует о том, что она поднялась с постели утолить жажду. Незнакомка сразу признала знаменитую правительницу Домино — кому было неведомо о поразительной силе и красоте королевы Марион? Женщина ответила сдержанным кивком головы, даже не удосужившись на снисходительную улыбку. Разумеется, Марион сразу признала в девушке принцессу Эраклиона, с которой раньше сталкивалась на дипломатических ужинах между государствами — избранная Ская Эраклионского, та, кем когда-то хотела стать её собственная дочь. Смотря на Дидим и на бывшего возлюбленного Блум вместе, Марион мгновенно собразила, что девушка перед ней фактически замена её дочери. Несмотря на то, что Самара терпеть не могла Блум, Марион относилась к Скаю с уважением и признанием. Но после того, как он бесстыдно представил копию её дочери как свою спутницу жизни, не прошло и достаточно времени с ухода Блум, королева Домино не испытывает к ним двоим ничего, кроме неприязни. — Ваше Величество король Орител, — Дидим учтиво приветствует мужчину, стоящего позади жены. Марион не могла не заметить, как девушка говорит и действует как по этикету — побочный эффект, с которым сталкивается почти каждая девушка, когда-либо бывшая или ставшая принцессой. — Норта Джин. — Дидим, — отвечает в той же манере фея иллюзий, натянуто улыбнувшись. Дидим улыбается, казалось бы, бескорыстно, и, развернувшись, направляется в свою спальню, которую разделяла со Скаем. Марион ещё долго смотрела ей вслед. Помимо Норты Джин, королевскую чету поприветствовать вышли Лейла, Рокси и Моргана — Дафна, измотанная тяжёлым днём, заснула, не дождавшись, поэтому будить её никто не стал. Марион захотела увидеть и обнять дочь, но стража не впустила её в покои Дафны из-за её же руководства, поэтому женщина, несмотря на свой титул королевы, отступила. Королевскую чету Домино разместили в одной из самых больших гостевых-приемных комнат. На вопрос Норты Джин, стоит ли поднять на ноги остальных глав, королевская чета Домино ответила категорическим отказом — они все равно встретятся завтра утром. — Как думаешь, Орител? — устаиваясь на своей половине кровати и расплетая пышные косы, подает голос Марион. — Правильно ли все это? Столкнувшись с озадаченностью, вспыхнувшую на лице мужа, женщина спешит пояснить, устремив взгляд в одну точку. — Бороться? Орител вздыхает тяжело, словно ожидав подобный вопрос от супруги. Он опускается на мягкую постель и, оперевшись локтями на колени, запускает пальцы в волосы, слегка сжимая их у корней. Как ответить то, чего ты не знаешь? В конце концов, он был простым смертным. Простные смертные не божества, будущее предсказывать не умеют. Сами божества гадают, предполагая, каким ходом обернётся война, а они — обычные люди — уж тем более не имеют ни малейшего представления, в чью пользу обернётся этот хаос. Будет правильнее идти до самого конца, борясь за свободу и независимость, или вовремя остановиться, хоть раз в жизни подумав о себе, а не о других? — Я не знаю, — честно отвечает он охрипшим голосом. — Я знаю только то, что мы должны. — Да… — тихо отзывается Марион. Орител сидел спиной к жене, но он может поклясться, что на её глазах навернулись слёзы. — Должны.

***

Пеперозия была женщиной расчетливой, порой злорадной, но в конечном счёте — неравнодушной к доброте, справедливости и милосердию. Когда она выдвигала свою кандидатуру на пост главного архона совета магов Магикса, она рассчитывала на помощь и поддержку влиятельной, не последней женщины в Магическом Измерении — Фарагонды. Но стоило женщине отдать свой голос за Эбигейл, наследнице Мавиллы, Пеперозия мгновенно ощутила себя странно преданной — ситуацию усугубило лишь то, что после этого она получила пост директрисы академии Бета, что, фактически, делало её соперницей Фарагонды. С тех давних времён она испытывает к пожилой волшебнице лишь неприязнь, но на зов её не откликнуться не смогла — на войне все они отбрасывали свои личные проблемы с той или иной персоной, вынужденные действовать сообща во блага мира и во имя покоя. И, как женщина, которой не чуждо сострадание, как человек, искренне волнующийся за свой дом, Пеперозия предстала в совете лидеров Ордена-Лиги, действуя скорее как приглашенный гость, а не как полноправный участник. — Мне симпатизируют ваши стремления очистить наш дом от пришедшего зла и искоренить его полностью спустя столько-то времени, Фарагонда, — Пеперозию говорить никто не просил, но и директриса Беты в разрешении явно не нуждалась. — Но не думаете же вы, что собрав совет и пригласив нас в качестве носителей новых мнений, вы чего-то да добьётесь? Получив зов, моей первой мыслью было: «наконец Фарагонда одумалась!». Я наивно полагала, что вы, напротив, упросите нас затаиться, остановить сопротивление и успокоить испуганных детей. Но, выслушав вашу речь сейчас, признаюсь честно, я глубоко разочарована. Как это понимать, Фарагонда? Вместо того, чтобы положить конец схватке, вы наоборот просите нас выйти на поле боя лицом к лицу с величайшей силой божеств? В просторном, с минимальным количеством мебели, и относительно светлом помещении собрались выдающиеся волшебники своих времён. Сильнейшие, выносливейшие, прошедшие сквозь огонь и воду, лучшие из лучших, те, что остались в истории и памяти. Лишь самые могучие и крепчайшие на этой войне находились в одном пространстве друг с другом, бок о бок, лицом к лицу. Это была их заслуга, их маленькая, личная победа. Но между теми, что, казалось бы, должны быть соратники, витает тяжёлое, повисшее в воздухе напряжение. Фарагонда — величайшая, после Аберфорта, среди них — невозмутимо выслушала точку зрения той, которую на дух не переносила. Но все же терпеливо выждав, пока Пеперозия окончит свое негодование, Фарагонда одарила её лишь тяжелым, прерывистым выдохом, словно порядком устала повторять и вбивать в головы одно и то же. — Вы говорите так, дорогая Пеперозия, словно устали от битвы, хотя, в самом деле, вы никогда не были её частью, — резонно подметила Фарагонда, мгновенно столкнувшись с вспышкой злости во взгляде женщины. — Ваша последняя поистине знаменательная битва состоялась тогда, когда вы состояли в Команде Света. С того мгновения, как Всадница Апокалипсиса вторглась на наши владения, вы предприимчиво укрыли себя и своих детей за стенами собственной академии, со стороны наблюдая за нашим сражением — Лиги Правосудия и Ордена Сопротивления. Раз в жизни я, переступив через свою гордость, попросила вас перестать прятаться и выйти на, как вы сами же и сказали, поле боя — разве моя просьба не имеет место быть? Земные феи после казни Дианы забились в углы от страха, короли, чей главный приоритет — народ, отказались участвовать в последней битве, главы Магикса трусливо прячутся за своими креслами и держат всех тех, готовых к схватке, в узде. Неужто и вы, дорогая Пеперозия, откажетесь бороться за свою же родину, за место, где вы родились, выросли и процветали? Пеперозия поджимает губы до побеления. Она расправляет плечи, словно готовится совершить нападение, по её горящим глазам было понятно, что слова Фарагонды глубоко её задели. Остальные не вымолвили ни слова, без лишнего шума наблюдая за стычкой двух сильных волшебниц. Не так должен был начаться совет — тому виной был пылкий нрав Пеперозии. — То, что вы сломя голову отправляете на верную смерть своих учениц, не означает то, что и я должна так поступать, дорогая Фарагонда, — достаточно спокойно ответила Пеперозия, еле сдерживая себя от импульсивных высказываний. — Мы с вами возглавляли школы, мы с вами одного поля ягоды. Но то, что я, в отличии от вас, отдала предпочтение защите своих учениц, не подлежит никакому осуждению. Вы предпочли не только сражаться, но и заставлять своих учениц сражаться, я же в первую очередь думала о безопасности и благополучии своих — что стало в конечном итоге? Вы — бывшая директриса, я же — действующая. Не смейте толковать мне о здравомыслии тогда, когда об этом вам объяснять должна я. — Нет смерти доблестнее, чем пасть в бою, — отрезала Фарагонда, медленно поднявшись с насиженного места. Теперь они с Пеперозией были на одном уровне глаз. — И я, спешу заметить, никого не принуждала отправляться на поле боя, это исключительно инициатива моих учеников. Это — мое воспитание, они были готовы биться за свою родину до последнего вздоха и в итоге пали как настоящие герои, как оставшиеся в истории воины. А что до вас, Пеперозия? Вы и ваши ученицы трусливо спрятались и не высовываетесь из своей норы, за это я вас, разумеется, упрекнуть не могу. Но то, что первая всемагическая война была выиграна, это заслуга Лиги Правосудия, Ордена Сопротивления и Детей Милосердия — ни ныне покойные ОКО, ни вы, ни никакие королевские династии не имеют к этому никакого отношения. Это исключительно наша победа. Хочу напомнить, что нанесшая последний удар врагу, решивший весь ход битвы, героиня — моя выдающаяся ученица Лейла. И теперь, во второй войне, единственное, чего я у вас прошу, это помощь, так как ныне наши силы не равны. Вы вправе отказаться, я не настаиваю. Но даже так я не смогу скрыть своего презрения, уж простите меня — наблюдать, как другие погибают за общую родину, и сидеть сложа руки, имея все возможности и ресурсы, это верх позора — по крайней мере, для создания павшего Огненного Дракона. Пеперозия задумалась, громкие, пылкие слова Фарагонды определённо возымели на неё некий эффект. Она не спешит с ответом, лишь устраивается обратно на своем месте, жуя нижнюю губу и ведя внутренную борьбу с самой собой, с здравым смыслом и бьющимся в отчаянии сердцем. — Вы не обязаны соглашаться, — пытается смягчить чрезмерное громкое высказывание Фарагонды Аберфорт учтиво. — В конце концов, идти на смерть или цепляться за жизнь — это выбор каждого. Вас никто не осудит, или, по крайней мере, этого не продемонстрирует. Планеты, возглавляемые королями и королевами, молчат. Магикс решительно отклонил наш зов. Мы отправили послание на все четыре света, но откликнулись лишь вы и королевская чета Домино. Поэтому не спешите с ответом — последуете ли вы примеру вышеперечисленных или решите последовать за нами — ваше право, да и только. Всё в порядке, директриса Пеперозия, мы примем любое ваше решение. Сделайте выбор, за который вам потом не придётся краснеть и опускать голову. Ориентируйтесь на совесть и сердце, они вам подскажут верный выход. Фарагонда бросает на Аберфорта полный недовольства взгляд — ей не понравилось то, что пожилой маг словно выставил её в плохом свете. Она не считает Пеперозию обязанной сражаться, но так же ей не по душе та мысль, что все, кроме бойцов её лагеря, получат победу лёгким путем, практически не заплатив никакую цену, не приложив никаких усилий. Почему только её феи должны погибать, подобно мухам? Почему кровь и слёзы лишь воинов лагеря должна проливаться реками и водопадами? Почему никто другой не жертвует своей жизнью, здоровьем и психическим состоянием так, как её юные ученицы и ученики? С самого начала первой войны, в которой единственным врагом была Пятая Всадница Апокалипсиса, за Магическое Измерение боролись лишь организации, возглавляемая Фарагондой и Орденом. Ни одна планета не присоединялась к этому восстанию, короли и королевы остались в своих теплых дворцах, а их народ — в укромных, надежных домах тогда, когда воины лагеря погибали один за другим. Магикс, возглавляемый Пелтроуном, стоял тише воды ниже травы, а люди в нём не высовывались лишний раз, боясь монстров, созданных Всадницей. Выдающиеся волшебники своих времён объединились в ОКО, но и эта организация долго не прожила — и пользы, отдачи от них не было никакой. Земные феи спохватились лишь тогда, когда им целенаправленно причинили вред. Паладины отказались бороться, считая эту бойню бесполезной — на войну пошли лишь специалисты и некоторые маги. Подводный мир и вовсе затих, словно беды мира никак к ним не относились. Эфирные феи, древние феи, старые ведьмы, первые волшебники и волшебницы — все они сдались божеству, что вторгся на владения другого божества, без боя и лишних потерь. Лишь лагерь Ордена-Лиги твердо остался стоять на ногах, подобно непоколебимой многолетней горе — несдвигаемые, несломанные, неподдающиеся. Фактически, лишь они боролись за место, которое имели честь называть своим домом. Для них не имеет значения, кто враг — очередные Трикс или невероятного могущества божества, они знают лишь то, что они — бойцы и борцы. Фарагонда, несмотря на всю несправедливость, знала, что, в конце концов, они получат заслуженную награду, столь нужное им признание — а те, кто не стал никоим образом воевать за собственный дом, получит собственный конец. И воевать не означало брать в руку оружие и слепо идти в пепелище, совсем нет — создания Дракона могли помогать своему миру, даже вступив в ряды Детей Милосердия и протягивая руку помощи в миролюбивом жесте нуждающимся, помогая себе подобным. Страх настолько застилает глаза людей, что те обрекли Магическое Измерение на вечные страдания и верную погибель с самого начала — Фарагонда знает, в конце войны, если они победят, то Великий Огненный Дракон не простит им эти деяния. — В любом случае, — подает голос отец Блум, прочистив горло. — Мое государство будет сражаться. Домино — дом Дракона. Домино возглавит первые ряды, не отступит даже под страхом полного уничтожения. Мы будем крепко стоять на ногах, ведь мы — несгибаемые. Домино и Андрос — единственные планеты, которые решаются вступить в последнюю, окончательную битву. Король Тередор и королева Ниобе весьма ясно выразили свое мнение о том, что крайне необдуманно рисковать целым народом за то, что не имеет никакой гарантии на успех — тогда и вмешалась знаменитая принцесса Лейла, решившая взять бразды правления в свои руки. Свергнуть родителей, которых она тем не менее любила, фея не посмела, да и не могла, но её сил вполне хватило на произношение громкой, вдохновляющей речи — воинственный народ Андроса, отличающийся огромной силой духа, неимоверной храбростью и самоотверженностью, последовал без колебаний за своей предводительницей, решившись довериться не только своей принцессе, но и лидеру лагеря, главе Орден-Лиги, первой героине мира, так ещё и сумевшей повергнуть Пятую Всадницу Апокалипсиса. Андрос восстал первым, и, не преклонив колено перед протестующей королевской семьей, встал за спиной принцессы Лейлы, в которой видел истинного командира, что повёл бы своих людей на вершину победы. Тередор и Ниобе потребовали, чтобы Лейла отреклась от своей позиции, но дочь уверенно дала им понять, чтобы они не вмешивались в это восстание — как король и королева они демонстрировали лишь свою бесполезность. Намечающуюся революцию поддержал не только духовно могучий народ Андроса, но и подводный мир — родственники Лейлы поддержали её стремления искоренить зло в предстоящей битве. Тэбок Мудрый и его маги присягнули ей на верность, дав клятву, что они будут одними из первых, кто поднимет знамена Андроса на поле боя. Фея волн, возглавляющая мятеж, стала именоваться «королевой Лейлой», что означало то, что сама того не желая бывшая принцесса положила конец правлению своих родителей, непреднамеренно лишив их статуса, титула и, что самое важное, авторитета в глазах Андроса. Лейла оставила их в качестве регентов и временных правителей — отказать её Величеству, даже если она была их ребенком, Тередор и Ниобе отныне не могли и права не имели. Скай, всегда отличавшийся воинственным духом, решил, что и Эраклион будет принимать участие в битве. Однако советник, отец Брендона, попросил его не торопить события и дать время государству восстановиться — видевший казнь короля Эрендора Эраклион находился в состоянии реабилитации. Ская такая позиция не устроила — умом он понимал, что должен защищать свой народ, оставленный ему в наследство, но, с другой стороны, он хотел отомстить за отца и повести своих людей в эту грандиозный бой, доказав всему миру, что Эраклион — могучая, неубиваемая страна. Именно поэтому первым указанием короля, вступившем на пост с полноправными полномочиями, было принять непосредственное участие в последней битве за Магикс. Эраклион, несмотря на вспыхнувший бунт, был вынужден подчиниться — за короля Эрендора, за его смерть. Решение Ская советник не поддержал, на стороне бывшего принца остались лишь Брендон и Дидим — ему этого вполне хватало. Королева-мать Самара амбиции сына не разделяла, но оставаться во главе Эраклиона и продолжать исполнять обязанности временного регента она согласилась. — Андрос готовится к боевым действиям, — произнесла королева Лейла после того, как Орител закончил говорить. Церемония коронования Лейлы так и не состоялась, но новость о том, что она взяла власть в свои руки и переняла корону и трон, разлетелась на весь мир и была теперь известна всем. Её правительницей признали все, её боготворили, ею восхищались — в новостных каналах и газетах писалось о том, что Андросу невероятно повезло с лучшей королевой своего времени. Орител и Марион отнеслись к Лейле с должным почтением — теперь перед ними стояла не просто подруга Блум, а равный им монарх могучего государства. — Как и Эраклион, — заявил король Скай с подобающей ему статностью. Ему было отправлено приглашение присоединиться к данному совету, ведь теперь он был не солдатом лагеря, а правителем Эраклиона, его предводителем и главой. Он стоял возле Лейлы, как представители своих государств — только вчера они резвились и смеялись, подобно давним друзьям, а ныне говорили за свои королевства и принимали решения, не прощающие ошибок. Пеперозия долгое время оставалась молчаливой, в собственных раздумьях. Пока, в какое-то мгновение не подала слегка охрипший голос, адресованный одной единственной Фарагонде: — Почему бы нам не стать реалистами? — её голос спокойный, негромкий, взгляд задумчивый, полный неизвестных сомнений. — Посмотреть правде прямо в глаза? Снять розовые очки, разрушить призму иллюзий и взглянуть на суровые реалии? — Боюсь, я не понимаю, что вы хотите до меня донести, дорогая Пеперозия, — сдержанно проговорила Фарагонда, хмуря брови. — Наш враг — божество, — как бы невзначай напомнила Пеперозия. — Думаете, вы одержите победу, присоединив в свою команду моих учениц? Даже если вы соберете многомиллионную армию, даже если сможете сплотить всё Магическое Измерение, всё равно эту битву нам никак не выиграть… — Но Пятая Всадница Апокалипсиса была повержена в первой всемагической войне, — подметила Фарагонда, не заметив, как устало вздохнула Лейла позади. — Да, — была вынуждена согласиться директриса Беты. — Но это единичный случай. Где гарантия, что нам повезет и во второй раз? — Гарантии нет, — резко ответила Фарагонда, медленно поднявшись с места. — Не знаю, заметили ли вы, Пеперозия, но сейчас у нас нет гарантии даже на то, проснёмся ли мы завтра в добром здравии. Но её отсутствие не означает, что мы должны сидеть сложа руки и ждать, пока кто-то другой прискачет на белом коне в золотых доспехах и благородно нас спасёт! Нам, чёрт возьми, никто, кроме самих себя, не поможет! Нет никакой уверенности, что мы победим — святой Дракон, у нас даже нет уверенности выживем ли мы вообще! Но у нас есть шанс, Пеперозия. Второй шанс! Возможности, надежда, вера, в конце концов! И мы должны ею воспользоваться… — Как? — перебила волшебницу Пеперозия грубо. — Каким образом? Повести невинные души на войну без знания того, не напрасно ли это вообще? — Да, именно так! Мы хотя бы попытались… — Эти попытки не стоят жизней, Фарагонда! — Мы не заставляем никого идти на войну, Пеперозия, я повторяюсь! Это выбор каждого… — Вы не заставляете, но наседаете! Вы подобными речами вынуждаете детей воевать, вбив в их головы собственные морали… — Это наш дом! Наша родина! Наш мир! Кто, как не мы, будет сражаться за него? — Иногда лучше просто отступить… — Так, как всегда делаете вы, дорогая Пеперозия? Это отнюдь не выход! — Как и добровольно идти на верную смерть! Обе женщины дышат неровно, сбивчиво, их лица пылают, а глаза горят не предвещающим ничего хорошего огнём. Они кричат друг на друга, перебивая, пытаясь, таким образом, победить в словесной перепалке, яростно доказывая правоту своей точки зрения. Пеперозия готова наброситься на Фарагонду, пожилая волшебница, в свою очередь, едва сдерживает рвущееся наружу желание повалить директрису Беты и сразить одним тяжёлым ударом. Хаген бросает на Аберфорта робкий взгляд, немо пытаясь уговорить его успокоить разбушевавшуюся женщину — Эйб же отрицательно мотает головой, не желая попадать под горячую руку. Лейла и Скай озадаченно переглядываются, Орител и Марион вовсе не решаются вставить лишнее слово, каким-то образом остановить схватку и успокоить обеих волшебниц. Алисент и Болтон остаются молчаливыми, Дафну, казалось бы, перепалка и вовсе не интересует — она, прижавшись к боку матери, впала в собственные раздумья. Даже Плэк, который, собственно, в большинстве случаев и является обладателем резких слов и противоречивых мнений, подозрительно затихает, не вставив ни один язвительный комментарий — грозный вид Фарагонды внушал страх, и никто не осмеливается прервать её страстные речи. Никто, кроме Пеперозии. Директриса Беты, не менее разгневанная, готова в любое мгновение вцепиться в глотку Фарагонды и разорвать её на части. — Лучше пасть смертью храбрых в бою, чем жить трусливым предателем под властью Леди Смерть, — прошипела Фарагонда прямо в лицо Пеперозии, яростно сверкнув горящими глазами. — Мы в праве выбирать жизнь вместо смерти, Фарагонда, — в той же манере ответила Пеперозия сквозь стиснутые зубы. — Отлично, — почти прорычала Фарагонда. — Я сглупила, послав зов такой малодушной женщине, как ты, ныне таких ошибок совершать я больше не намерена. Ты знаешь, где найти выход, Пеперозия… Гневную речь главы лагеря отвлекает стук в дверь, громкий, настойчивый. Лидеры переглядываются с озадаченностью — они отдали ясный приказ не тревожить совет и нарушать покой лишь в случае экстренной ситуации. Тем не менее, Фарагонда даёт разрешение войти, наконец отвлекшись от Пеперозии и так и не заметив её изменившееся выражение лица. В помещение вместе с вошедшей девушкой пробивается слабый отголосок света — в представшем перед ним солдате главы узнают Рокси, что выглядела встревоженной и, быть может, даже напуганной. — Солдат? — требует причину появления Фарагонда одним словом. Девушка неуверенно теребит края своего манжета, напоминая оленя при свете фар. Она, казалось бы, истратила решимость, с которой сюда явилась, замявшись перед пытливым взглядом пожилой волшебницы. — Рокси? — повторяет Фарагонда, и звучание собственного имени словно отрезвляет фею животных. Она, вспомнив, зачем пожаловала, неуверенно разлепляет обветренные губы. Глаза её забегались, взгляд устремлен в пол. — Глава Фарагонда… — голос хриплый, отчего Рокси была вынуждена прочистить горло. Несколько пар глаз сверлят в ней дыру, раздражаясь необъяснимой нерешительностью феи. — Ко мне поступили сведения, что Астория Старвин, Магнолия Мэгшот и Грейс Вандана покинули лагерь в неизвестное время, по неизвестной причине. Для других глав, не знавших их истинные личности, это новость показалась абсолютно не важной. Король и королева Домино, не подозревающие, что под маской одной из сбежавших девушек скрывается их собственная дочь, нахмурились и переглянулись, не понимая, что столь важного и особенного в этой новости, что Рокси была вынуждена потревожить совет и прервать горячий спор двух волшебниц. Но Фарагонда, давшая указание Рокси лично контролировать передвижение трёх гостей, восприняла весть более остро, хоть и сумела это скрыть под бравадой сдержанности. Встрепенулась и Дафна, медленно поднявшись на ноги под недоумевающие взоры своих родителей — они с Фарагондой переглянулись, и во взгляде каждой из них промелькнул искренний ужас, смешанный с диким, неудержимым страхом. — И ещё… — Рокси, по всей видимости, решила добить Фарагонду. Пожилая волшебница прикрыла глаза измученно, едва сдержав тяжелый выдох, и подняла на свою ученицу усталый взгляд, словно немо спрашивая, какую ещё одну неблагоприятную весть Рокси ей приберегла. — Вас хочет видеть глава Саладин. В оживших глазах Фарагонды промелькнуло беспокойство. Волнение за своих учениц отступило на второй план, теперь всё её внимание завлекал Саладин, неожиданно потребовавший встречи. — Это важно? — краями губ спрашивает женщина. — Настолько, что мне пришлось прервать совет, мисс Фарагонда, — в одно предложение Рокси вкладывает тайное послание и смотрит в глаза Фарагонде пронзительно, надеясь, что та правильно расшифрует её жесты. Женщина не подвела, прочитав на лице Рокси всё то, что ей было нужно — отдав приказ продолжать без неё дрогнувшим голосом, она без сопровождения выбегает из зала совета. Совет продолжается. У Фарагонды нет никакой семьи. Нет мужа, нет детей, нет родителей, братьев или сестер. Большую часть своей жизни она провела в одиночестве, и единственная семья, которая у неё была, это та, которую она выбрала сама — её друзья и товарищи. Сначала это был Аберфорт, до того момента, пока он её не покинул. После — Мавилла, но и она не долго задержалась рядом с Фарагондой. И только потом волшебница обрела верных друзей и товарищей в лицах Гриффин и Саладина. Несмотря на вечное соперничество с Гриффин и периодические препирательства с Саладином, женщина знала, что их связывает искренняя привязанность друг другу, непоколебимая преданность и своеобразная любовь, которую они лелеяли на протяжении много лет. И именно эта любовь заставляет ее за считанные минуты преодолеть коридоры, повороты и помещения, лишь бы поскорее добраться до друга, нуждавшегося в ней. Его палата во власти полумрака — слабый свет пробивается через небольшое окно, небо пасмурное, безрадостное, как и настроение Фарагонды. Над постелью старого мага возвышается всегда могучий Кодаторта, что сгорбился вдвое, отчего казался более уязвимым, беспомощным. Звук каблучков Фарагонды заставляет его поднять покрасневшее лицо — и женщина всё понимает. Без слов, без слёз. По одному лишь взгляду. Кодаторта отступает, за мгновенье выбегает из палаты. Рокси, прижав ладонь ко рту, следует его примеру, оставляя Фарагонду наедине с её другом. Медсестры и целители не решаются потревожить их, не пытаются объяснить ситуацию Фарагонде — она и без того всё поняла. В маленькой палате остаются лишь одни, и Фарагонда чувствует, как нечто последнее живое и уцелевшее в её сердце с треском ломается, самоуничтожаясь. Она, пошатнувшись, садится на стул возле его постели и берёт холодную ладонь Саладина в свою — руки у него всегда были тёплые, как и сердце. — Хотел видеть меня, старец? — Фарагонда пытается, искренне пытается, но её голос всё равно предательски дрогнул, выдавая её чувства. Саладин хрипло смеётся. Совсем обессилевший, сам на себя не похожий, бледнее и холоднее мертвеца, с истощенным телом и потухшими глазами — он напоминал покойника прежде, чем им станет. Было видно, что каждое движение доставляет ему невыносимую боль, но он старается ради своей подруги, ради той, которую считает своим товарищем, приятелем, даже сестрой. Именно её он захотел увидеть в этот миг — не Кодаторту, с которым проработал долгие годы, не свою семью, не жену, не детей, не племянника Гелию. Лишь давнюю подругу, с которой бился бок о бок, плечом к лицу, спиной к спине. Это было хорошее окончание последнего века. — Ты пришла, Фарагонда, — сиплым голосом произносит он, растягивая белые губы в слабой улыбке. — А как же иначе? — Фарагонда ласково ему улыбается, сжимая морщинистую ладонь. — Разве я могу не прийти на твой зов, Саладин? — Я боялся… — прохрипел Саладин, разрываясь в неожиданном кашле. Сердце Фарагонды обливается кровью, от собственного бессилия, от безысходности. — Боялся, что ты не успеешь. Пожилая волшебница не выдерживает — из её глаз потекли слёзы. Всё навалилось на неё в одно мгновение, тяжесть этого момента, все события, произошедшие задолго до этого, вся боль и вся горечь, скопившиеся на её душе — они выходят из неё горячими слезами, громкими всхлипами, перерастающими в рыдания. Фарагонда не боится плакать перед Саладином подобно маленькой девочке, это был первый раз, когда она настолько открыта перед ними. Но и Саладин открыт перед ней — уязвимый, слабый, беспомощный, он плачет тоже, но пытается успокоить подругу, даровать ей последнее утешение. Их души обнажены, плотина прорывается — они забирают боль друг друга, обмениваются ею, стараясь, чтобы другому стало легче. — Куда же ты так спешишь? — дрожащим голосом спрашивает Фарагонда, наконец подавив рыдания. — Зачем ты так спешишь покинуть меня? Предатель ты, Саладин!.. Почему все те, кого я люблю, оставляют меня позади себя, обрекают на произвол судьбы? Мавилла, Гризельда, Гриффин, а вот теперь и ты… Не бросай меня, Саладин, не оставляй меня с этим мраком наедине… Саладин протяжно хрипит, с невообразимым трудом ему удаётся поднять ладонь и приложить её к лицу Фарагонды. Она жалобно всхлипывает, раненым зверем прижимаясь к единственному оставшемуся маяку в этой кромешной тьме — чужой руке. — О, Фарагонда… Кто тебе сказал, что я бросаю тебя? Неужто тебе не ведомо, что я всегда буду рядом? Что мы все всегда с тобой? Фарагонда отвечает отчаянным всхлипом. Превомозгая ломящую боль, Саладин накрывает ладонь подруги своей второй, ласково похлопывая. — Я устал, мой давний друг, пойми же. Наш век подошёл к концу. — Это всегда тяжело, Саладин — лишаться близких. К этому никогда не бываешь готовым, сколько бы лет я не прожила, я так и не сумела свыкнуться с этой болью. Саладин начинает дышать прерывистее, тяжелее, словно с каждой пройденной минутой он задыхался всё больше, словно в его измученные легкие не достает воздуха. Он кашляет, разрывая горло, и подавляет слабый стон, прижимая ладонь, которой ранее накрывал чужую, к собственной груди, отчетливо чувствуя выступающие кости. Фарагонда с ужасом осознает — он борется из последних сил лишь для того, чтобы подольше остаться с нею рядом, успеть утешить, подготовить, вытереть слёзы. Смерть нависла над ним, расправив покровительственно крылья, и терпеливо ожидала момент, когда Саладин перестанет сопротивляться — Фарагонда отчётливо видела эту старуху с косой, смотрящей ей прямо в глаза и словно спрашивающей у неё разрешение забрать душу её хорошего друга. Пожилая волшебница отрицательно качнула головой, будто это что-то изменит, и крепче сжала другую ладонь Саладина, наивно пытаясь удержать его рядом с собой. — Как я буду без тебя, мой друг? На какие страдания ты обрекаешь мою потрёпанную душу? — Фарагонда знает, что разваливается на части. Она должна была быть сильной в последние минуты жизни Саладина, стать ему опорой, помощью, маяком, но всё, что у неё получается, так это лить слёзы и молить у него задержаться возле неё. Она бессильна, она беспомощна, образ стальной и вечно сильной женщины рушится, превращаясь в песок, скользящий меж пальцев в неизвестность. Но Саладин не осуждает, казалось бы, он другого и не ждал — лишь улыбается ласково, позволяя всегда выносливой волшебнице побыть немного слабой рядом с ним, пытаясь в свои оставшиеся минуты жизни даровать ей немного покоя, возможности побыть простой женщиной, теряющей близкого человека. — Ты справишься, Фарагонда, — прошептал Саладин с теплотой в голосе. — Фарагонда, которую я знаю, всегда справляется. — Это больно, мой друг, это больно настолько, что мне кажется, что мое сердце вот вот остановится… — Я знаю, милая, поверь мне, я знаю, — утешающе произносит он, растягивая губы в добродушной улыбке. — Но тебе умирать без боя нельзя, только не тебе. — Это несправедливо… — Ты была и остаешься лучшей среди нас, моя милая, это та истина, которая всегда была мне ведома, — Саладин замолкает, переводя дыхание и прикрывая глаза. Сердце Фарагонды пропускает кульбит, тело сковывает страх. Но уже через мгновенье он вновь распахивает их, одаривая подругу мягким, но пронзительным взглядом. — Тебе суждено стать великой, Фарагонда. Ты одержишь победу в последней битве, поверь, я знаю это. Тебе предначертено творить, руководить, вести, побеждать. Ты — последняя осталась среди нас, так докажи же миру, что наша жертва была не напрасной. За меня, за Гриффин, за Мавиллу, Гризельду, за всех тех, кого ты знала и сражалась… Ты обещаешь мне? Фарагонда обеими ладонями стирает мокрые дорожки с щек, шмыгув носом и закивав головой. Саладин удовлетворённо улыбается, казалось бы, расслабляясь и готовясь к новому, более лучшему миру, без боли, страданий и испытаний. — Обещаю, — произносит Фарагонда уверенно. — Это моя данная тебе клятва. — А после… — Саладин улыбается ей напоследок, мягко похлопав её по тыльной сторони ладони. — Мы будем ждать тебя. Уготовим тебе самый лучший, самый прекрасный уголок нашего райского места и будем ждать тебя все вместе. А когда настанет твое время, мы выйдем встречать тебя с раскрытыми объятиями и яркими улыбками на лицах. Тогда мы будем счастливее, чем когда-либо были, живее, чем есть, спокойнее, чем когда-либо будем. Мы воссоединимся, и вся боль испарится так, словно её и не было. А для этого стоит лишь немного подождать и побороться, ты сделаешь это ради меня? Фарагонда кивнула вновь, прижавшись щекой к ладони Саладина и прикрыв глаза, чтобы не позволить непрошенным слезам пролиться вновь. — Хорошо… — прохрипел Саладин, окончательно расслабившись и глубоко вздохнув. — Это хорошо. Какого это — видеть, как твой друг, с коим ты прошла сквозь многочисленные года счастья и горя, испускает последние выдохи прямо на твоих глазах? Понимать, что вместе с ним уходит и ваш совместный век, последнее отведенное время, единственная оставшаяся хорошая пора? Это отдаётся тупой болью — не ноющей, не стреляющей, именно тупой, глухой, где-то глубоко в груди, далеко за ребрами. Фарагонда беспомощно наблюдает, как её близкий человек, превомозгая немыслимые и наполненные болью испытания, прокладывает собственный путь к освобождению и возношению, ищет дорогу до перехода в лучший, высший, чудеснейший мир. Женщина понимает — он нуждается в ней в свою последнюю минуту. Он захотел видеть именно её, быть с ней в момент своей же смерти, и будь проклята Фарагонда, если она испортит это худшее для нее и чудное для Саладина мгновенье. — Отдыхай, друг мой, — нежно прошептала Фарагонда и с необычайной для неё лаской пригладила волосы старого мага, оставив свою ладонь на его лбу. — Я здесь, я рядом, с тобой. Ты в безопасности, ты в порядке… Засыпай, мой друг, и отбрось все свои беспокойства, пока я посторожу твой покой. Это были единственные слова, нужные магу в тот момент. Он одарил её слабой, мягкой улыбкой, благодарной, как показалось Фарагонде, и она не могла ответить ему тем же. Саладин устало прикрыл глаза, чувствуя тепло и присутствие своей друга, своего товарища, и наконец отпустил контроль над изнеможденным телом, останавливая сопротивление. Он ощущает лёгкий, почти невесомый поцелуй Фарагонды на тыльной стороне своей ладони — женщина нежно, напоминая ему его покойную мать, поглаживает мага по волосам, даруя ему его последнее утешение, успокоение. Дыхание тяжелеет, становится едва заметным. Грудь вздымается всё реже и реже, пока в какой-то момент попросту не не поднимается в очередном вдохе. Фарагонду словно пробивает током — ей кажется, что тело Саладина леденеет в то же мгновенье. Он перестаёт дышать, его глаза закрыты, на лице выражение полного покоя и умиротворения, дополняемая слабой, почти незаметной улыбкой. Фарагонда перестает слышать пульс, биение сердца. Её последний товарищ отправился в мир иной на её руках, и Фарагонда не знает, проклятие ли это или благословение. — Мне жаль, Саладин… Великий Дракон, как же мне жаль… Прощай, мой дорогой друг. Содрогаясь в слабых рыданиях, Фарагонда опускает голову и прижимается лбом к его ледяной руке. Беззвучный плач, совсем тихие всхлипы, щемящее горе, поселившееся внутри неё, боль, разрывающая её на мелкие части — Фарагонда ошибалась, думая, что больнее быть не может. Саладин не отвечает, не открывает глаза, не успокаивает её тихим, мягким голосом, он покидает её так же, как и все, оставляя во власти мрака и горечи. Следующие минуты проходят словно мимо нее — она будто бы наблюдает за всем происходящим со стороны, не имея возможности принять участие и как-то повлиять на события. Словно в невесомости, дальнейшие действия проносятся мимо неё хаотично и лихорадочно, не позволяя ей опомниться, прийти в себя. Она совсем не осознаёт, что её бесцеремонно оторвали от умершего мага, достаточно резко поставив на ноги — чужая холодная ладонь выскальзывает из её хватки, другие, совершенно незнакомые руки обхватывают её за плечи, не давая упасть из-за ватных ног. Она слышит громкий голос за своей спиной и с трудом понимает, что и он, и чужие руки принадлежат главной целительнице, оторвавшей её от остывающего безжизненного тела. В какое-то мгновение перед ней лихо пробегает молодой мужчина, в котором она узнает Гелию, и падает на колени перед постелью своего дяди, беря его голову в свои руки и разрываясь в оглушительном, болезненном вопле. Скай и Брендон, возникшие минутой спустя, безуспешно пытаются оттянуть друга от тела Саладина; целители проверяют жизненные показатели, осматривают тело, удостоверяясь, действительно ли Саладин их покинул. Главная целительница не удержала Фарагонду — женщина, не стесняясь собственной слабости, рухнула на колени, безжизненным, отсутствующим взглядом наблюдая за тем, как мужчина в белом халате качает головой, подтверждая смерть. Громкий плач Гелии разорвал бы ей сердце, если бы оно уже не было таким — весь мир Фарагонды сузился до собственной боли, до странного, ненавистного, ужасающего чувства, заполнившего её лёгкие, не давая свободно дышать, разум, не позволяя здраво мыслить, душу, оставляя после себя лишь страшную пустоту. — О, моя милая… Всё в порядке… Я держу вас, всё хорошо, вы в безопасности. Рядом с ней оказывается не Аберфорт, её единственная отдушина, свет в кромешной тьме. Даже не Хаген, её точно такой же хороший, близкий друг, с которым она по-прежнему разделяет век. Это не Дафна, не Лейла, не ещё кто-либо другой — на её плечи мягко ложатся теплые ладони, сжимая их в жесте утешения и поддержки. Перед нею неспеша опускается женщина, что ласково, понимающе улыбается, еле сдерживая собственные слёзы. — Идёмте, милая… Идёмте со мной. Пеперозия со всей нежностью ставит пожилую волшебницу на ноги, поддерживая её с другой стороны и позволяя на себя опираться. Фарагонда не сопротивляется, даёт позволение вести ее, помогать ей — она нуждается в помощи, в поддержке, в понимании её боли. Вся ссора, вся перепалка с Пеперозией мгновенно забывается, как и ярость на неё, какие-либо другие отрицательные эмоции, связанные с нею. Каким-то образом Фарагонда осознаёт, что Пеперозия здесь для неё — она успокаивает её, помогает справиться со свежей, кровоточащей раной, наблюдает, готовая в любой момент подхватить её если та упадёт. Пеперозия мягко прижимает её к себе, давая понять её телу и разуму, что она рядом, что на неё можно опереться, что можно побыть слабой ещё немного. Она сжимает её ладонь, разделяет её боль, понимающе молчит — и тогда Фарагонда осознаёт, что не нуждается в больше ничьей помощи. — Время смерти двенадцать ноль два, — слышит Фарагонда посторонний голос сзади, заставляющий её обернуться и оцепенеть. — Причина смерти остановка сердца. Покойтесь с миром, великий маг Саладин, вы прожили удивительную, достойную жизнь. Вопль его племянника, полный неверия, отрицания и чистой горечи, заседает глубоко в душе Фарагонды, звеня в её ушах как на повторе. Она, замерев, отстраненным взглядом наблюдает, как её друга накрывают белой простыней, а Гелию, разрывающегося в рыданиях, прижимает к груди Скай. Фарагонда еле ощутимо вздрагивает, когда Пеперозия аккуратно разворачивает её лицом к себе, не давая и дальше лицезреть этот ужас. Она прижимает её к своей груди, несвойственной ей теплотой поглаживая волосы женщины, зная, что этот жест действует как успокоение практически для каждого человека. — Не нужно смотреть, моя милая, — её голос сладок, как мёд. Он убаюкивает её, разливается по её телу, как патока, действует как лучшее успокоительное, которое она сейчас может иметь. Её голос нежный и спокойный настолько, что само звучание словно обещает, что всё будет хорошо, что она в порядке, в безопасности. Этому голосу хочется верить, хочется следовать за ним. Фарагонда так и делает — прикрывает глаза, прислушивается и следует указаниям — дышать вместе с ней по счёту, делать глубокие вдох и выдох. Пеперозия терпеливо поощряет её, и Фарагонда понимает, что истерика, стремительно развивавшаяся в ней пару минут назад, теперь отступает, позволяя ей свободнее дышать. — Вы во всем виноваты! Фарагонда не успевает опомниться, как в её грудь прилетает толчок средней силы, чуть ли не сбивший её с ног. Она отшатывается, рефлекторно пытаясь за что-то схватиться, но под рукой ничего не находится — благо, упасть ей не даёт Пеперозия, вовремя подхватившая её за плечи и удержавшая на негнущихся ногах. Как кажется волшебнице, звонкий вскрик удивления принадлежал как раз таки ей. Молодого мужчину перед ней скручивают Скай и Брендон, не позволяя ему нанести потрясённой Фарагонде больший вред. Глава не узнает собственного солдата — заплаканный, раскрасневшийся, с перекошенным в ненависти и боли лицом, он изо всех сил сопротивлялся попыткам друзей утихомирить его. — Вы, злосчастная женщина! Вы виноваты в его смерти! — Гелия не был похож на самого себя. Отчаянно брыкаясь, он несколько раз — неизвестно, целенаправленно или случайно — ударил локтем по груди Ская и боку Брендона, желая всеми способами высвободиться из их крепкой хватки. Он рвался к Фарагонде в жажде получить ответы на свои вопросы, закончить прерванное друзьями дело. Она глядела на него с искренним изумлением, поражённая той мыслью, что Гелия искренне хотел сделать ей больно, быть может, даже нанести удар. — Меня не было в последние минуты его жизни, и всё из-за вас! Вы виноваты во всех наших бедах! Вы довели его до такого состояния! Вы не предупредили меня о том, что он умирает! Это ваша вина, Фарагонда, это всё происходит из-за вас! — Вразумите его! — оповестивший о смерти старого мага целитель окинул Гелию недовольным, полным возмущения взглядом. — Он не ведает, что говорит! Он забыл, с кем и с каким тоном он разговаривает! Наш достопочтенный глава… Фарагонда простым взмахом руки останавливает мужчину, заставляя его замолчать. Целители с негодованием переглядываются, явно не прибывая в восторге от того, какими громкими словами разбрасывается солдат по отношению к первому лидеру мира, к своему главе и путеводителю. Фарагонда пресекает любые попытки целителей выразить свое возмущение, выпрямляясь и освобождаясь от поддержки Пеперозии. Она осторожно подходит к сопротивляющемуся Гелии, опускается перед ним на колени и ласково обхватывает его щеку, чувствуя, как он крупно вздрагивает, замирая и цепенея. Гелия выглядит беспомощным, не отталкивает её, не отстраняется, не скрывает свою слабость и уязвимость. Он рвано дышит, напоминая потерянного детёныша, его глаза, наполненные горечью и тоской, обнажают его израненную душу, и в его боли Фарагонда узнают свою, не злясь на его резкие слова и понимая, что он тоже, как и она, потерял своего близкого, такого замечательного человека, как Саладин. — У тебя горит в груди, поверь мне, у меня тоже, — спокойно, проникновенно начинает Фарагонда, осторожно поглаживая его по щеке. Гелия не противится её прикосновениям, лишь смотрит ей прямо в глаза, словно ждёт, что она спасет его, тонущего в бездне горя и печали. — Но он хотел уйти спокойно, с достоинством, не мучая своих близких людей. Он не хотел, чтобы ты был рядом с ним, Гелия, ведь он думал о твоем благополучии, беспокоился о твоем моральном состоянии. Это не страшно — терять тех, кого любишь. Саладин счастлив и спокоен, разве это не то, чем мы должны довольствоваться? Гелия шмыгает носом, безудержно всхлипывает, словно сдерживаясь из последних сил. Но Фарагонда с материнской заботой гладит его по щеке, по плечу, смотрит понимающе, покровительственно, и Гелия не выдерживает, разрыдавшись в её объятиях беззастенчиво, как маленький мальчик у груди своей защитницы-матери. Целители, Пеперозия и отступившие бывшие специалисты молча наблюдают за этой болезненной сценой, отчетливо и ощутимо чувствуя собственную печаль глубоко внутри — для Ская и Брендона Саладин был наставником, для Пеперозии хорошим товарищем, для целителей мудрым главой и примером для подражания. Его уход символизировал конец мирной эпохи, времени, когда всё было хорошо, когда было светло и тепло. Никто из них не винит Гелию за слабость и громкие рыдания, ведь у самих на глазах слёзы — смерть Саладина никого не оставила равнодушным. — Я не успел, мисс Фарагонда… — сквозь всхлипывания и горячий поток слез шепчет Гелия куда-то в районе шеи пожилой волшебницы. — Не успел сказать ему, что горд быть его племянником и воспитанником. Не успел сказать ему, что… что люблю его. — Он знает, мой дорогой, — прошептала Фарагонда, нежными движениями поглаживая его спину, тем самым даря столь необходимое утешение. — Он здесь, рядом с тобой. Он никуда не ушёл… И я знаю, что он хочет, чтобы ты был сильным. Ради него, ради его памяти. Я позабочусь о тебе, мой милый, всё в порядке. Всё рано или поздно будет хорошо… Какое-то время царит тишина, символично дарованная в память о Саладине, пока её нарушить не решает Гелия, резко поднявший голову и посмотревший в глаза Фарагонды с огненной решительностью. — Я буду сражаться, мисс Фарагонда, — с непоколебимой твердостью произносит он, выражая свои искренние намерения горящим взглядом. — В память о нем. В память обо всех тех, кто пал на этой войне за свой мир, дом и семью. Фарагонда растягивает губы в слабой улыбке и похлопывает Гелию по щеке, выражая таким образом свою гордость за него и его мужество. Пожилая волшебница переводит на Пеперозию многозначительный взгляд и с лёгким удивлением обнаруживает странную решительность на чужом лице. И в этот момент между ними возникает связь взаимопонимания — Пеперозия готова идти за ней на войну, а Фарагонда открывает для себя более лучшую, чуткую сторону женщины. Фарагонда целеустремленно поднялась на ноги, взгляд источает холодную решимость, руки бойко сжаты в кулаки. — Если нам суждено пасть на поле боя, то так тому и быть, — произносит она пугающе спокойным, уверенным тоном. — Души падших будут рядом с нами. Мы обязательно одержим победу, это моя данная вам клятва. Если мрак не станет отступать, то мы его заставим. Пора покончить с этим злом раз и навсегда. Это то, что хотел Саладин, это то, что хотели все наши павшие близкие — мы исполним волю мёртвых и будем биться за живых. Это — выпавшая на нашу долю участь, которую мы понесем с гордо поднятой головой… Это — наше последнее сражение, и лишь нам решать, каким будет его итог.

***

Надежда. Какой она была? Это был первый день лета — первого июля двести пятьсот первого года по лунному календарю Эйбрамса. Но нет ничего привычного, что касалось бы лета — день пасмурный, почти дождливый, дует сильный, прохладный ветер, земля сырая, а воздух ледяной настолько, что пробирает до костей. Это был знак — это был идеальный день для воеваний и сражений. Фарагонда выглядела беспощадной. В строгой униформе, она напоминала генерала армии, готового вести своих людей туда, откуда не возвращаются. Этой ночью она спала беспокойно, ворочаясь и придумывая миллионы различных событий, что, по её мнению, может произойти на войне — от потерь конечностей до потерь близких людей — к обоим раскладам она была готова. Сидя в своем кресле и смотря на спокойную луну, Фарагонда спрашивала у нее, почему она столь тиха и умиротворённа, несмотря на то, что их поджидает вековое сражение, что непременно оставит свой опечаток в истории. Луна ей не ответила. Тогда она позвала Мавиллу — покойная наставница тоже оставила её вопросы и терзания без ответа. Как долго они шли к этой последней битве? Какой ценой они приблизились к ней, готовые окончить её раз и навсегда? Фарагонда видела вещие сны, это не новость. И в своих снах она всегда видела чью-то погибель — именно поэтому она ночью не сомкнула глаз. Зачем видеть чью-то смерть во сне, если завтра она свершится наяву? К чему переживать плачевный опыт снова и снова? Тем не менее, Фарагонда поднялась с постели раньше всех в лагере. Заварила черный, безвкусный, но бодрящий кофе, не забыла заправить постель, к которой, как она знала, больше не вернётся. Переоделась в многослойную чопорную униформу, завязала седые волосы в строгий пучок и оглядела себя в зеркале. Готова была ли она к предстоящему сражению? Отнюдь нет. Как выиграть настоящую битву, если проигрываешь той, что творится у тебя на душе и в голове? Фарагонда усмехнулась. Этот день должен был когда-то настать. Этот день она ждала всю свою жизнь. Страх и смятение. Боязнь и уязвимость. Решимость и уверенность. Жажда жизни, мести, победы. Фарагонда видит многочисленные эмоции на лицах своих воинов. Разумеется, они не выражают ничего, кроме ледяной непоколебимости, но каждого глава читала как открытую книгу, безошибочно предугадывала то, что они испытывают, и собственным нутром чувствовала то, что они переживают на данный момент. Фарагонда поворачивает голову вправо — её ученицы, феи-воительницы, в боевой готовности. Это были дети — дети, что росли на её глазах, что резвились в стенах Алфеи и с надеждой заглядывали в собственное будущее, которое у них хотят отнять. Этих детей больше нет — на неё смотрели воины, почти что амазонки. Её воспитанницы измазали лица краской, что придаёт им ещё более устрашающий вид — сделано это было ради маскировки, чтобы сбить с толку монстров, созданных врагами. Рядом с её феями бок о бок стоят ведьмы, настроенные не менее агрессивно. Ведьмы смотрят на неё с благоговением, с жёсткой преданностью, видя в ней своего предводителя, своего лидера. Несмотря на то, что новыми главами ведьм стали Эдилструд и Заратустра, все знали, что Гриффин хотела бы, чтобы о её ученицах позаботился никто иной, как давняя соратница — Фарагонда ответила взаимностью, взяв на себя ответственность за ведьм и не обделяя их от своих фей. Смешавшись с ними, подобно неподвижным горам стояли специалисты, чьи внушительные фигуры выделялись особенно заметно. Пожилая волшебница задерживает на них и на магах взгляд — они выглядят грозно и увесисто в своих тяжёлых униформах, с внушительными оружиями и ястребиными взорами. Среди них, отличаясь немногочисленностью, имелись и паладины, отделившиеся от собственной стаи для того, чтобы принять участие в битве — лагерь принимал всех тех, кто был готов к сражению. Фарагонда была горда, разглядев среди своих учениц воспитанниц Пеперозии — намеренные биться, с пылающими глазами и телами, которых переполняет застоявшаяся сила — они совсем не отличались от её фей. Как две стороны одной монеты, как дети-близнецы, они стояли бок о бок, единые в своем желании противостоять злу и воевать за освобождение народа. На пьедестале перед многочисленными воинами стоят непосредственно и сами главы. К ним присоединилась Пеперозия, что впервые за долгое время надела свой костюм, предназначенный для боя. Хаген гордо глядел на своих натренированных бойцов, на чьих телах красовались уродливые шрамы, и думал не только о возмездии, но и о своей Рослин, полагая, что было бы, если бы в такой знаменательный день она находилась бы рядом с ним, вложив свою ладонь в его. Места Гриффин и Саладина пустовали — Эдилструд, Заратустра и Кодаторта не могли занять их права, поэтому единым главой являлась Фарагонда, за которой все последуют слепо и без сомнений. Аберфорт находился чуть поодаль, опираясь на свою трость и утопая в собственных размышлениях. Являясь простым советником и бывшим информатором, он не имел никакой власти над воинами, поэтому стоять в их главе себе позволить не мог. Болтон, Плэк и Алисент облачились в красный цвет, как и их орденовцы, что заметно выделялись на фоне представителей Лиги. Половина орденовцев, что не обладала магическими силами, сжимала в стальных руках оружие, подобранное по своему типу — с другой половиной, имеющей могучее волшебство, их объединяет бесстрашие и жажда победы. Не было ни Дафны, ни Лейлы, ни Ская. У некоторых воинов имелись семьи — дети, которых они успели завести за весь период войны. Их всех под руководством Фарагонды и Алисент они поместили под крылом Детей Милосердия, что считались неприкосновенными — малыши, в том числе и сын Брендона и Нины, находились под защитой и заботой этой организацией. Кайлани была единственным ребенком лагеря, которого не забрали Дети Милосердия — Лейла надёжно спрятала её, поселив рядом с Дораном в относительно безопасном месте — настолько, насколько позволяла развернувшаяся ситуация. Набу, ради сохранности самой Кайлани, по желанию её матери не был осведомлён об её истинном местонахождении и ошибочно полагал, что его дочь, как и все остальные дети, под присмотром Детей Милосердия. Настал великий день, который наконец положит конец их страданиям. Исход этого дня решал дальнейшую судьбу всего Магического Измерения — и лишь вступив в битву, можно было изменить ход истории. — Отважные воины Лиги Правосудия и Ордена Сопротивления! Голос Фарагонды, лишенный женской тонкости и мягкости, подобен разъяренному грому, что содрогнул неистово почву под ногами. Всё внимание глав и многочисленной армии прикован к ней, истинной предводительнице бойцов Магического Измерения, детей Великого Дракона. Непоколебимая, как гора, сильная, как скала, женщина, что заменила бы собой сотни выдающихся воинов мужского пола, она источала собой силу в её чистом виде, выносливость и отвагу в истинном их проявлении. Она подняла ладонь — и солнце, что заслонили собой тучи, наградила её своими лучами. — Мы терпели долго! — Фарагонда начала свою, возможно, последнюю речь. Слушали её внимательно, не пропуская ни единое слово. — Они вторглись в наш дом, думая, что мы не дадим отпор! Они захватили наши земля, полагая, что мы ответим смирением! Они поработили наших детей, наше будущее поколение, считая, что могут управлять нами, обращаться как со скотиной. Они видят в нас безмолвных марионеток, тряпичных кукол, удобных и послушных! Они убивали и продолжают убивать наших близких людей как мух, истребляют всё то, что нам дорого и важно! Мы слишком долго позволяли им эту вольность. Всадники Апокалипсиса, Леди Смерть — они нам не боги! Слышите?! Они нам не боги! Мы не признаем их! Мы не почитаем их! Мы не подчинимся, мы не смиремся! Наш истинный создатель — Великий Огненный Дракон, которого они унизили и сразили! Но они забыли, что хоть Великий Огненный Дракон и пал, его дети, Мы, всё ещё живы и крепко стоим на ногах, готовые биться и сражаться до последнего вздоха! Наследие Дракона ещё живо, и оно в нас, в наших бьющихся сердцах, в наших теплых телах! Они наносят нам один удар за другим, и мы, Орден-Лига, больше не оставим это без ответа! Магикс может молчать. Королевства могут молчать! Но мы никогда не стерпим эту несправедливость! Они убили короля Эрендора, убили земную фею Диану! Кто даст гарантию, что на их месте не окажемся мы и наши близкие? Мы должны остановить это безумие совместными силами! Совместными усилиями мы отвоюем наш дом, наш мир, наше наследие! Вдохновляющая речь воодушевляет, копьями солдаты бьют твердую почву, выражая свое согласие и поддержку. На их лицах холодная решительность, дух в их телах воинственно рвётся наружу — лучше геройская смерть, чем жизнь игрушкой в руках чужих божеств. — Мы можем победить и восторжествовать, Великий Огненный Дракон наградит нас за наши заслуги! Мы можем умереть и вознестись в небеса, и высшие силы воздадут нам честь, восхвалят нас и даруют вечный, заслуженный покой! Мы будем биться с нашими братьями и сестрами бок о бок, плечом к плечу, помните, вы не одни! То, что вы готовы к бою, уже говорит о вашей силе духа. Это — ваша победа! Вы — герои, отныне и навсегда, в истории и в памяти! А главное, мы бьемся ради того, чтобы наши дети росли в безопасном, счастливом мире! Да пребудет с нами сегодня высшая сила справедливости и правосудия! Нам нужно спокойное, счастливое, прежнее Магическое Измерение! Вы последуете за мной в пепелище, чтобы заставить их заплатить и позволить возмездию восторжествовать?! Ответом ей служит единый громкий хор голосов, крики поддержки, звонкий звук бьющихся о землю копий. Звери, которых оседлали воины без магических способностей, подхватили шквал ора, дополнив его своим утробным рёвом. Фарагонда растягивает губы в довольной улыбке и кивает. Они были готовы к битве.

***

Им предстояла война с богами. Им некому молиться, прося безопасность и благополучие. Они не знают, потерпят ли физический ущерб, моральный, или все сразу. Они понимают, что заведомо проиграют, но всё же идут на поле боя с высоко поднятыми головами и громко бьющимся сердцем. Это битва за Магическое Измерение — за их родину, которой они обязаны всем. Обязаны счастливым детством, относительно спокойными временами. Великого Огненного Дракона нет, но были они, его гордость, его дети, его наследники — взяв в руки свои преимущества, они бесстрашно отправляются на войну, жаждущие мести, победы, правосудия. Это был конец пути. Освобождение ждало их в любом случае. Это была не просто война, это столкновение смертных и вечных, созданий и создателей, хрупких, уязвимых тел и всепоглощающей мощи мироздания. Это была битва, которую невозможно представить — идти против самих божеств, вступать с ними в конфликт, где силы заведомо не равны? Ни по каким законам мира эта битва не должна была состояться. Но тем не менее они здесь — каждый с собственным оружием, со своей силой, неважно, физической или духовной. Война началась из-за амбиций, из-за слепой жажды власти божеств, а развилась из-за страха людей, их несмирения и неподчинения. Если им суждено умереть, они хотели бы умереть с честью, с мыслью о том, что они пытались, старались, не сидели сложа руки, принимая Магическое Измерение как должное. Если им суждено выжить, они будут вечно нести этот славный крест победы, шрамы грандиозного сражения. — Если это конец, товарищи, — прошептал Плэк всем своим коллегам-главам, стоящим в самых первых рядах. — То я рад, что разделяю его с вами. — Это может быть и конец не для нас, — подметила Фарагонда. — Постарайтесь не сдаваться, друзья. — Кто-то из нас умрёт, кто-то выживет, и, что самое худшее, мы не знаем будущее, — проговорил тихо Хаген. — Это была славная война, приятели. И, независимо от её исхода, знайте — мы уже победили. Они отобрали у них солнце — грозные, темные тучи заслонили собой весь небосвод, угрюмо нависая над людскими душами. В воздухе повисло напряжение, ветер, слабый, но ощутимый, мягким прикосновением проносится по многочисленным лицам, будто бы подбадривая. Это место некогда дышало и процветало, отличаясь обилием самых разных, притягивающих внимание и восторгающих цветов. Пальцами ног можно было ощутить ковровую дорожку из мелкой, всегда свежей и вечно зелёной травы — но из-за предыдущего сражения, принесшего хаос и необратимую катастрофу, краски навсегда покинули это место, оставив после себя лишь засуху и пыль. Теперь под ногами лишь твердая, каменистая почва; прекраснейшие цветы, которыми была усыпана площадь, завяли и больше не росли; обитатели местности, мелкие животные и певчие птички, навеки вечные покинули свой дом из-за развернувшейся на ней бойни. Это место называлось Долиной Смерти. Расположенная неподалеку от Магикса Долина Смерти — эпицентр всемагических боевых и военных действий, служивший ранее полем боя в первой магической войне, в которой одержали победу над Пятой Всадницей Апокалипсиса. Магикс, что был виден как на ладони, затаился, трусливо затих, словно последняя битва их никоим образом не касалась. Это была инициатива Пелтроуна, что было известно всем. Вероятно он и весь Магикс с трепетом и нетерпением наблюдали за ними, устроившись в своих теплых и, по их мнению, безопасных укрытиях, полагая, что битва обойдёт их боком. Несмотря на презрение, которую Фарагонда испытывала к Пелтроуну и теперь всему Магиксу, пожилая волшебница знала, что не подпустит врагов к столице Магического Измерения — лишние потери им не нужны, они выходят на поле боя чтобы защитить свой дом, а не угробить его. — Слишком тихо, — прошептал Болтон в какой-то миг, прислушиваясь. — Так быть не должно. Высокие холмы служили потенциальным прикрытием для врагов, коих можно было обратить в преимущество. Тысячи бойцов разглядывают уже знакомую местность, пытаясь найти хоть намёк на присутствие соперника. Фарагонда хмурит брови в недоумении, одним взмахом руки заставив всех затихнуть. В воцарившейся гробовой тишине, не нарушаемой даже звуками птиц, Фарагонде удаётся расслышать слабый отголосок пения — самого настоящего, прекрасного и звучного, принадлежащего словно славной, прелестной сирене. Странный скрежет, сопровождаемый не менее странным хрустом — Фарагонда поняла, что что-то не так, слишком поздно. Не успела она отдать приказ к наступлению, как яркая вспышка возникшего внезапно инородного света озарила всю Долину Смерти, на мгновенье лишив армию ориентира во времени и пространстве. Прямо в центр собравшихся в определенном порядке воинов падает нечто горящее, напоминающее собой самый что ни на есть настоящий астероид — неизвестный объект загорается в одно молниеносное мгновенье, пламя вспыхивает с поражающей амплитудой, поражая армию Ордена-Лиги. Долину Смерти окутал хаос. Земля содрогнулась от сотни оглушительных, звонких криков испуга. Десятки воинов, молодых и взрослых мужчин и женщин, отбросило невообразимой силой в разные стороны, повергнув в один жалкий миг. Главы, которых удар и вовсе не коснулся, ошарашенно наблюдали за тем, как возрастает пламя, унося с собой несколько жизней. Раздаются протяжные, громкие стоны, от которых кровь стыла в жилах — пострадавшие от внезапного нападения воины корчились на земле от пронизывающей, нестерпимой боли. У некоторых из них трещали кости, некоторые страдали от ожогов и резкого падения — их объединяла одна лишь физическая боль, невыносимая и резкая, лишающая рассудка. Целители и военные врачеватели бросились на помощь пострадавшим, выкрикивая что-то нечленораздельное и лишь им понятное друг другу. — Нападали исподтишка! — кричат во весь голос генерал Болтон. — Готовьтесь к бою! Война началась! Они открыли по нам огонь! И, как подтверждение слов Болтона, началось открытое нападение — по высоким холмам пробегали обезображенные существа. Этих монстров сложно ранить и ещё сложнее убить, каждый обходится дорого, ибо сама по себе одна особь может забрать с собой от двух до пяти людей, в зависимости от силы и боевой подготовки бойцов. Позади них и на них в том числе — обезображенные существа, в прошлом люди, с которыми армия билась спиной к спине — павшие тела враги осквернили, превратив в бездушных, кровожадных, неразумных марионеток с одной лишь целью на уме — пролить кровь и лишить жизни любой ценой. Но самым страшным были вопящие создания, представляющие наибольшую угрозу — виверты. Они наносили самый ощутимый урон, на одного виверта приходилось по трое воинов, ибо даже сильная фея с сильными способностями едва справлялась с одной особью и не всегда одерживала победу. Казалось бы, армия врага нескончаема — они появлялись и появлялись, решительно направляясь в противоположную вражескую сторону. Их невозможно было сосчитать, они словно заполнили собой всё пространство. Их уродливые вопли звенели в ушах армии Ордена-Лиги, а обезображенные морды навеки запечатлились в памяти, стоя перед глазами. — Все те, кто не подчинился моей воле, будут соответствующе наказаны, — Долину Смерти окутал знакомый голос, что прозвучал столь будоражаще из-за того, что не было ясно, кому он принадлежит — мужчине или женщине. Это была Леди Смерть, она заполнила собой всё Магическое Измерение, хоть и сам её силуэт виден не был. Она была одновременно везде и нигде, она была и рядом, и так далеко. — Освобождайтесь, платите, возноситесь! Вы посмели пойти против меня, так свершите же это с достоинством. Вы никогда не вернёте себе свет, дети Дракона, и предадите свои души этой битвой мне, своему истинному и единственному Создателю. Я смотрю за вами, и те, кто чудом останется в живых, столкнется с моей карой. Чем суровее преступление, тем слаще наказание! Бейтесь, дети Дракона! Бейтесь за Магическое Измерение, и узрите гнев мой ясный! Монстры заревели, падшие люди вскричали, виверты завопили. Армия Орден-Лиги содрогнулась, но отступать уже было поздно. — Убить! Истребить всех до единого! Не жалеть никого! Сражайтесь до последнего и защищайте своих! — кричал Плэк, бесстрашно подняв собственный меч в воздух. Он и был первым, кто замахнулся на одного из первых подоспевших монстров. Отрубив голову с точностью и с особым, присущим лишь ему мастерством, Плэк издал воинственный клич, который мгновенно подхватили и остальные воины. Первая кровь, свежая и теплая, брызнула во все стороны, окрасив почву Долины Смерти в цвет смерти. Оглушительно крича, тысячи воинов ринулись в бой. Братья и сестры, мужья и жены, друзья, приятели, товарищи — они сорвались с мест вместе, ускоряясь или взлетая в воздух. Воспитанницы Фарагонды, ученицы Пеперозии и ведьмы Гриффин, смешавшись между собой, поднялись ввысь, образовывая горящие сферы и начиная атаку с воздуха. Холодные оружия блестели в руках бывших специалистов, ослепительные вспышки сопровождали магов, огнестрельным вооружением рвались в атаку гордые орденовцы. Паладины использовали собственное снаряжение, не менее эффективное — они отважно напали на приблизившихся монстров, с боевым кличем ворвавшись в пекло. В воздухе витает смрад от мертвечины — запахи трупов людей и монстров смешались воедино, образовав отвратительную, но терпимую вонь. Сферы фей, что выпускаются хаотично и неистово, зажгли небо, заставляя его искриться и пылать. Ведьмы используют самую темную магию, которой их обучала Гриффин, используя силы зла против сил зла — и это давало видимый результат. Головы, подобно мечам, покатились по всей Долине, конечности, принадлежащие уже безымянным, разбросаны по всей площади. На них периодически наступают, кроша в пыль, но никто не обращает на это внимание. Не было никого, кто не был окрашен в красный и голубой — такого цвета была кровь вивертов. Главы кричали, подбадривая солдатов, и прикрывая друг другу спины, а воины воодушевились с новой силой, убивая беспощадно всё больше чудищ. Долину Смерти заполнили истошные крики — не было понятно, кому конкретно они принадлежали. Это были солдаты, раненые и ослабленные, это были монстры, которых безустанно рубили. Звуки боли, гнева и ненависти слились воедино, создавая симфонию хаоса и кровожадной войны. Кровь, алая и горячая, лилась подобно реке, что никогда не иссохнет, перемешиваясь со слезами и потом. В этой какофонии катастрофы едва можно было расслышать тоненький голосок Рокси, прозвучавший звонко и болезненно: — Я не могу! Рокси, с небольшими царапинами на теле, рухнула на землю и ошарашенно наблюдала за тем, как один из монстров Леди Смерть медленно, но с нетерпением приближался к ней, облизываясь и злобно скалясь. Пена бурлила и скопилась у его рта, горящие красные глаза впились в её фигуру, а когти, грязные и напоминающие кинжалы, скребли твердую землю, готовясь вонзиться в её теплое тело. Рокси застыла, поражённая животным страхом — она поняла, что не может пошевелиться, парализованная диким испугом, что окольцевал её нутро. Лишь миг назад она сражалась отчаянно и бойко, задушив тому подобного монстра, но сейчас она, беспомощная и абсолютно уязвимая, не понимала, как позволила страху взять над собой вверх. Слёзы брызнули из её глаз, она осталась одна — а монстр приближался всё увереннее. — Нет, прошу… — шепот сорвался с её губ прежде, чем обезображенное существо рвануло с места. — Нет! — вскричала она, закрывая лицо руками и сжавшись в клубок. Боли не последовало. Длинных когтей, что впились бы в её грудь, острых клыков, что разорвали бы ей глотку, тоже. Рокси на грани истерики, слёзы градом льются по её щекам — и, подняв красные глаза к небу, она видит сияющую ослепительным светом женщину, что сразила чудовище своей внушительной, искрящейся сферой. Уничтожив существо, что разрывалось в агонии невыносимых мучений, перед Рокси плавно опускается ее спасительница, облаченная в знакомый зелёный. — Земные феи с нами! — раздался воодушевленный крик Новы, что пролетела над всей армией. И действительно, поворачивая голову в разные стороны, Рокси видит, как Долину Смерти заполняют самые различные феи, одновременно столь похожие друг на друга — это были земные феи Авроры, Сибиллы, Дианы и Небулы, что разделились в разные стороны и ворвались в пепелище. — За Небулу! — вскричали земные феи хором. В руках у каждой свой собственный атрибут, некоторые ограничились природными силами. — За Диану! Земные феи помнят зло и не дают пощады! Воинственной, но ныне больной Небулы в их рядах видно не было. Её место, казалось бы, заняла Аврора, чьи всегда ледяные глаза горели пламенем мести и ненависти. Сибилла, олицетворение справедливости, беспощадно расправлялась с падшими людьми, рубя конечности и головы без единого сожаления на лице. Подпитываемые их уверенностью и жаждой отмщения, земные феи последовали в бой, громкими воплями нанося удары и отчаянно возмещая злость на не менее агрессивных монстрах. Они сражались за земных фей, павших в ранних боях, они сражались за Небулу, которую превратили в калеку, за Диану, которую умертвили с особой жестокостью, за всех своих родных и близких, чья кровь окрасила их дома. Фарагонда, умело расправляющаяся с врагами, кивнула Авроре, поймав её взгляд — они не оставили её зов без ответа, присоединившись к последней битве. — Мама… — краями губ прошептала Рокси, шмыгнув носом. Моргана подлетела к ней за мгновенье ока и рывком поставила на ноги, не позволяя проявить слабость в такой ответственный момент — не получив от матери ласку, Рокси съежилась и всхлипнула беспомощным котёнком. — Нет времени на слабину, моя храбрая девочка, возьми себя в руки и держись подле меня, — строго отчеканила Моргана и помогла дочери взлететь. Не успели они среагировать, как возникший будто бы из ниоткуда виверт вцепился в грудь королевы земных фей, повалив её на землю. Ударившись головой об камень и потеряв ориентир в пространстве от неожиданности, Моргана невольно позволила виверту нанести себе ощутимый урон — монстр полоснул её по груди и ключице когтями, пролив кровь земной феи на холодную землю. «Королева Моргана!» и «Мама!» прозвучали вместе, образовав один единый вопль страха и беспокойства. Каким-то образом Моргане удаётся отбросить существо в сторону, своим волшебным копьём пробив ему грудь. Поверженное и истекающее кровью чудище закрывает глаза, становясь одной из первых жертв королевы земных фей, обезумевшей от жажды мести. — Не останавливаться! — вскричала Моргана, взмыв в воздух. Кровь текла теперь по её животу, но не обратив на это внимание и в глубине души понимая, что она продержится недолго, королева отмахнулась от дочери и криком призыва обратилась к земным феям. — Месть всегда была, есть и будет нашей составляющей! Убивайте! Убивайте за своих, мстите, вершите правосудие! — и, наконец повернувшись к плачущей дочери, Моргана прошипела краями губ. — Атакуй, Рокси. Чего ты ждёшь? Ну же! Долину Смерти содрогнул единый хор воинов — война только начиналась. И в развернувшемся хаосе никто не замечает, как исчезает Аберфорт.

***

— Мы должны согласовать наши действия. В той самой пещере, в самом начале повествования, где они наблюдали за феями, планируя разлучить их с домом, собрались Всадники Апокалипсиса, могучие, как многолетние скалы, неподвижные и крайне сосредоточенные. Долгое время они полагались на свои слепые амбиции, на легкомысленные желания, и их каждый раз спасал их многовековой опыт и мудрость высшей степени. Но сейчас, когда каждый необдуманный шаг может изменить ход истории и перевернуть всю гущу событии, они должны были действовать осторожно и с опаской. На этот раз их последним врагом не был Огненный Дракон, бывший всегда слабее их — теперь им предстоял враг посильнее во всевозможных планах. Леди Смерть имела над ними превосходство и физически, и энергетически, и духовно — играть с нею, как играть с огнём. Одно неправильное движение и они сгорят в её пламени, поверженные собственной глупостью и беспечностью. — Нам нужен Серый Кардинал, — прошипел сквозь стиснутые зубы Огрон. — Немыслимо! Мы, боги всех богов, не имеем ни малейшего понятия, как свергнуть Аравис с пьедестала власти, а какой-то смертный человечишка знал об этом на протяжении всей войны! И об его существовании мы узнаем лишь под конец истории, потерпев невообразимые жертвы! — Это создание Дракона, — спокойным, как и всегда, голосом произносит Морон. — Поэтому мы и представить не могли, что имеется столь славный козырь. Он, нужно отдать ему должное, прятался достаточно хорошо. — Все это неважно, братья, — властный тон голоса Ризанда привлекает внимание. Вечно уравновешенный, непоколебимый, он, в отличии от взбудораженного Огрона, держал себя гордо и сдержанно. — Нам необходимо составить план. Если каждый из нас будет действовать хаотично, подобно нашему составляющему, мы заведомо проиграем в этой схватке. В конце концов, это всегда были четыре брата, действующие вместе и сообща. — Ризанд прав, — кивнул Валтор. — Аравис непременно придёт по душу Линденель. Она не станет тратить время, разбираясь с глупыми созданиями Дракона, идущими на бойню. Она захочет устранить единственное, что сдерживает её от полного и абсолютного господства — мою дочь. Она возжелает уничтожить её, стереть с лица земли, чтобы остаться единственным всемогущим и всесильным божеством. Мы с Блум должны спрятать её и обезопасить. Если потребуется — ценой собственной жизни. — Я отправлюсь на поиски Флоры, — решительно заявил Огрон не терпящим возражения тоном. — Она должна знать то, что нам неведомо. Неспроста Флора заняла сторону Джастинды и предала Магическое Измерение — за этим кроется некая тайна, которую я должен разгадать. — Сделай это, брат, — поддержал его Ризанд. — В таком случае, я посещу пещеру Ломанор. Там находится необходимым нам в сражении артефакт, и с помощью него я найду и открою личность Серого Кардинала. Не волнуйтесь, братья, и будьте спокойны — Серый Кардинал на мне. Долго он прятался, слишком искусно маскировался — я обрушу на него свой гнев, но все ответы из него непременно выведу. — Я займусь спасением нашего мира, — выступил вперёд Морон. — Аравис, алчная тварь, вознамерится угробить то, что принадлежит нам. Она поработит Темную Вселенную так же, как и Магическое Измерение — мы не смеем этого позволить. Это — наше создание, наше детище, наше все. Я не позволю Аравис притронуться ни к Темной Вселенной, ни к нашей матери, ни к моему сыну. Разделив обязанности, между братьями повисает гнетущая тишина. Они смотрят друг на друга, и каждый запоминает этот момент, оставляя в своем разуме, в своей груди, внутри себя, в себе. Какого это — понимать, что ты с большей вероятностью потеряешь не только себя, но и своих братьев? Разделившие вместе вечность, идущие бок о бок, вместе и навсегда, как они могли обречь друг друга на небытие? Знали ли они, что наступит этот душераздирающий момент в самом начале своего пути? Желавшие счастливой вечности друг с другом, они, созданные хаосом и порожденные злом, наткнулись лишь на бедствие, символизирующее их крах и готовящее им страшное небытие. Они выигрывали всегда — в борьбе с Джастиндой, Хроносом, Драконом. Бессмертные и безупречные братья — каждый из них осознавал, что это одно из последних мгновении, которые они проводят вместе. Не было известно, действительно ли небытие поджидает Всадников Апокалипсиса, но было совершенно ясно лишь одно — как прежде уже никогда не будет. Великий век великолепных Всадников Апокалипсиса подходит к концу или только берет свое начало — это покажет одно только время. — Это будет славная битва, братья, — Валтор изогнул губы в подобии улыбки. — И все мы обретём то, за что боремся. — Иначе и быть не может, — подхватил Морон, благоговейно качнув головой. — Всадники Апокалипсиса сделают эту войну незабываемой, — пообещал Огрон, известный также как Война и Раздор. — Всадники Апокалипсиса восстанут из пепла, а они падут и больше не поднимутся. Это — наше будущее. — Готовьте гробницу Леди Смерть, братья, — ухмыльнулся Ризанд, хлопнув в ладони. — Последняя битва обещает быть грандиозной. Всадники Апокалипсиса делают свой ход. — Он словно провожает нас. Всадники Апокалипсиса устремили взгляды в небо — возможно, это их последний рассвет, который они встречают совместно. Они делают этот восход солнца ослепительно прекрасным для того, чтобы он запомнился им и символизировал красивый уход. Несмотря на то, дальнейшая судьба Всадников Апокалипсиса определённо неизвестна, братья единогласно решили, что дальше век они не продолжат, а небытие учтиво их поджидает с распростёртыми объятиями. — Мала мне вечность, которую я провел с вами, братья, — проговорил краями губ Морон в некое мгновенье, наблюдая, как небосвод окрашивается в тёплый оранжевый. — Она показалась мне жалким мигом, что я не успел прочувствовать. Только недавно мы находились на вершине господства, на пике абсолютной власти, выше всех высших, живее всех живых. Мы подчинили всех богов и создали собственное верховенство… Куда оно подевалось, братья? Мы даже не заметили то мгновенье, когда подошёл конец нашему властвованию. Я рад, что являюсь аватаром Высшего Творца, и счастлив, что разделяю это бремя с вами. — Всадники Апокалипсиса уйдут достойно, — пообещал Валтор непоколебимым тоном. — Мы воссоздались с величием и главенством, и отправимся в небытие мы почтенными. Мы правили, побеждали, карали, властвовали. Всадники Апокалипсиса не уйдут без победы — в небытие мы захватим и нашу драгоценную племянницу. Это наша последняя битва, братья, так давайте проведем её с достоинством. Огрон хотел было что-то добавить, как их отвлекает раздавшийся позади шорох. Оторвав взгляды от пейзажа на небе, Всадники Апокалипсиса встречаются с феями, что решительным, уверенным шагом направлялись к ним. На руках Блум её дочь, что крепко спала в объятиях матери, зарывшись лицом в её одежду. Доран находился в безопасном укрытии вместе с Кайлани под надёжным присмотром нимфы Афины — маленького полубога отправили вместе с его бабушкой под покровом ночи ради его же сохранности, где и связалась с ними Лейла. Муза попрощалась с сыном скрипя сердцем, мысленно дав себе обещание непременно к нему вернуться — в отличии от мужа, она была твердо намерена продолжать жить. Стелла же плотно обвязала живот несколькими слоями одежды, затянув ремнями для собственного удобства — в таком виде не было видно, что она беременна. Не утеряв былую грацию и природную ловкость, Стелла двигалась изящно и плавно, совершенно не напоминая беременную молодую женщину на приличном сроке. — Мы готовы, — оповестила Блум ничего не выражающим голосом. Не было понятно, что она чувствовала и как себя ощущала — даже Валтору, божеству и её мужу, тяжело прочитать её и понять, что она думает. — Я по-прежнему против того, чтобы ты отправлялась со мной, любовь моя, — в последний раз попытал удачу Ризанд, протянув ладонь жене. Стелла с уверенностью обхватила её, ласково ему улыбнувшись. — Ты беспокоишься за меня или за ребенка? — изогнув бровь, поинтересовалась фея. — Если за меня, то не стоит, я сильная. А если за ребенка, то не стоит вдвойне, он сильнее меня. К тому же, в одиночестве я буду гораздо уязвимее, чем если была бы с тобой. — В этом она права, — вмешался в их разговор Морон, весело усмехнувшись. — Она чуть ли не повергнула Джастинду, не так ли, носительница реликса? Стелла ярко улыбнулась Морону, внезапно поймав себя на мысли, что будет горевать по нему, если вдруг потеряет. Он был её братской фигурой, единственный из Всадников, помимо собственного мужа, кого она любила и глубоко уважала. Морон всегда тонко и умело мог понять её мысли, распознать её чувства, в нужный момент утешить, подбодрить, быть может даже развеселить. И для него Стелла была сестрой, заменившей ему ту, которой он лишился — платоническая связь между ними была крепкой, а любовь духовной и нерушимой. — Рада, что вы помните это, — тем не менее, Стелла одарила его тёплым взглядом, а после, не удержавшись, подошла ближе и бесцеремонно обняла, обвив его шею руками. Морон не растерялся и прижал её хрупкое тело ближе к себе, оставив растопыренную ладонь на её спине. Стелла еле сдерживала слёзы и могла поклясться, что Всадниками Апокалипсиса тоже. — Постарайся не умереть, хорошо? — О, фея света, — Морон расхохотался и мягко взглянул на девушку, что отстранилась первой. — Я не «умру»… — сделав акцент на последнем слове, Морон усмехнулся. — не познакомившись со своим племянником. Я ведь должен увидеть твоего ребёнка, не так ли? — Это и мой ребёнок тоже, брат, — со смехом напомнил Ризанд, растягивая губы в улыбке. — Тем не менее, было бы славно, если бы он стал похожим на свою мать, — без тени сомнения улыбнулся Морон. — Второго Ризанда миры уже не потянут. Стелла и Муза рассмеялись искренне и звонко, Ризанд захохотал, по достоинству оценив небольшую шутку брата. — Время на исходе, — оборвал царившую недолго идиллию неохотно Валтор. — Нужно спешить. Настал необратимый момент, точка невозврата. Сколько бы они не готовились к этому мгновению физически и морально, расставаться с родными, зная, что, быть может, видишь их в последний раз — непосильная мука, боль, с которой едва можно смириться. Сердце скрипит, душа переворачивается, всё внутри замирает и пустеет. Предстоящая разлука приносит так много страданий, с коими израненное и без того сердце едва справляется. К глазам подступают слёзы, к горлу — ком. Физическая боль, казалось бы, не столь сильна и тяжка, как эта — феи пытаются подавить глухие всхлипы и остановить слёзы, что безостановочно катятся по щекам. — Мы команда, — прошептала Блум дрожащим голосом. Линденель мирно сопит на руках отца, в то время как её мать держит подруг за руки как за спасательный круг, не желая отпускать и расставаться. — И всегда ею останемся. И… И не смейте умирать. — Берегите себя, — единственное, что сумела выдавить из себя Муза. Она, в отличии от Стеллы, что плакала навзрыд, сдерживала себя и ограничилась лишь парой слёз, чтобы не нагнетать обстановку и портить настрой подруг. Она положила руку на грудь, чувствуя, как бешено бьётся сердце — и, таким образом пытаясь успокоить себя, делает небольшие круговые движения, что вскоре помогают. — Я не люблю прощания, — шмыгнула носом Стелла. — И это не прощание, ясно? Никто из нас не умрёт, не сомневайтесь… — Сказала та, что уже умерла и переродилась, — вдруг засмеялась Муза, не упустив возможность. — Только ты можешь подколоть меня в такой трогательный момент, Муза, — беззлобно произнесла Стелла, подхватив её смех. — И, к слову, я не переродилась, а воскресла — это разные вещи. — Жаль, что остались лишь мы из нашей группы, — заметила Муза минуту спустя, горестно улыбнувшись. — Всё будет хорошо, — заверила Блум, как и всегда оставив последнее слово за собой. — Всё непременно будет хорошо… Минуты прощания прервал резкий шорох, возникший со стороны расположенной неподалеку рощи. Всадники Апокалипсиса переглянулись и напряглись, хоть и не почувствовали особо сильной энергетики, что могла бы представлять угрозу. Блум вернула дочь в свои объятия, Стелла инстинктивно прижала ладони к еле заметному животу. Всадники Апокалипсиса выжидающе смотрят в сторону рощи, не предпринимая никаких действий — кто бы это не был, он не представлял им опасности. И, действительно, ставший наконец заметным незваный гость не нес в себе никакую угрозу, да и вряд ли мог бы ею быть — невысокого роста, хилый, выглядящий слабым и уязвимым старец плелся к ним уверенным шагом, едва ли опираясь на свою трость, напоминающий больше посох. В неизменном белом одеянии, с чуть загрязнившейся бородой и усталым взглядом светлых глаз, старец вдруг растянул губы в улыбке, увидев, будто бы, долгожданную цель. Всадники Апокалипсиса не шелохнулись, как и Блум с Музой — Стелла же, напротив, расцвела прямо на глазах. Лицо её озарилось яркой улыбкой, глаза загорелись радостью и удивлением, а из губ сорвалось звонкое: — Эйб! Стелла не заметила, как перешла на бег. Её ноги сами подорвались с места и понесли хозяйку к человеку, которого она была так счастлива видеть. Смех, лёгкий и негромкий, заполнил округу, и привлек внимание старца, что заулыбался при виде бегущей к нему девушки. Словно дедушка, счастливый вновь встретиться с внучкой, он расхохотался и распахнул объятия, позволив Стелле прижаться к нему и крепко обнять. Аберфорт ласково потрепал её по голове, этим жестом выражая радость от встречи — Стелла ярко ему улыбнулась, и эта улыбка нашла отголосок в душе мудреца. Всадники Апокалипсиса молча наблюдали за этим зрелищем, не встревая, а Блум и Муза с недоумением переглянулись, не понимая, как и по какой цели их нашёл бывший любовник их наставницы. К счастью, Стелла задалась именно этим вопросом: — Что ты здесь делаешь, Эйб? Как ты нас нашёл? Аберфорт, однако, к всеобщему удивлению проигнорировал фею и устремил взгляд, полный неожиданного почтения, к Всадникам Апокалипсиса. Он опускается в низком поклоне, свесив голову, и остаётся в таком положении долгие секунды. Всадники Апокалипсиса, узнав его, принимают приветствие, сдержанно кивнув. Они неоднозначно относились к Аберфорту — он был наставником их врага, Хроноса. Но то, что Аберфорт покинул его, как только заметил в нём проблески зла, и выходил Джастинду, несмотря на её сущность, несомненно, расположило к себе Всадников Апокалипсиса. И только потом Аберфорт обращает внимание на Стеллу, мягко ей улыбнувшись. — Мне не составило труда найти тебя по твоей энергии, дитя, в конце концов, мне не один век, — объясняет Аберфорт. — Я просто не мог оставить тебя одну, моя милая, в этой схватке. Я должен был отыскать тебя, чтобы помочь и уберечь. — Но почему? — недоумевает Стелла. — У меня есть те, кто помогут мне и уберегут. Не нужно было искать меня, Эйб, тебе следовало остаться рядом с лагерем и позаботиться о себе… — Мы ведь вместе хотели отыскать Серого Кардинала, не так ли, дитя? Позволь мне помочь вам в этом, — проникновенно говорит он, и Стелла, шмыгнув носом, обнимает его, быстро-быстро закивав. Аберфорт довольно бодро приближается к Всадникам Апокалипсиса, и, не поднимая взгляда, останавливается перед ними. Стелла ободрительно улыбается ему, и Эйб начинает: — Властелины, — голос Эйба полон почтения и уважения, что божества мгновенно распознают. — Разрешите мне, вашему смиренному рабу, присоединиться к вам в путешествии в пещеру Ломанор. Я клянусь, что преследую только бескорыстные цели. В столь ответственный момент я осмелюсь изъявить желание находиться рядом с феей света, с которой мы разделяем желание найти и разоблачить Серого Кардинала. Если вы мне позволите, о милостивые правители, то, обещаю, я вас нисколько не разочарую… — Полно, смертный, — как тот, кто отвечает за нахождение Серого Кардинала, говорит только Четвертый Всадник Апокалипсиса. — Я благодарен тебе за то, что ты в свое время помог моей избраннице и своей госпоже в плену у Пятой Всадницы Апокалипсиса. За свое неравнодушие ты получишь мою милость, что проявится в моем одобрении касательно твоей просьбы. Если твоя богиня пожелает этого, то ты можешь присоединиться к ней и сопровождать её в пещеру Ломанор. — Я хочу этого, — решительно заявила Стелла, ослепительно улыбнувшись. — Мы добились этого, Эйб! — Выражаю мое к вам непоколебимое и неиссякаемое почтение, мой властелин, — Аберфорт вновь склоняет голову. — И свою громоздкую благодарность. Для меня честь сопровождать госпожу в этом путешествии, мой властелин. Внезапно взгляд Аберфорта пал на младенца, сжатого в объятиях рыжеволосой девушки. Многого ума не понадобилось, чтобы понять, кто это девочка и какую роль она играет на этой войне. Она такая же, как и Аравис. Они с Аравис почти единое целое, они похожи друг на друга больше, чем кажется на первый миг. Словно ощутив на себе чужой пытливый и изучающий взгляд, Линденель распахивает ясные глаза и встречается ими с Эйбом. Девочка, как показалось старцу, даже улыбнулась, очаровательно обнажив беззубый ротик. Эйб был заинтересован именно в младенце — его мать, первая героиня мира, отошла на второй план. Аберфорт никогда не проявлял большое любопытство к лучшей ученице Фарагонды, всё его внимание привлекала малышка, что смотрела на него не отрывая глаз. Блум, заметив слишком пристальный взор мудреца на своей дочери, прикрыла рукой её личико и тело, словно защищая. Его нечитаемый взгляд ей не понравился — впрочем, Аберфорт отвернулся тоже, получив всю необходимую для себя информацию. — Пора, — оповестил Первый Всадник Апокалипсиса в какое-то мгновенье. Обнявшись напоследок, феи отпускают друг друга со слезами на глазах и щемящим сердцем. Валтор и Блум покинули луг последними. И, устремив взгляд на удаляющихся близких, Блум не могла избавиться от плохого предчувствия в груди.