Глава 40. Битва за Магикс. Часть 2

Возвышаясь над Долиной Смерти в облике безликого духа, Вельмора не могла понять, в какой именно момент ситуация обострилась настолько, что теперь она не спаситель, а враг народа. Она видела своих родных и близких, отчаянно и бесстрашно сражающихся за благополучие мира, которые гибли как мухи, получали ранения, но восставали из пепла. Она видит свою наставницу, Фарагонду, всю в крови, яростно выкрикивающую то проклятия, то слова поддержки. Рокси, считавшаяся её подругой, билась гневно и отважно, сразив одно чудище за другим. Феи, которых она узнает и с которыми она разделяла когда-то учебу, сопротивлялись атакам и прикрывали друг другу спины. Одна, схватив удар, падала, другая, злобно закричав, ринулась в бой. На глазах Вельморы навернулись слёзы. Она ничем не могла помочь. — Вельмора, — раздался за её спиной знакомый голос. Прежняя она вздрогнула бы и немедленно приготовилась бы к нападению, но нынешняя лишь обернулась, не чувствуя угрозу, и сухим, нечитаемым взглядом уставилась на ту, что потревожила её покой. — Морана, — ответила она тем же тоном. За их спинами разворачивалась настоящая война, в которой они пока что не принимали участие. Чернокнижница бросила на кровавую бойню изучающий, но короткий взгляд – этого было достаточно для Вельморы чтобы понять, что Морана больше не жаждет крови как прежде. Её вид усталый и измученный, и Вельмора прекрасно её понимала – они находились в похожих ситуациях. Разлученные с возлюбленными и оставшиеся с разбитым сердцем, они больше не были врагами или противниками, разделяя одну сторону. — Госпожа вызывает тебя, — оповестила Мара бесцветным голосом. Вельмора, тихо вздохнув, бросила последний взгляд на битву позади себя, жалея, что не в её силах остановить это безумие. Уйдя от Аравис, они скрылись в Ущелье Эдельвейс, расположенном в нескольких милях от Долины Смерти. Название ущелью была дана из-за растения эдельвейс, которым полнилась территория. Джастинда, что оказалась серьёзно раненой, нуждалась в перевале, поэтому они решили остановиться в этом относительно спокойном и тихом месте. Морана ухаживала за своей госпожой, вновь демонстрируя свою безупречную преданность, а Вельмора решила изучить местность, из-за чего и, собственно, наткнулась на развернувшуюся битву. Не имея возможности принять участие, она могла лишь беспомощно наблюдать. Дарси, отстраненная и абсолютно молчаливая, выглядела потерявшимся щенком – с потусторонним взглядом и полным отсутствием желания говорить. Лишившаяся обеих сестер, Дарси словно потеряла смысл жизни и не могла понять, куда ей двигаться дальше – вся её жизнь вращалась возле ведьм, которых она отобрала себе близкими, и теперь, когда их больше нет рядом, она не знала, на чьей она стороне, что делать и как ныне быть. Замкнувшись в себе, она отгородилась от всех – впрочем, на неё никто внимание и не обращал. — Моя госпожа, — учтиво кланяется Пятой Всаднице Апокалипсиса Вельмора, помня, что несмотря на слабость и тяжелые ранения, Джастинда по-прежнему превосходит её по силе в бесчисленное количество раз. — Нам пора действовать, Вельмора, — краями губ прошептала Джастинда. Дочь не просто сразила её атакой, но и повлияла на неё энергетически, из-за чего богиня ощущала себя неполноценной и опустошенной. — Вы уверены, моя госпожа? — осторожно спросила Морана. В отличии от Вельморы и Дарси, она искренне беспокоилась за состояние Всадницы Апокалипсиса и заботилась о ней из большой любви, а не из чувства долга или страха. — Делайте то, что я говорю, — прошипела Джастинда сквозь стиснутые зубы, испытывая жгучую боль во всем теле. Божья сущность рвалась наружу, разрывая нутро, но Джастинда знала, что ещё не время. — Необходимо разоблачить личность Серого Кардинала – лишь он, поганый смертный, знает тайну, неведомую нам. У меня есть подозрение, кто скрывается под его маской. Ты займешься им, Вельмора. Услышав имя, ставшее для нее привычным и почти что своим, Вельмора поворачивает голову в сторону Джастинды. Всадница Апокалипсиса лежала на засохшей траве, оперевшись спиной на гигантский валун. Она пронзительно заглянула в чужие глаза, словно проверяя её на выносливость. Вельмора не дрогнула, окончательно похоронив личность чрезмерно нежной и ранимой девицы у себя внутри. После пережитого, услышанного, узнанного и увиденного, она просто не могла оставаться собой – не провалив испытание на выдержку, она лишь выпрямляется, смотрит могучим ястребом и сдержанно кивает, понимая, что справится с любой тяжестью. — Вы только скажите мне его личность, моя госпожа, — твердо произнесла Вельмора. — И я приволоку его к вашим ногам. Пятая Всадница Апокалипсиса удовлетворённо усмехнулась, с необъяснимой гордостью глядя на Вельмору. Она не ожидала от неё верности такого уровня, уверенная в том, что в конце концов избранница её брата предаст её и её идеологию. Но Вельмора, поразив её в самую душу, на всеобщее удивление продемонстрировала невероятную, но непонятную преданность, служа Всаднице Апокалипсиса и разделяя её взгляды. У неё было много моментов, удобных и подходящих, которыми она могла воспользоваться в свою пользу – но она этого, по неизвестным причинам, не сделала, оставаясь верной своему выбору. Вельмору невозможно прочитать. То, что она думает, то, что чувствует – загадка, которую никто не способен разгадать. Флора всегда была легкой и доступной мишенью, но Вельмора мало кому по зубам – и поразительно то, что столь разные личности совмещает в себе один человек. Следующее сказанное Джастиндой поражает Вельмору настолько, что от услышанного она отшатывается, не сразу усвоив информацию: — Ларе Боне. Или, иными словами, – Сара. Её Сара, милая и прекрасная подруга, всегда поддерживающая правосудие и порядок. Та, что обучила её многому, та, что научила её контролировать и развивать свой дар. Как она может быть Серым Кардиналом – беспощадным манипулятором и бессердечным наблюдателем, бездействовавшим на протяжении всей войны ради собственного удовольствия? Серый Кардинал видел весь хаос и апокалипсис, доставленный войной, но не удосужился помочь или препятствовать этому безумию, решив оставаться в стороне и беспечно наблюдать за тем, как невинные люди, словно его личные театральные куклы, сражаются за свою жизнь, теряют и умирают? Это не была Сара. Это не в духе Ларе Боне – Вельмора отказывается в это верить. — Но... — Вельмора запнулась, не зная, что ответить. Её голос предательски дрогнул, взгляд из равнодушного превратился в испуганный, что не ускользнуло от внимания Джастинды. Они объявили охоту за головой Сары, как она могла позволить ей пострадать? — Вы уверены в своей догадке, моя госпожа? Вы ведь утверждали, что Серый Кардинал заправляет всем лагерем, а Са... Ларе Боне никак не могла это осуществить так, чтобы мы не узнали... — Не важно, что я там говорила! — рявкнула Джастинда, истратив терпение. Было ясно, что она искренне верила в то, что её бывшая слуга скрывается под маской Серого Кардинала. — Ларе Боне единственное создание, столь близкое к божествам и людям одновременно. Никто, кроме нее, не имеет тесной связи с высшими силами. Ни один смертный не обладает такими познаниями, как она, даже духовно просветлённая Фарагонда, наиболее приближенная к великим тайнам, не имеет и крупицы тех знаний, что есть у Ларе Боне. Она – особенное существо. Я не сомневаюсь, что Серый Кардинал именно она. Я допускаю, что поначалу ошибалась, решив, Серый Кардинал обладает властью над детьми Дракона. Но теперь я убеждена в том, что враг ближе, чем казалось. Она – змея, которую пригрели на груди. Вельмора тяжело сглотнула. Она сжала руки в кулаки до побеления костяшек и спрятала их за спиной, прикрыв на одно мгновенье слезящиеся глаза. Не позволяя слабости и слабине брать над собой вверх, Вельмора рвано задышала, пытаясь взять себя в руки. Столкнувшись с пытливым взглядом своей госпожи, Вельмора голосом, в котором всё же послышался испуг, спросила: — Когда я её приведу к вам, вы... — она пытается подобрать подходящие слова, но не может. Джастинда терпеливо ожидает, видя, какую борьбу ведёт в себе её подчинённая. — убьёте её? Пятая Всадница Апокалипсиса не знала лишь мизерное, но ответ на этот вопрос нашёлся не сразу. Что она собиралась сделать с той, кто был её наилучшим, наилюбимейшим созданием? В создании Ларе Боне тогда ещё невинная Джастинда вложила любовь и трепет, в ней была частичка Хроноса – Ларе они сотворили вместе, непорочные и влюбленные. Фактически, она могла бы претендовать на роль их детища, если бы не существующая Аравис. Справедливая, добродушная, отважная – она воплощение их мечт и ожиданий, она то, во что они вложили всех себя. Терять её, Джастинда до сих пор помнит, было невообразимо тяжело для божества. А убить то, что сотворила собственными руками? Уничтожить почти единственное хорошее, что осталось от Хроноса? Могла ли она пойти на такое, совершить подобное зверство? Прежняя Джастинда в начале повествования – безусловно. Нынешняя Джастинда с изменившимися взглядами и после всего пережитого? С большей вероятностью – нет. — Она дорога мне тоже, Вельмора, — заявила Джастинда спустя пару минут молчания. Девушка выглядела удивлённой, по всей вероятности, она ожидала, что богиня будет другого мнения. — Если ты приведёшь её ко мне живой и готовой к сотрудничеству, то, обещаю, я пощажу её. Вельмора задумчиво жуёт губу. С самого начала они усвоили один урок – никогда не доверять Пятой Всаднице Апокалипсиса. Верить её обещаниям последнее, что сделало бы разумное существо. Но, глядя в глубинные глаза напротив и улавливая искренние нотки в её тоне, Вельмора осознает, что на этот раз Джастинда не ведёт с ними злоумышленную игру. Ларе Боне, несмотря на предательство, занимает особое положение в небьющемся сердце Джастинды. Флора никогда бы не могла подумать, что когда-нибудь сможет поверить Пятой Всаднице Апокалипсиса на слово, но Вельмора, коей теперь она является, доверяет Джастинде безоговорочно, прочитав в её глазах всё то, что нужно. Именно поэтому она кивает без лишних слов, почтительно кланяется и отступает. — Хорошо, — удовлетворились послушанием Вельморы, растягивает губы в ухмылке богиня. — А ты, моя Мара... — она поворачивает голову в сторону своей верной слуги, что поднимает взгляд, услышав свое имя. — сопроводишь меня в пещеру Ломанор – место, где на свет появилась моя мать. Там мы добудем ценный артефакт, что сыграет нам на руку... — Извольте, — вдруг подала голос Дарси. Её глаза потухли, голос ровный и мрачный. Она поднимается на ноги и уважительно опускает голову. — Мне тоже принять участие в поиске Серого Кардинала. Я хотела бы присоединиться к Вельморе, если вы мне позволите, моя милосердная госпожа. — Я разрешаю тебе, создание, — Джастинда кивает, мгновенно уловив вспыхнувшее недовольство Вельморы. Впрочем, это её мало волновало. Рядом с собой она ныне хотела держать только Морану, не желая возиться с бывшей предательницей. — У вас одна задача – привести Серого Кардинала. Если не справитесь с нею, то милость моя обернётся праведным гневом. А теперь ступайте, и поторопитесь – чем раньше вы вернётесь, тем лучше. Вельмора, не дожидаясь Дарси, развернулась и взмыла в воздух, не скрывая свое негодование. Ведьма, глубоко вздохнув, последовала за ней, поклонившись Всаднице Апокалипсиса пред этим. Как только оба силуэта исчезают за темными облаками, растворившись в них, Пятая Всадница Апокалипсиса поднимается с насиженного места, опираясь на заботливую Морану, и расправляет плечи, готовясь к собственному походу. — Вы действительно доверяете Вельморе, моя госпожа? — осторожно спрашивает Мара с долей волнения. — Вы не думаете, что она ведёт двойную игру? — О, она ведёт двойную игру, я знаю это. Она играет на два фронта, — усмехнулась Джастинда, не впечатленная. — Но мне это только на руку. Она считает, что держит меня в неведении, хотя я с первых минут распознала её истинные намерения. Она действует как моя марионетка, и я позволяю ей думать, что она контролирует ситуацию. Но, с другой стороны, я также знаю, что Вельмора видит во мне свое спасение. Она обернула меня своей помощью, и я не возражаю до тех пор, пока извлекаю из этого выгоду для себя. — И вы не планируете её убивать? — интересуется чернокнижница. — Нет, отнюдь нет. Мне незачем её убивать, — Джастинда задумывается, словно ведя внутри борьбу с самой собой. — У меня теперь совсем другие мотивы.

***

— Этот путь будет быстрее. Вельмора не могла сосчитать, в какой уже раз закатывает глаза. Еле воздерживаясь от того, чтобы не вылить на назойливую Дарси все то, что она о ней думает, Вельмора с силой закусила нижнюю губу. Ведьма плелась позади, пока не остановилась возле маленькой тропы, ведущей куда-то в гущу незнакомого леса – Вельмора была удивлена, узнав, что в их отсутствие Магическое Измерение успело измениться в некоторых местностях. — Я так не думаю, — сквозь стиснутые зубы прошипела Вельмора, скептическим взглядом оглядывая сомнительную дорогу, которую предлагала Дарси. В голове поселились мысли, что ведьма специально задерживает её, указывая на неверные пути, из-за причин, известных лишь ей. Прошло ровно шестьдесят семь минут с момента, как они начали совместный поход, и это был определенно худший час в жизни Вельморы. Более того, они даже не приблизились к озеру Рокалучче, перейдя коего они бы добрались до убежища, где, предположительно, и спрятались Афина с Сарой. Это ей подсказывала сама земля – природа, которую Вельмора контролировала, помогала своей хозяйке найти желаемое. — Там была бойня, в которой мы принимали участие. Всё разрушено, дороги нет, — произнесла Дарси мрачно. — Семьдесят четыре убитых и все орденовские. Выживших трое, и это были мы с сестрами. — Зачем ты мне это говоришь? Сейчас не время хвастаться подобными зверствами, — раздражённо прорычала Вельмора, начиная терять терпение. — Зверствами? Да неужели? — Дарси весело усмехнулась, но глаза её по-прежнему безжизненные. — Тебе ли это, убийце Эрендора и Дианы, говорить? Губы Вельморы сжались в тонкую линию, на лице вспыхнула злость, но в ответ огненные речи с её уст не последовали. Вероятно, признав правоту слов Дарси, Вельмора лишь отвернулась, чтобы не позволить ведьме прочитать в её глазах отчаяние и раскаяние в содеянном. — Мы пойдём по моему пути, — процедила Вельмора спустя минуту. — Ты сама вызвалась последовать за мной, поэтому, будь столь добра, не оспаривай мои решения и не действуй мне на нервы. Увязалась за мной, поганая ведьма, так ещё и диктует свои условия... Дарси промолчала, по всей видимости, не желая злить Вельмору ещё больше. Вся напряжённая и озлобленная, Вельмора шагнула вперёд и продолжила путь, даже не взглянув, последовала ли за ней Дарси. Они начали подниматься по склону, и Вельмора на мгновение подумала, не было ли лучшим решением прислушаться к ведьме и пойти по более безопасной, разумеется на вид, тропе. Впрочем, терпения Дарси не хватило на долго: — Почему бы нам не полететь? Не знаю, в курсе ли ты, но так было бы быстрее. — Нельзя, — со свистом втянув в лёгкие воздух, прошипела Вельмора. — Меня не должны увидеть. На этот раз она не лгала – ей действительно нельзя было высовываться и привлекать к себе лишнее внимание. Вельмора держала в памяти то, что теперь она не заслуженная героиня мира, а первый враг народа, предательница и изменница. В воздухе они были бы уязвимее, чем на земле, спрятанные высокими деревьями и зарослями. Дарси, чьи тихие шаги раздавались сзади, уже успела, по мнению Вельморы, пожалеть о том, что вообще захотела сопроводить её в поисках Серого Кардинала. Не удержавшись, Вельмора выпалила то, что прокручивала в своей голове на протяжении всего часа: — Зачем ты пошла за мной, Дарси? Опешив от неожиданности, ведьма вовремя остановилась в сантиметрах от чужого лица. Они уже преодолели склон и находились на вершине небольшого холма, откуда вполне отчетливо открывался вид на прекрасное озеро Рокалучче. — Поэтому ты как будто вся на иголках? — с вызовом вскинув голову, поинтересовалась Дарси. — Из-за того, что я составила тебе компанию? — А ты как думаешь? Разве это не очевидно? — с негодованием ответила Вельмора. — Ты всю дорогу раздражаешь меня просто своим присутствием, и, что ещё более раздражает, я никак не могу обосновать твой поступок. Я не хочу видеть тебя рядом с собой, я не хочу действовать совместо с тобой, боже мой, да я вообще тебя презираю! Неужели ты не разделяешь ко мне похожее чувство? В чем тайный смысл твоих действий, Дарси? — Его нет, — ведьма пожала плечами. — Из двух зол я выбрала меньшее – тебя. — Не лги мне, — прошипела Вельмора, злобно сверкнув глазами. — Я прекрасно вижу, когда ты врёшь, ведьма. Мы с тобой не друзья и никогда ими не были. Мы с тобой злейшие враги и вечные противники. Ты ненавидишь меня, фей и всё Магическое Измерение. Не рассказывай мне всякие сказки, думая, что я в них поверю. Дарси внезапно рассмеялась, словно услышала самую смешную шутку в мире. Вельмора в недоумении нахмурилась, не понимая, что послужило резкой смене настроения ведьмы. Равнодушные глаза загорелись озорством, на губах блеснула яркая ухмылка, смех громкий и искренний, без единой фальши. — Что я получу, надурив тебя, фея? Ты слишком высокого мнения о себе, — Дарси хищно улыбнулась, вдруг выпрямившись и расправив плечи. Вельмора пристально взглянула на неё, пытаясь изучить, понять её мотивы. — В моих жестах нет попытки проявить хитрость и двуличие. Мне не особо хотелось отправляться в какую-то пещеру с превеликой богиней и её верной собачкой, и восвояси я уйти тоже не могу – войну необходимо закончить. А тут ты, моя давняя знакомая – мы ведь не чужие друг другу, не так ли, Флора? Вельмора крупно вздрогнула. На её лице заиграли желваки, за которыми с тихим удовольствием наблюдала Дарси, плотоядно улыбаясь. Вельмора напряглась всем телом, еле сдерживая рвущийся наружу гнев, который она столь отчаянно хотела обрушить на ведьму, одаривающую её мерзкой ухмылкой. — Не Флора, — прошипела она, сжав челюсти. — Вельмора. — Да ладно тебе, — вальяжно проговорила Дарси, покачав головой в неодобрении. Изящная бровь её изогнулась в насмешке, зля Вельмору всё сильнее. — Ты всегда была и будешь Флорой. Самой слабой духом из знаменитых Винкс, самой изнеженной, бесхарактерной, чересчур лояльной. Если бы ты была Вельморой, испытывала бы ты угрызение совести по поводу смерти короля Эраклиона? Отрубила бы себе руку, которой вырвала сердце Дианы? Из уст Вельморы сорвался рваный выдох – этого результата и добавилась Дарси. Получив желаемую реакцию, она удовлетворённо вздыхает, проникновенно наблюдая за подступающей истерикой Вельморы. Она не хотела доводить её до подобного состояния, слова сами вырвались из неё. Вельмора изменилась в лице мгновенно, дрожь в её теле усиливалась с каждым вдохом и выдохом. Глаза, что раньше выражали холодное раздражение и злобу, вмиг покраснели и наполнились слезами. Первый несдержанный всхлип сорвался с её губ минутой позже – Вельмора, не сдержав свои эмоции, всё же проявила слабину, медленно осев на землю и позволяя болезненной лихорадке взять контроль над её телом. Вырвать сердце хозяйки природы и земной феи Дианы было необходимо. Флора хотела применить другой вид убийства и дать ей безболезненную смерть, пока не узнала, что единственный способ полностью подчинить природу – это оборвать её связь с хозяйкой Дианой. А это, в свою очередь, осуществляется лишь единственным возможным способом – вырвать сердце Дианы, что билось ради природы. Флора должна была получить полный контроль над природой, чтобы использовать её в своих дальнейших целях, связанных с Джастиндой. Поначалу она держалась хорошо. В первые минуты она ощутила боль и отчаяние, но умело спрятала это под маской напускного безразличия. И лишь переступив порог своего убежища, она поняла, что была атакована – к ней всё приходили и приходили различные видения, и в каждом из них духи прошлого обвиняли её в бессердечие и жестокости. Вельмора рухнула на колени, молила их остановиться, прося прощение, но видения не останавливались и длились, казалось бы, целую вечность. — Я не хотела этого... Я была вынуждена... Я невинна... Простите меня... Она повторяла это вновь и вновь, как мантру. Словно услышав её молитву, к ней явилась Рейна. Окружив её со всех сторон и, несмотря на то, что Вельмора сжалась в углу комнаты закрыв глаза и уши, довела её до истерики. А после к ней явилась она. — Сделай это, — прошипела призрачным голосом Диана, полным ненависти и боли. Её глаза, выражающие презрение и разочарование, впились в её душу и навеки остались в её памяти. — Заплати за то, что лишила меня жизни. Покайся за то, что вырвала мое бьющееся сердце из груди, хозяйка природы. Словно под гипнозом, Вельмора, не выдержав тяжести боли, горя и чувства вины, послушалась завораживающего голоса Дианы и медленно поднялась на дрожащие ноги. Она была не в своем разуме, когда правая её рука с уверенностью обхватила нож, воткнутый в яблоко в корзине для фруктов. Духи прошлого повторяли, что она чудовище, и выкрикивали оскорбления, призрачным облаком наполнив помещение и окружив Вельмору. С отключившимся здравым рассудком, заплаканная Вельмора не выдержала истерики, ощутив себя словно в ловушке. Немощная, слабая и абсолютно уязвимая – никто не спасёт, никто не поможет. Она уловила еле слышный голос матери, умоляющий послушать её и не делать этого, но желая избавиться от боли и призраков, проклинающих её, Вельмора замахнулась и без доли сомнения отрубила себе кисть руки. — Тебя погубили твои демоны, — прошептала Дарси, и в голосе её нет ни капли враждебности. — Они искушали тебя, но всё же это был твой выбор. Ты пытаешься казаться сильной, Флора, но это не так – ты всегда была наислабейшей. Ты отрубила себе руку не для того, чтобы отплатить Диане – думаешь, она бы приняла такую никчемную жертву, в то время как она сама отдала целую жизнь? На самом деле, ты всего лишь хотела заглушить боль другой болью. Ну что ж, получилось? Вельмора заплаканными глазами взглянула на перчатки на своих руках, что доходили до локтей. С виду они казались обычным дополнением к платью, но в самом деле они служили для того, чтобы прятать железный протез на левой руке Вельморы. Оправившись от шока и потеряв много крови, Вельмора пыталась придать протезу вид кожи, но не смогла – она посчитала это как свое наказание. С тех пор, Вельмора никогда не снимала перчатки, таким образом забывая, что у неё протез вместо собственной кисти. — Зачем ты это делаешь? — глухим голосом спросила Вельмора, невидящим взглядом уставившись в пустоту. — Я не хотела этого, — ответила Дарси, и в её тоне слышится искренность, смешанная с долей раскаяния. — Мы с тобой не враги, Флора, больше нет. На самом деле, мы с тобой теперь чем-то даже похожи. — И чем же? — бесцветным голосом произнесла Вельмора. Дарси ответила не сразу. Лишь выдержав паузу в две минуты, она глубоко вздохнула и протянула ладонь Вельморе. — Мы обе потеряли сестёр. Вельмора подняла на неё беспомощный взор и столкнулась с похожим Дарси. Под бравадой мрачной сдержанности и хладнокровия скрывалась девушка, чье сердце не перестает обливаться кровью, а грудь периодически сдавливает, не позволяя свободно дышать. Похожее состояние разделяла и Вельмора, понимающая, что они обе пережили много потерь и утрат. Эта Дарси не походила на ту Дарси из её прошлого – нынешняя оказалась более сильной и стойкой, чем прежняя, сломанной, но не сломленной – такой же, как и она сама. Дарси была права – они больше не являлись врагами. Не друзьями, но уж точно не врагами. — Найдём Серого Кардинала? — спрашивает ведьма с улыбкой, на этот раз искренней и по-настоящему прекрасной. — Продолжим путь, — отвечает в той же манере Вельмора, слабо улыбнувшись, и сжимает ладонь бывшего врага своим протезом.

***

Какого это – быть матерью? У Блум было две матери. Одна, что родила, другая, что воспитала. Она видела любовь с обеих сторон, чувствовала, что о ней заботятся, что её защищают. Ванесса была на каждом этапе её взросления до того, как она стала полноценной феей, а Марион сумела за короткий промежуток времени одарить её большой и безусловной любовью, доказав, что кровная связь имеет неимоверную силу. И теперь, когда она сама стала мамой, Блум прекрасно понимала их обеих. Ванессу, что не хотела отпускать её, Марион, что до последнего пыталась уберечь её. Ощущая на руках тяжесть единственного и любимого ребёнка, Блум не могла вынести и мысли о её потери. Она чуть не разрушила вселенную и убила собственного родственника, лишившись Лили и едва не сойдя с ума. Если этот ад повторится с Дени, Блум не уверена, что её материнское сердце выдержит. — Попрощайся с дочерью, любовь моя, — произнёс Валтор, всматриваясь в даль и словно проверяя местность на наличие угрозы. — Не говори так, — покачала головой Блум и вопреки голосу разума, крепче прижала к себе младенца. — Нам ещё воспитывать её, не забывай! Я не позволю, чтобы она стала сиротой, слышишь? Валтор на это ничего не ответил, впрочем, слова и не требовались. Блум, быть может, и выживет, как и их дочь, но уж точно не он сам – божество было убеждено в этом. Об этом кричало всё вокруг – рассвет, что прощался с ними, ветер, что выражает свое сочувствие, земля, что уже тихо начинает их оплакивать. Но последнее, что Валтор стал бы делать, так как отнимать у Блум надежду, что согревала её изнутри и придавала сил в столь нелегкой схватке. Он хорошо знает, что, вопреки всему на свете, у его жены останется её маленький просвет в кромешной тьме – их дочь. А у их дочери, если они сумеют её сберечь, будет любящая и самая прекрасная на свете мама, которую можно лишь пожелать – и Блум непременно будет любить её за двоих, окутав самой огромной и чистой любовью, что может вместить в себя мир. — Пора, жизнь моя. Блум глубоко вздохнула и решительно кивнула. Опустив плотно укутанную в белые одеяния дочь на холодную землю, Блум подошла ближе к мужу и заглянула в его глаза, что на удивление полнились странной, необъяснимой теплотой. Валтор улыбнулся ей слабо, так, как смог бы только по отношению к ней – и Блум, одарив его такой же в ответ, качнула головой, выражая свою готовность. Древнейшая тьма, коей бесчисленное количество веков и свет, рожденный в виде полыхающего, могучего, всепоглощающего огня, встретились и слились воедино так, словно были созданы для этого с самого начала. Огонь созидания, не мягкий и не ласковый, а буйный и бущующий, вырвался из груди сосредоточенной феи пламени дракона, и ринулся вперёд, смешиваясь со злом в чистом его виде, с хаосом и катастрофой в одном лице. Тьма в своем бесформенном образе и пламя в своем пылающем проявлении взмыли вверх вместе, переливаясь и искрясь – то нечто, что они образовались, взревело, поднялось и словно распахнуло свои крылья размером с вселенную. Вместе они сотворили собой то, что внешне напоминало торнадо – оно светится ослепительно ярко, совмещая в себе две самые могучие силы. Оба мира будто бы задержали дыхание, а земля под ногами неистово задрожала. Перед ними предстала их совместное искусство – их первая и последняя временная петля. Блум понятия не имела, как создавать нечто подобное. Когда ей сказали о том, что нужно сотворить временную петлю – единственное пространство, где Линденель будет хоть немного в безопасности – она и близко не представляла, как сможет это осуществить. И даже объяснения Всадников Апокалипсиса ей вовсе не помогли. Валтор был единственным, кто показал ей это на примере – он создал небольшую временную петлю и наглядно показал, что именно нужно прочувствовать своим нутром. И даже в это мгновение бо́льшую нагрузку он взял на себя, создав безупречную, идеальную временную петлю. — Аравис ведь не найдёт её, не так ли? — с надеждой спросила Блум, в глубине души заранее зная ответ, что совсем не был положительным. К сожалению, и Валтор поспешил развеять иллюзии, в которые она себя поместила. — Найдёт, — честно ответил он. — Но для этого ей потребуется время. Его нам вполне достаточно, чтобы найти способ повергнуть её. Нам на руку сыграло то, что Аравис достаточно неопытна. Если бы она имела хоть долю опыта Джастинды и пережила не один век, у нас не было бы ни единого шанса с первой же минуты. Блум, явно не впечатленная перспективой, терзает нижнюю губу в беспокойстве. Другого выбора у них нет, не было и не будет, поэтому она остаётся довольствоваться этим. Сейчас для них в приоритете найти Серого Кардинала как можно скорее и вернуть дочь из их временной петли до того, как это сделает Леди Смерть, коей подвластны все и всё. Их временная петля успокаивается, но продолжает искриться и неистово двигаться в хаотичном ритме. Блум возвращает дочь, что завороженно смотрит на творение своих родителей, на руки. Засунув кулачок в рот, Линденель ярко улыбается, радуясь тому, что находится возле своих отца и мать. — Я вернусь к тебе, мое сокровище, вернусь, слышишь? Я обещаю тебе, обещаю всем сердцем и душой, — Блум целует её в сжатую ладонь, прижимая к груди и таким образом скрывая от всего мира в своих объятиях. Дени невнятно ей отвечает, не переставая улыбаться очаровательной беззубой улыбкой. — Ей ведь не будет там страшно, не так ли? — спросила с дрожью в голосе Блум, кивнув в сторону временной петли. — Нет, вовсе нет, — мгновенно ответил Валтор. — Я сотворил петлю в виде нашего с тобой дома. Внутри наши безжизненные двойники, они позаботятся о ней и не дадут ей понять, что что-то не так. Наша дочь будет в порядке, любовь моя. Я не позволю, чтобы что-то огорчило её и заставило плакать, ты веришь мне? Разумеется, Блум верила ему – безоговорочно. Верила и доверяла. Именно поэтому она отдаёт дочь мужу в руки без колебания, пред этим поцеловав её в лобик и взглянув в сверкающие глаза с необъятной нежностью. Она отступает несколько шагов назад, давая Валтору и дочери немного пространства, зная, как это важно для него. Первый Всадник Апокалипсиса не знал, что способен на что-то столь чистое, как любовь. Порожденный хаосом, проявление зла и тьма одновременно, несущий катастрофу, боль и разрушение – мрак был его вековым спутником, а пустота внутри единственное, чем он подпитывал себя на протяжении вечности. Он глядит на это маленькое существо, которое в будущем по силе превзойдёт его самого – пока, именно в этот момент, она была крошечной и беззащитной, абсолютно беспомощной, его. Малышка смотрела в его глаза с любовью, словно уже знала, в чьих объятиях она находится – и улыбается так очаровательно, что у Валтора внутри всё переворачивается. Это девочка его частичка, его наследие, его продолжение, маленькое чудо, сотканное из добра и зла, тьмы и света одновременно. Валтор не осознавал, настолько драгоценной может быть твой собственный ребенок, рожденный от любимой избранницы – он бы сделал всё возможное и невозможное, чтобы осчастливить её и обезопасить, чтобы она не пережила то, что и он. — Я не хотел такой участи для тебя, мой яркий лучик, — прошептал Валтор со знанием того, что жена его не слышит. — Ты должна была родиться беззаботным смертным ребёнком, но вместо этого обречена нести на себе бремя двойной силы. Всё то, что я делаю, лишь ради тебя. Ради твоего благополучия, ради того, чтобы ты не выросла подобной мне. Ты мой ясный день, мое бесценное сокровище, сила, разрушившая мрак в моем сердце, самая чистая любовь и самый благословенный дар. Ты – единственное, что заставляет меня стремиться к лучшему. Я не заслуживаю тебя, мое прелестное чудо, ведь ты – самое наипрекрасное, что со мной случалось. Линденель внимательно его слушала, словно разбирала отцовские слова, и завороженно на него глядела, посасывая кулачок. Валтор бережно погладил её головку, с проникновенной любовью взглянул в её глаза, которые она унаследовала от матери, и постарался запечатлить на руках приятную тяжесть, оставив это ощущение в памяти. — Прости меня, — продолжил Всадник шепотом, понимая, что время на исходе. Боги не извиняются и не благодарят. — Прости меня, — повторил Валтор, покачивая малышку. — За то, что меня больше не будет в твоей жизни. За то, что на этом этапе я оставляю тебя и твоему маму. За то, что ты будешь знать меня только с уст своей матери. Ты знаешь, как сильно я хочу присутствовать в каждом периоде твоей вечности? Я отчаянно желаю остаться рядом с тобой, мое ясное солнце, стать тебе достойным отцом и безопасным местом. Но я не могу. Твой отец должен покинуть тебя, и это единственное, что ныне не в моих силах. Тебе суждено стать величайшей богиней, ты создашь свой грандиозный век, но в нем не будет места для меня – прости своего отца за это. Но я буду жить в твоем сердце, в твоем разуме, в твоей душе – везде, где ты мне позволишь, где ты пожелаешь. Ты – дочь Первого Всадника Апокалипсиса, и твоя эпоха только начинается. Если бы Валтор был бы смертным, он бы описал свои чувства как «разрывается сердце», «изнывает душа», «сжимается внутренности». Но так как у него не было ничего из этого в классическом понимании, то единственное слово, коим он может обозначить состояние, в котором пребывает, это – боль. Боль у всех единая, она не делится на божественную и человеческую. Это именно то, что мучает Валтора, заставляя его страдать всё больше с каждым пройденным мгновением. — Не делай этого. Стальной, предупреждающий голос Блум вырывает его из собственных раздумий. Он поворачивает голову в её сторону и сталкивается со слезами на её прекрасных глазах. Она подходит ближе, шмыгает носом и смотрит на него, как на предателя, что сбивает Всадника Апокалипсиса с толку. — Ты будто прощаешься, — поясняет Блум, и дрожь в её голосе невероятно заметна. — Не делай этого. Валтор действительно прощался. Он не знает, будет ли у него в дальнейшем такая возможность, поэтому он решает сказать дочери всё то, что хранит внутри, именно в этот момент. Всадник Апокалипсиса понимает, что предстоящая битва куда более кровавее, чем они могут представить. Леди Смерть – слишком дорогая добыча, для её уничтожения потребуется жертва, равная по ценности. Исход, где все они останутся живыми, счастливыми и спокойными, крайне мал, практически невозможен. В отличии от своей жены, Валтор не питал никаких иллюзий с самого начала, зная, что в будущем может быть больнее в сотни крат. Но Блум нуждалась в чем-то, во что можно верить, и эту веру Валтор, вопреки здравому рассудку, у неё не отобрал – поэтому он, на столь громкое заявление жены, лишь растягивает губы в улыбке, которая, как ему показалась, успокаивает Блум. — Это всё в твоей голове, — переубеждает он её, прибегнув к лжи. Подняв руку, он заводит рыжую прядь за ухо, впитывая всю нежность столь знакомой кожи. Он оставляет пальцы на ней чуть больше, чем планировал, а после ласково проводит по её щеке ладонью, утешая. — Давай же. Закончим наше дело, пока не стало слишком поздно. Блум доверилась ему. Блум всегда доверяла ему. Поцеловав дочь в лоб, Блум позволяет мужу поместить их крошечную дочь во временную петлю. Она с ужасом наблюдает, как изнутри чьи-то призрачные руки протягивают пальцы к её малышке, забирая теплое тельце и скрывая её в искрящимся пространстве. Временная петля, взбунтовавшись, резко закрывается с характерным звуком хлопка, и испаряется в воздухе так, словно её и не было. Блум, ощутив тяжёлую пустоту не только физически, но и морально, чувствует себя загнанной в капкан ланью, потерявшей своего детёныша. Она рвано вздыхает и рефлекторно тянет руки туда, где исчезла временная петля, и всхлипывает, не видя и не ощущая свою дочь. Почувствовав резкую перемену настроения жены и её ступор, Валтор притягивает её к себе и обнимает за плечи, таким образом успокаивая. — Всё будет хорошо, — Валтор оставляет на губах жены, что смотрит на него беспомощно и отчаянно, мягкий поцелуй. Блум отвечает, слегка отвлекаясь. — Она в безопасности.

***

— Так нельзя! Нет! Не годится! Злости Сары не было предела. Измеряя шагами ненавистный полуразрушенный храм, давным давно заброшенный всеми магами и волшебниками, Сара нетерпеливо теребит пальцами края тёмной одежды и нервно покусывает нижнюю губу. Капли начинающегося дождя падают на её лицо, скатываясь по подбородку, а ветер обдувает тяжёлые обломки, что раньше являлись полноценной конструкцией. Лишь призраки прошлого остались жить в этих краях – там же и поселились нимфа Афина с Сарой. — Сара, — мягко зовёт её Афина. Она сидит на одном из обломков, на её коленях с игрушечной лошадью играет Доран, максимально сосредоточенный на этом кусочке дерева. Кайлани лежит рядом с ней, мирно посапывая, на верхней одежде своей матери, которую та оставила у дочери. В тепле и с запахом мамы, Кайлани уснула довольно быстро, чему так же причиной послужило то, что она вымоталась играми с Дораном. — Что, Афина, что? Разве нам к лицу сидеть и бездействовать вдали от войны? В безопасности, спрятавшись? — Ларе Боне не выразила радость, услышав о том, что её назначили опекуном и защитником Дорана и Кайлани. Разумеется, за этих детей она бы отдала собственную жизнь, но приоритетом для нее было биться и сражаться, а не сидеть сложа руки в укрытии. — На то воля Всадников Апокалипсиса, — напоминает Афина. — Меня тоже тяготит это бездействие, но раз они распорядились так, то мы с тобою ничего поделать не в силах. — Но вы же их мать, Афина! — восклицает Сара с недовольством. — Вы же имеете над ними определённую власть! Негоже нам прятаться да ожидать окончание войны, мы нужны на поле боя! — Я, разумеется, их мать, но и они не просто смертные, дитя мое, — спокойно произносит Афина. — Они божества, властители наших душ. Мы не можем оспорить их веление. Сара подавила в себе разочарованный стон и опустилась на небольшое бревно. Увидев, как она еле сдерживает злость и досаду, Доран неожиданно вырывается из объятий нимфы и подбегает к девушке, пронзительно заглядывая ей в глаза и словно считывая её эмоции. Вдруг малыш протягивает ей свою игрушку, привлекаете внимание Сары, и личико его от этого действия озаряется. — Не грусти! — пролепетал мальчик. — Ты злишься на моего папу? Он обидел тебя? Сара ответила не сразу. Завороженная чем-то необъясним, она подолгу уставилась в чужое невинное лицо напротив, не понимая, почему внезапно её грудь сдавило, а к горлу подкатил мерзкий ком. Доран терпеливо ожидает ответ, а Сара не может даже открыть пересохший рот, чувствуя, как всё внутри переворачивается, а табун мурашек пробегается по её спине. Возникшее резко странное ощущение, неподвластное и острое, которое она испытывает по отношению к этому мальчику, вводит её в ступор. — Нет... Вовсе нет, — запоздало отвечает Сара, проникновенным взглядом разглядывая сына Музы перед собой. Она неуверенно обхватывает протянутую фигурку, и прикосновение к его маленькой теплой ладони обжигает её собственную. — Спасибо, малыш, ты невероятно добр. — Сара, — зовёт её Афина, заметив её замешательство. — С тобой все в порядке? — Да... — прозвучало неубедительно. — Да, — повторяет она. — Все хорошо, — прочищает горло, встряхнувшись. — Думаю, я просто вспомнила своего сына... Впрочем, это неважно. Не волнуйся, Афина, со мной все в порядке. Нимфа понятливо кивает. Она не выражает свою жалость, зная, как это ненавидит Сара. Она лишь понимающе улыбается, подбадривая, и Сара одаривает её точно такой же, но слегка натянутой, в ответ. Доран же, ко всеобщему удивлению, тянется вперёд и обнимает Сару своими маленькими ручками, прижимаясь всем телом к её, теплому и сильному. Девушка замирает, никак не отреагировав, пока Афина умиляется, мягко улыбаясь действиям внука и совсем не замечая бурю, с которой столкнулась Сара. Сара не знает, что она испытывает и почему. Это всего лишь ребёнок, она не должна так вздрагивать, когда её обнимает крохотное дитя. Это всего лишь сын Музы, оттого он не незнакомец. Она даже не помнит, когда в последний раз прикасалась к нему так тесно и близко. Сара, проживавшая во дворце Валтора, и Доран, проживавший рядом со своим отцом, пересекались не часто, контактировали – меньше. Вспыхнувшее столь странное чувство она сослала на то, что они взаимодействуют не так много, но сейчас, когда Доран обнимает её, прижимаясь и ища ласки, она вдруг осознаёт, что дело далеко не в этом. — Ты прямо как мой сын, — прошептала Сара, положив ладонь на его спину. — Так похож на него... — Мне нравится твой запах, — произносит Доран в какой-то момент абсолютно невинным детским тоном. Сару пробивает дрожь. Внезапно на нее нахлынули болезненные воспоминания. — Он не засыпает, Сара, как бы я не старалась! — веселым тоном жалуется Афина, покачивая на руках младенца. Малыш, любопытным взглядом оглядывая высокие горы и сочные луга, отказывается закрывать глаза и поддаваться колыбельной нимфы. — Я подумала, что на природе ему будет легче заснуть, но нет, твой сын упрямится, Сара. В весеннем платье тускло-розового цвета, воинственная Ларе Боне, что сейчас будто бы напоминает нежную и волшебную лесную эльфийку, направляется к Афине с плетеной корзиной на одной руке, наполненной всеми возможными спелыми фруктами. Поставив корзину на мягкую траву, Сара ласково улыбается сыну, что повернул головку в её сторону, и протягивает руки. — Мой малыш утомил свою бабушку? — воркует с ним Сара, с чистейшей любовью укачивая сына. — Стоило мне отлучиться всего на час, как ты уже её донимаешь! — Он привык к твоему запаху, — заявляет Афина, широко улыбаясь. — Другой совсем не принимает. Засыпает только на твоих руках. Ты погляди, уже глазки закрывает! И, действительно, прижавшись к чужой груди, малыш словно втянул в лёгкие привычный, родной запах матери, успокаиваясь и чувствуя себя в безопасности. Веки его тяжелеют, нос зарывается в её одежду. Уже через пару минут умеренных покачиваний он мирно посапывал в объятиях Сары, сжав кулачком мягкую ткань её одежды. — Я здесь, — шепчет ласково Сара, поглаживая спящего сына по голове. — Спи спокойно, мой милый. Ты вырастешь большим и великим, а до этого времени мама защитит тебя. Мама всегда будет рядом. На глазах Сары навернулись слёзы. Её сын не станет большим и великим, тогда она не знала, что его умертвят в возрасте два года. И, что лишь ухудшало её состояние, так это то, что Доран был поразительно, удивительно похож на её покойного малыша. Почти в том же возрасте, с похожими глазами. Сара подумала, что так мог бы выглядеть её чуть повзрослевший сын. Следующим воспоминанием стала их первая встреча. Момент, когда Второй Всадник Апокалипсиса впервые познакомил Дорана с членами своей семьи. Она отчётливо помнит, как Доран, впервые увидевший всё свое семейство, побежал первым делом не к Афине, не к кому-либо другому, а именно к ней. Вцепился в подол её одежды, обхватил ноги своими крохотными ручками, посмотрел снизу вверх так, словно увидел давно потерянного близкого человека, улыбнулся так ярко, что Саре тогда показалось, что это мир на самом деле озарился и расцвел. Он потянулся к ней, ища ласки и тепла, чем удивил Сару, выбив ее из колеи. Она тогда его оттолкнула, не позволила ему привязаться к себе. Ещё тогда она почувствовала странную связь между собой и этим мальчиком, вспыхнувшую как спичка. Сара не могла её объяснять, но знала, что её и Дорана связывает нечто необъяснимое, глубокое и по-настоящему волшебное. — Ну что такое, птенец? — ласково прошептала Сара, вглядываясь в личико мальчика. — Ты боишься? Мальчик отрицательно качает головой, но одежду Сары не отпускает. — Ты же сын самого Морона, разумеется, ты ничего не боишься, — слабо улыбается Сара. — Если бы мой сын был бы сейчас здесь, он бы с тобой подружился. Вы могли бы стать хорошими друзьями. Он бы тебе понравился. Внезапно все внутри Сары сжимается и рушится, подобно хрупкому хрустальному замку. Чувство, что она испытала, сравнимо лишь с тем, если бы её резко не окунули в ледяную воду, схватив за волосы. Доран очаровательно ей улыбался, но внимание её привлекло то, что она раньше не замечала. Мальчик потянулся к ней, его верхняя одежда задралась – и словно намеренно именно в этот миг подул ветер, обнажив кожу ещё больше. Сара успевает заметить это – еле заметный, но отчетливый небольшой шрам, расположенный под правой грудной мышцей. Этот шрам она не спутает ни с чем, распознает из миллионы подобных. Внутри Сары все перевернулось. Это рана была оставлена клинком, данном Джастиндой Деймону для убийства малыша. Пропитанный силой огня, этот шрам не стереть, особенно с тела только окрепшего полубога. Ранив ребенка и сбросив его с балкона, Деймон скрылся и в облике ворона наблюдал за Ларе Боне. Она подбежала к сыну в мгновенье ока и закричала с такой силой, что болезненно содрогнулась земля. Сама Сара прижимала пальцы к этой ране, пытаясь облегчить боль своего ребенка – покалеченный малыш не отвечал и уже вскоре был признан мертвым. Тогда она не знала, что её сын был полубогом и что от таких ранений он не погибнет. — Мой сын... — глаза Сары округлились, дыхание сорвалось. — Ты мой ребёнок, — повторила она неверящим тоном, переваривая открытие. — Ты мой сын! — сказала она громче, и Доран забавно моргнул, улыбаясь. И тут все скрытое стало явью, занавес тайны открылся с почётом – и всё вокруг обрело смысл. Вот почему Доран потянулся к ней в первую встречу: он узнал её подсознательно. И даже черты его лица, кроме цвета глаз, с точностью совпадают с покойным ребенком Сары – как оказалось, на самом деле не покойного. — Ты мой, — прошептала Сара судорожно и крепко прижала к себе мальчика, не желая отпускать. Она разрыдалась, втягивая в лёгкие родной запах и ощущая родное тельце. — Мое солнце, мое сокровище, ты жив, — как мантру бормочет Сара, укачивая на руках сына Музы и прижимая его к груди. — Милая? — Афина, заметив странную перемену настроения спутницы, окликнула её. Она не могла подойти к ней, положив а согнутые колени Кайлани. — Что случилось? Радары мигают красным, в ушах звучит предупреждающая сирена. Сейчас все и всё казались ей опасностью, намеревающиеся отнять её ребенка, которого она только обрела. Она больше не доверяла никому, не верила ни во что – от здравого рассудка до сумасшествия всего пары минут. Сара медленно поднялась на ноги, словно загипнотизированная, и настолько потусторонне улыбнулась, что по спине Афины невольно пробежал холодок. — Ничего, нимфа Афина, — елейным голосом прошептала Сара, словно пациент на грани безумия. — Ко мне просто вернулись некоторые воспоминания... — И какие же? — с любопытством спросила Афина. — Кайлани проснулась, — кратко кивнув, Сара улыбнулась шире и фальшивее. — Займитесь ею, дорогая Афина. Нимфа обратила внимание на девочку, что беспокойно лежала на её коленях. Она требовала мать и категорически отказывалась слушать колыбельную нимфы, настаивая, чтобы её отвели к её матери. Сара воспользовалась этой минутной заминкой, подняла Дорана на руки, крепко прижала его к груди и тихо прошептала: — Теперь нас никто не сможет разлучить... Не успела Афина спросить причину странного поведения Сары, нахмурившись, как Ларе Боне, прижимая к своему телу внука нимфы, испарилась в одно мгновение, оставив после себя слабое дуновение ветерка.

***

— Фарагонда. Стелла, в силу своей беременности, не выдержала тот портал, который создал бог и по совместительству её муж, поэтому они оказались рядом со священным Серебряным озером только потому, что Стеллу начало тошнить. Второе перемещение она бы не выдержала, поэтому Стелла изъявила свое желание идти пешком. Расстояние от озера до пещеры почти километр, и Стелла, упрямо доказывая свою независимость, настояла на том, чтобы они использовали свои ноги по назначению. Сейчас она согнулась пополам, умывая лицо кристально чистой водой священного озера. Имя свое оно получило благодаря жертве самой юной и невинной нимфы – Эллисты – которая погибла за честь и правосудие. Вода была тёплой и пригодной для питья, поэтому Стелла захотела немного освежиться. Ризанд находился поблизости, изучая место рождения своей матери – он уже долгое время не бывал во владениях Огненного Дракона из-за их договора. Аберфорт расположился рядом, оперевшись спиной на растущее прямо над озером массивное дерево. Он разминал ноги и руки, и шепот, сорвавшийся с его уст, прорезал тишину, воцарившуюся между ними. Однако Стелла его не услышала. — Здесь растёт рябина, — подметила она, озвучив свое открытие. На массивном дереве, на которое опирался старик, росла рябина, привлекая внимание и завораживая своей красотой. — Интересно, она вкусная? Вообще она ведь горькая, но раз здесь вода священная, то и ягоды должны быть восхитительными на вкус, не так ли? Боже мой, я и мой малыш голодны... — Фарагонда, — уже громче повторил Эйб, перебив беззаботный лепет Стеллы. Фея запнулась на полуострове, непонимающе переметнула взгляд на старика и свела брови к переносице. — Что Фарагонда? — недоумевает Стелла. — Фарагонда, — повторил Аберфорт, резко задумчивый. — Она – Серый Кардинал. Стелла вздрагивает. Руки, которыми она черпала воду, замерли, тело её неподвижно. Дыхание еле слышное, сбившееся, она выглядит как человек, на которого обрушилась снежная лавина. Эмоции захлестнули её, но внешне она осталась непроницаемой – ни ярко выраженного шока на лице, ни изумления, ни потрясения. — Откуда ты знаешь? — глухим голосом, что она сама не узнала, спросила фея. Стелла повернулась к Аберфорту и взглянула на него вопросительно, в её глазах старик прочитал недоумение и, в первую очередь, лёгкое неверие. — Она любовь всей моей жизни, — Аберфорт мягко улыбнулся. — Она знает непозволительно много. Фарги всегда такой была: особенной, таинственной. Иначе она не возглавила самую масштабную организацию против тирании божеств. В этом был смысл. Стелла сглотнула, с ужасом осознавая, что Аберфорт прав. Наконец, личность Серого Кардинала была ясна и открыта – это оказалась их собственная наставница. Фарагонда пережила многое, имела доступ к колоссальному количеству знаний, она всегда, как её помнит Стелла, такой являлась – чрезмерно мудрой, многогранной, чересчур загадочной. Она словно опередила свой век, знала то, к чему остальные получат доступ лишь много лет спустя. Это и восхищало их, юных и неопытных, они тянулись к ней, впитывали как губки всё то, что она им предоставляла. Стелла должна была догадаться раньше – кто, кроме Фарагонды, может таить в себе столько секретов? К тому же, она была лидером, следовательно, имела и влияние – это было двойное попадание, имеющий шанс напрочь лишить Стеллу всяких сомнений. — Но почему... — Стелла рвано выдохнула. — Она не использует свои знания против Леди Смерть? Она ведь знает, как её повергнуть, к чему все эти страдания и мучения, к чему вся эта война? Хотите сказать, что всё это время она на самом деле была на стороне нашего врага? Аберфорт задумался, теребя свою бороду. Он словно пытался оправдать Фарагонду, найти и подобрать слова, чтобы обелить её. Стелла смотрит выжидающе, нетерпеливо. Аберфорт всегда был самым мудрейшим и добрейшим, он обязательно поможет фее, всё покажет и расскажет. — Давай спросим её саму как только достанем артефакт из пещеры Ломанор, — спустя минутных раздумий, Аберфорт мягко улыбается Стелле, предлагая компромисс. Видимо, он так и не нашёл причины для оправдания своей возлюбленной. Стелла поникла, разочарованно вздохнув и опустив плечи. — Ну ну, не нужно грустить. Мы обязательно получим ответы на своей вопросы, но только не сейчас. Сейчас мы должны раздобыть этот артефакт любой ценой, понимаешь, милая? — он пытался успокоить её, наладить с ней связь. Стелла неохотно кивнула, но промолчала. Стелла прижимается к груди вернувшегося Ризанда, чувствуя его стальную хватку на своей талии. Это был защищающий жест, скорее для собственного утешения, нежели своей феи. Аберфорт тепло им улыбается и, опираясь на свою трость, поднимается, медленными шагами идя за Всадником Апокалипсиса и его феей. — Ризанд, я... — Я знаю. Он улыбнулся ей – просто и легко, мягко и понимающе. И тогда на неё снизошло осознание – он был её. Под её кожей, в её душе, в её сердце, разуме, рядом с ней, везде, где только мог. Всецело, полностью и целиком, до самых потаённых частей её души и глубины её сознания, там, где ему самое место. Это была настоящая любовь. Сильная. Без границ, без единого изъяна, такая, о которой она всегда мечтала. За последние пару дней, что были им отведены перед неизведанным будущим, между ними всё перевернулось с ног до головы. Напряжение спало, боль от предательства с обеих сторон тоже – осталось лишь искреннее между ними, что-то настоящее и сокровенное, драгоценное и надёжное. Она всегда знала, что он будет рядом с ней – даже сейчас он понял её без слов. Его любовь проявляется в действиях и жестах, а не словах. Его рука всегда лежала на своем привычном месте – её талии – когда она испытывала беспокойство или раздражение, успокаивая. Или когда он улыбался ей, говорил то, что ей было нужно услышать, был рядом, поглаживая по спине или, что ей нравилось больше, по волосам. Ему всегда нравились её волосы – насыщенного золотистого оттенка, словно поцелованные самим солнцем. Стелла всегда была той, что говорила, нежели той, что слушала. Он же был бесценным слушателем. Он мог часами вникать в её рассказы, которые она меняла чаще, чем платья за день. Ризанд принимал её такой, какой она была, любил её любую. Говорил, что ему нравится видеть её наряженной, не возражал, когда она постоянно отвлекала его от важных дел только потому, что хотела, чтобы он взглянул на её волосы с новой заколкой. Однажды, Стелла невзначай упоминула о Белль, сравнив свое очередное платье, на этот раз желтого цвета, с её, добавив, что эту сказку ей когда-то прочитала Блум. Она не имела ввиду ничего серьезного, когда обмолвилась о том, что некое Чудовище подарило своей принцессе целую библиотеку – и какого было её удивление, когда на следующий день она обнаружила зал с миллионами платьев и прочими аксессуарами, при этом клянясь, что этого зала раньше во дворце, изученном ею вдоль и поперек, не было? Его жесты любви всегда были ею замеченными, искренними и постоянными. Она тогда притянула его к себе и лишь поцеловала – это был её способ выразить свою благодарность. Каким-то образом он видел ее – одновременно сложную и лёгкую, эмоциональную, немного пылкую, такую страстную и заботливую в одном лице. У Стеллы были парни раньше, но она никогда не чувствовала себя такой любимой. Это было волшебное, невообразимое чувство – быть желанной, нужной и любимой одновременно с равной силой. Невероятно – сгорать от столь сильной любви и знать, что тот, которому ты испытываешь такие чувства, любит тебя с ещё большей силой в ответ. Стелла не могла представить, что способна на столь всепоглощающую любовь. Она любила Ризанда целиком, каждую его идеальную или нет частичку. Он был всем для неё – воздухом, которым она дышала, дыханием, жизнью в её груди. Он был тем, кого она искала все свое существование, был тем, кто ей нужен. И знание того, что Ризанд испытывает те же самые чувства к ней, только в десятикратном размере, делало её по-настоящему и как никогда счастливой. — Прости меня, — вдруг произнесла Стелла. Ризанд непонимающе нахмурился и уставился на неё вопросительно. Иногда он жалел о том, что Стелла не его создание – прочитать её мысли, что столь ему желанны и недоступны, он не мог. — За то, что так долго тебя отвергала. Называла монстром и тираном, — поспешила пояснить Стелла, выдавив виноватую улыбку. — Прости. — Боги не извиняются и не благодарят, свет мой, — мягко сказал ей Ризанд. Его рука нашла свое излюбленное место на пояснице. — Но я не... — Ты жена Бога, — Ризанд заглянул ей в глаза и одарил теплой улыбкой. — И мать. И я не сержусь на тебя, свет мой. Ты, разумеется, была довольно дикой в самом начале нашего пути, но, тем не менее, я счастлив оказаться там, где я сейчас, там, куда привела нас эта самая дорога. Поэтому не бери разный бред в свою голову, свет мой, все в порядке. — Я люблю тебя, — только и ответила Стелла. Перед ними развернулась та самая пещера Ломанор – место, где и родилась сама нимфа Афина. По поверьям, при её рождении солнце и луна встретились лицом к лицу, десятки нимф распевали хор и воздавали хвалу небесам, а мать Афины отдала жизнь, чтобы жила она – именно поэтому, согласно легенде, Афина знала и считала, что материнство это её предназначение. Пещера представляла собой своеобразный лабиринт, ведущий на небольшую закрытую площадь – там, где раздался плач младенца Афины. Она была сокрыта и оберегаема дикими лианами, ядовитыми и огромными, что не щадили никого, кто вознамеривался зайти в пещеру. Неважно, было ли его целью осквернить пещеру или, наоборот, почтить – лианы не пропускали никого и абсолютно никакой магии не поддавались. — Лианы нас не пропустят, — вслух произнес Аберфорт. — Это место слишком священно и ценно. Стелла положила руку на живот, как делала каждый раз при нервозности и волнении. Лианы на вид выглядели безобидными, но Стелла знала, что худшая опасность таится там, что на первый взгляд вызывает лишь доверие. Внезапно, как по щелчку пальцев, толстые и тяжёлые лианы начали двигаться в сторону, открывая вход в пещеру. Аберфорт и Стелла с недоумением переглянулись, пока одновременно не переметнули взгляд на Ризанда, что вовсе не шелохнулся – это определённо был он. Стелла усмехнулась, не сдержавшись – иногда они забывали, что имеют дело с самим божеством. Пещера встретила их мраком и полной тьмой. Стелла задала свет, взмахнув рукой, и создала в руках импровизированный факел, что мгновенно осветил всю дорогу. Ризанд мог бы осветить всю пещеру за раз, но он, да и вообще все Всадники Апокалипсиса, всегда и словно по умолчанию позволяли феям использовать свои силы, практически не вмешиваясь и не напоминания, что они всемогущие божества. Почти у входа в каменистую пещеру им предстали аж три дороги. Послышался слабо слышный шум воды, едва перебиваемый звуком песка, что сыпался словно бесконечно. — По эту сторону, — Ризанд кивнул на правое направление. — льётся чистейшая в мире вода. Она была использована, когда у матери нимфы Афины принимали роды. По другую, — теперь он кивнул на левое направление. — в вечном движении находится мягчайший песок, обладающий целебными свойствами, что также был использован при рождении моей матери. Прямо, — он указал дорогу посередине. — и таится нужный нам артефакт. Ризанд и Стелла пошли первыми, Аберфорт за ними. Каменистые извилины приковывали внимание, их хотелось потрогать и изучить, словно они могли о многом немо поведать. Несмотря на то, что в пещере было сыро и мрачно, здесь царило некое тепло. Отсутствовал всякий страх, на дороге попадались мелкие камушки разной и необычной формы. Они шли недолго, прежде чем в конце дороги им слабо показывается свет, сладко к себе зазывающий. Перед ними разворачивается та самая площадь – её окружали каменные стены, она напоминала небольшого размера поляну. Прямо посередине небольшой участок земли, вокруг которого располагалась стоячая, но, на удивление, кристальная чистая вода, наполнявшая кольцеобразную неглубокую яму, окружавшую клочок твердой каменистой земли. Это место напоминает величественный, прекрасный подземный храм. Здесь стирается грань между небом и землёй. Там, на небольшом каменном выступе квадратной формы, поблескивал странный инородный предмет – он был охраняем стеклом, что отражает яркий белый свет. Стелла подняла глаза к верху и вместо каменистого потолка увидела открытое небо. Солнечные лучи свободно проникали внутрь, заставляя предмет сиять и сверкать. Несмотря на то, что площадь выглядела тесной на первый взгляд, на самом деле она оказалась довольно просторной. — Это... — Аберфорт подошёл ближе, с интересом разглядывая тот артефакт, который они наконец обнаружили. — Кинжал? — Стелла нахмурилась. — Не простой кинжал, — Ризанд уставился на предмет как на что-то сокровенное. — Им был перерезан живот нимфы Каллестиды по её же просьбе, чтобы спасти её ребёнка, нимфу Афину. Если бы выжила нимфа Каллестида, а не её дочь, то нимфа Афина так бы и не воспитала бы нас, не исполнила то, для чего была предназначена. В награду за жертву Каллестиды и в благодарность Афине, этот кинжал стал священным и сокровенным, а нимфе Сапфире, перерезавшей живот своей сестры, было отведено отдельное место в лучшем мире. Мы полагали, что кинжал был утерян и с почётом возвращен обратно на небеса. Но, как оказалось, мы ошибались. Мы не имели даже представления, что он имеет какую-либо надобность в этой войне. — И что с ним делать? — Стелла изогнула бровь. — Перерезать Аравис горло? — Единственный способ уничтожить Аравис это принести в жертву ей равного – силу созидания и хаоса одновременно. Или обладателей этих сил вместе. Кинжалом Аравис одолеть невозможно, — покачал головой Ризанд. — Но он необходим. Для чего-то нужен. Только я пока не могу приложить ума для чего именно. Аберфорт пригляделся, острие кинжала блеснуло при свете лучей. — Позвольте мне выразить свою мысль, мой милорд... Старик не успел закончить предложение – позади них раздался еле слышный треск. Они были не одни.

***

Пятая Всадница Апокалипсиса проводила взглядом Вельмору, что отправилась на поиски Сары, Серого Кардинала на её взгляд. Дарси, что лишь мешала ей под ногами, последовала за ней. Звуки войны, что разворачивались всего за пару километров от них, отчётливо доносились до Джастинды и Мораны – они слышали, как кричат от боли повстанцы, как они плачут и восстают в абсолютном гневе, обрушивая на монстров и крикливых чудищ бурлящую ярость и ненависть. Кровь лилась не рекой, а полноценным водопадом, слёзы окрашивались в кроваво-красный и смешивались с потом. Пятая Всадница Апокалипсиса была вынуждена признать, что дочь её превзошла – эта война по масштабу и жестокости гораздо превышала ту войну, что когда-то на этом же месте устроила она. Тот, кто выжил тогда, погиб сегодня, те, что восставали из пепла, пали достойно и безвозвратно. Джастинда не покинула Долину Смерти – не успела. Точнее, не успел её брат – Второй Всадник Апокалипсиса, образовавшийся нежданно и нарушивший её планы. — Где она?! Джастинда скривила губы в усмешке – она узнавала своего брата, самого вспыльчивого, агрессивного и страшного в гневе. Его волосы кровавого цвета развиваются не по ветру, а по собственной энергии, что он источал, подавляя абсолютно каждую и другую вокруг. Его чёрные, бездонные глаза горели безумством и жаждой крови – он словно потерял полный контроль над собой, его божья сущность рвалась наружу, чтобы превратить всё в ничего. Джастинда никогда бы не призналась это вслух, но в раннем периоде она побаивалась именно его, второго своего брата – теперь этот страх вновь нашел место быть, ибо лишённая реликса, Джастинда значительно уступала ему по могуществу. — Её нет. Как видишь, — Джастинда звучит спокойно, даже отречённо. Морана стоит рядом с ней. Не позади нее, а именно рядом, чтобы в любой момент податься вперёд и прикрыть собой свою властительницу. — Ты опоздал. Это приводит Огрона в ещё больший гнев. То, как бесстрашно вела себя его мнимая сестра, то, как она смотрит на него – как на равного, как на брата, а не как на угрозу – всё выводит его из себя. Он не может сдержать ярость от той мысли, что на неё его променяла Флора, что именно ей теперь она служит, что её она выбрала божеством, коему сохраняет верность. — Где. Она?! — повторил он, и его голос звучит эхом, тяжёлый, низкий и увесистый. Морана вздрагивает, но страх свой не показывает. То, что Джастинда держится со спокойствием и уверенностью, вселяет в неё решимость. Джастинда подолгу глядит на брата и вдруг осознаёт, что теперь они не по разные стороны баррикад. Что ныне братья ей не враги, что теперь её главная цель это её дочь. Огрона, казалось бы, заботит только его фея. Пятая Всадница Апокалипсиса давит усмешку, выпрямляется, расправляет плечи и с вызовом глядит брату прямо в глаза – это действует на Огрона, как красный на быка. — Исполняет моё поручение, — голос Пятой Всадницы твёрд и непоколебим. — Вельмора моя прислужница. Ты утерял свое право распоряжаться её жизнью... Обессиленная после атаки собственной дочери, Джастинда не выдержала удар ещё большей мощности. Не успела Морана среагировать, как в грудь Всадницы Апокалипсиса вонзилась сокрушительная сила Войны и Раздора. Её рот наполнился кровью, кости в её теле затрещали – человеческая сущность разрывалась от боли, божья сущность рвалась выйти и ответить столь же убийственно. Морана осталась лишь беспомощно наблюдать, как брат и сестра взмыли в воздух, готовые к собственной битве. — Верни мне её, — прорычал Огрон сквозь сжатую челюсть. — И это не просьба, сестра. В ответ на это позади Джастинды возвысился призрачный дух её самой, глаза налились кровью и стали абсолютно золотистыми, из груди вырвался желтый сгусток энергии – божья сущность Пятой Всадницы Апокалипсиса нашла свой выход. Это был вызов, это был отказ. Огрон от ярости и досады вскричал, и подобная призрачная оболочка насыщенного алого оттенка появилась и позади него – в отличии от сестры, глаза стали кроваво-красными. Они контролировали свою божью сущность – если они лишатся или отдадут этот контроль, человеческая сущность исчезнет и останется лишь божья. Этого они пока не допустили, сохраняя остатки разума. — Загвоздка не в том, верну ли я тебе её, — коварная ухмылка тронула алые губы Пятой Всадницы Апокалипсиса. — А в том, захочет ли она вернуться к тебе. Это возымело тот эффект, на который она надеялась, вызвало ту реакцию, что она ожидала – Огрон, её брат, разозлился, что мягко сказано – он едва не обрушил на нее свою праведную ярость. Это то, что хотела Джастинда, которая прекрасно знала, что он обязательно ошибётся, если поддастся слепой ярости. В её словах не было ни тени лжи, она была права, сказав, что проблема не в ней, а в самой Флоре и её желании вернуться. Второй Всадник Апокалипсиса допустил смертельную ошибку – вместо атаки он на мгновение замешкался, с ужасом осознав, что его сестра говорит истину – и этим умело воспользовалась Пятая Всадница Апокалипсиса, совершив почти смертельную атаку. Божьи сущности столкнулись в беспощадной схватке, и, несмотря на то, что в груди Джастинды давно не тлеет реликс, её божья сущность оказалась именно той, что взяла преимущество. Одно мелкое замешательство, одна небольшая оплошность, и божья сущность Джастинды сокрушительным образом одолело божью сущность Огрона. Небо залилось кроваво-золотистым, земля неистово содрогнулась, миры, что и без того держались на одних лишь молитвах, пошатнулись. Физическая оболочка Огрона была повержена и возвращена на твёрдую почву со скоростью света, от звука столкновения божества и земли барабанные перепонки Мораны едва не лопнули. Поднялась пыль, что напомнила пустынную бурю, окутав тело Огрона и словно сокрыв его от дальнейших, добивающих ударов его кровожадной сестры. Она засмеялась – но в этом смехе не было ни веселья, ни радости – и плавно опустилась рядом с поверженным братом. — Бог Войны и олицетворение Раздора, тот, кто не был никем побеждён, искусный мастер схваток и сражений, отец всех битв и боев, — Пятая Всадница Апокалипсиса качает головой и глумится над братом. — Проигравший собственной сестре, которую он превосходит по силе в сто крат. А знаешь, милый брат, что сделало тебя таким слабым и уязвимым? — она подходит ближе, её голос понижен на несколько октав. — Любовь. Твоя слепая любовь к этой фее подкосило твое могущество, лишило тебя достоинства, отобрало твою силу! Все мы поддались этому коварному чувству и потерпели поражение. Любовь неизменно ведёт к краху, и даже ты, всемогущее божество, не можешь изменить эту истину. А знаешь, что ещё ироничнее? — она опускается перед ним на колени, её губы в опасной близости от его уха. — Она ушла от тебя и даже не обернулась. Она не вернётся, Огрон. Такие, как она, не возвращаются к таким, как ты. Джастинда равнодушным взглядом окинула обгоревшее тело брата и, сжав губы в тонкую линию, плавным движением поднялась на ноги. Морана, что затихла, боясь произнести лишний звук и дать о себе знать, сжалась под пристальным взглядом своей госпожи. Она не произнесла ни слова, но Морана всегда знала, что необходимо её госпоже, что она желает и требует. Следующая их цель – пещера Ломанор. Джастинда не взглянула на брата, испытывающего мучения и агонию боли, и кивком приказала Моране следовать за ней. Сильная и яркая вспышка, появившаяся как только они исчезли, привлекла внимание единственного существа, заметившего этот странный, но притягательный проблеск света. Нечто сразу обратило её взор – из тысячи бойцов, беспощадно сражающихся с нескончаемыми монстрами, эта фея была единственной, что успела заметить это секундное явление. Блеск привлёк её, словно манил и завлекал за собой, и, поддавшись неожиданной слабине, она взмыла в воздух и, пока все были достаточно заняты не умереть, она расправила крылья и полетела за зазывающим светом. Она почувствовала себя словно под эйфорией, под дымкой тумана, не осознавала, что делала, знала лишь то, что нужно достичь света, притягивающего её к себе. Фея проделала пару километров и поняла, что встретиться с светом, столь прекрасным и притягательным, ей не суждено – но взамен она увидела нечто то, что и представить не могла. Это был мужчина. Он лежал на земле, с разорванной одеждой, с почти обугленным телом. Он был уродлив в своем состоянии, вызывал некий страх и беспокойство, но, глядя на его хмурое выражение лица и плотно закрытые глаза, словно сейчас он испытывал мучительную боль, фея не могла не думать ни о чем, кроме как одной мысли – как же этот мужчина был красив... Девушка подлетела к нему и осторожно опустилась рядом с ним. Панически боясь причинить ему ещё бо́льшую боль и не понимая, почему и как он оказался в таком состоянии, она аккуратно прикладывает руку к его черной, покрытой страшными корками груди. Её словно отбросило энергетической волной, а её тело переполнила мощь, что передалась от соприкосновения. Она никогда раннее не ощущала подобную силу – неистово тяжёлую, невозможно мощную и неподъемную. Фея ахнула и мгновенно убрала руку, не вынося энергии, коей полнилось все естество незнакомца. Его алые волосы притягивали её взор. Она невольно подумала, какие они на ощупь – мягкие, как шёлк, или жёсткие, как солома? Воздержавшись от столь открытого и недопустимого действия по отношению к незнакомцу, фея обеими руками осторожно берёт его лицо в свои руки, намереваясь разбудить его и помочь. Она могла поклясться, что не видела ранее мужчины более прекраснее – и то, в каком состоянии он находился, причиняло ей физическую боль в области груди. Неужели это странное чувство, резко вспыхнувшее в её груди при виде абсолютно незнакомого мужчины, и зовётся другими почётно «любовью с первого взгляда»? Неужто на самом деле её манило именно к нему, а не к свету, как показалось ей на первый взгляд? Что если её сердце, разум и душа, договорившись и объединившись, привлекли её сюда, прямо к этому мужчине, чтобы она протянула ему руку помощи? Фея не знала, не понимала. Единственное, что ей ведомо, так это, что она хочет помочь этому до безумия привлекательному и притягательному незнакомцу. — Эй? — она осторожно похлопала его по щекам, пытаясь привести в чувства. — Вы меня слышите? Ответом ей служит молчание. Она поняла, что таким темпом ничего не добьётся. Тогда фея, благодаря своей сообразительности, потянулась к небольшому мешочку на своем боку. Насыпав на ладонь немного лечебной пыльцы, которую она приберегла для особо критических случаев на войне, девушка распыляет её на лицо и в особенности на нос мужчины, надеясь, что это поможет. И, о чудо, она была права – мужчина дёргается и слабо разлепляет свои веки, пытаясь понять, кто перед ним стоит. — Рейна?... — его голос охрипший, низкий, но невероятно тягучий. Казалось бы, даже произношение столь простого слова далось ему трудом, фея же думает лишь о том, как прекрасен его голос, словно музыка для её ушей. Он ощущался для неё благословением, подарком судьбы, тем, кого она так долго искала, воплощением её мечты и ожиданий. Фея мягко улыбнулась. Она поможет ему. Она обязана помочь ему, чего бы ей это не стоило. Мужчина взглянул на неё своими пронзительными, глубокими глазами, и фея завороженно глядела в ответ, обводя изучающим взглядом острые черты его лица, точеную линию челюсти, раны и царапины на его безупречной коже. Он глядел на нее, словно по-прежнему находился в бреду, не осознавал, что происходит, страдающий от агонии боли. Она покачала головой и тепло улыбнулась, когда собственное имя сорвалось с губ еле слышным, но нежным и мелодичным шепотом: — Рокси.

***

Когда Афина сообщила ему о внезапном и необоснованном похищении Дорана Сарой Второй Всадник Апокалипсиса понял, что сбылся самый страшный его кошмар. В тот же момент его главным приоритетом стало воссоединение с сыном, а не поддержание равновесия в собственном мире. Муза же, узнав об исчезновении сына, чуть не лишилась сознания – в дальнейшем она категорически отказывалась верить, что Сара сделала это специально. Ларе Боне не знала, куда она бежала. Она толком не знакома с миром Дракона, и, использовав портал, она не имела ни малейшего представления, куда отправляется и что собирается делать. Единственное, что её волновало, так это то, что её сын на её руках – она действовала от безумной любви к нему, от пробуждения материнского чувства и сокровенной нежности к своему ребенку. Желая защитить его и держать рядом с собой, она бежала, не разбирая дороги, лишь прижимала его теплое тельце к себе. Словно обезумевшая лань, она металась и не могла найти выход – как укрыть сына, как обезопасить его и оставить в своих объятиях? — Сара! Громогласный голос её проклятия, её самого страшного кошмара – Морона. Она покачала головой и ускорила бег, не глядя на путь и направляясь лишь туда, куда глядят глаза. В какой-то момент деревья, высокие и покровительственно её укрывавшие, исчезли – солнце, едва видневшееся из-за густой заросли и живности, одарило её ярким светом, сбив с толку. Она оказалась на открытой площади, перед нею раскинулся чудесный, безупречный вид – высокие, массивные зелёные горы, горная река, своим шумом нарушающая тишину местности, бескрайние, завораживающие равнины. Взгляд Сары зацепился на свои ноги – ещё пару шагов, и она сорвётся с обрыва, приземлившись прямо на реку с хаотичным, буйным течением. — Сара, нет! Она резко обернулась. Перед нею предстал сам Второй Всадник Апокалипсиса. Рядом с ним – Муза, желающая стать её ребёнку матерью, намеревающаяся отобрать её малыша и сделать своим. У неё заплаканное лицо и дрожь по всему телу – увидев Дорана, живого и невредимого, её плечи опустились в облегчении. Сара крепче прижала к себе сына, играющего с ожерельем на её шее. — Ты не в себе, Сара, — голос Морона тяжелый и низкий, предупреждающий. — Отдай мне моего сына, пока я силой не отобрал его. — Он мой! — закричала Сара, из её глаз брызнули слёзы. Сердце разрывалось на части, душа болела и изнывала, дрожь била все её тело. — Это мой сын! Он мой, мой... Муза с недоумением взглянула сначала на Сару, а потом на своего мужа. Она не узнавала свою наставницу – всегда крепкая и сильная, она была эталоном мощи и отваги. Теперь же она видела перед собой уязвимую и беспомощную женщину, совсем не похожую на ту Сару, что тренировала её до треска костей и синяков на теле. — Сара, что ты делаешь? — глухим голосом спросила Муза, шагнув вперёд. Именно тогда Сара обратила на неё внимание. Муза не забудет этот взгляд – она никогда раньше на неё так не смотрела. Как на врага. Как на предателя. Как на человека, которого ненавидишь. — А ты не знаешь? — лицо её раскраснелось, голос предательски дрогнул. — Конечно, ты не знаешь... — она перевела взгляд на Морона, немо приказывающего ей молчать. Она горько усмехнулась и покачала головой. Это был второй раз, когда она ослушалась божество. — Доран – мой сын! Его биологическая мать не Иллирия, а я! Он мой по крови. Муза отшатнулась, словно её ударили в грудь с точеной силой. Неверие, шок, потрясение – все это смешалось на её лице. Брови сведены к переносице, глаза расширены от изумления. Не это она ожидала услышать, не с такой правдой она была готова столкнуться. — Откуда это взялось? — отрицает она. Разумеется, отрицает идёт впереди принятия. — Это невозможно! Это... Это глупо! И смешно, — вопреки собственным словам, она не рассмеялась. Муза с опаской наблюдает за тем, как её сын, который оказался не её вовсе, находится в опасной близости от обрыва. Его к себе прижимала другая женщина, позиционирующая себя его мамой, хоть это и была старая добрая Сара, которую она знала и любила. Муза перевела неверящий взгляд на Морона. Он молчал и не глядел ей в глаза, опустив голову. Божество опустило голову – и Муза всё поняла. Из её груди вырвался рваный выдох, она отшатнулась от него, еле удержав равновесие. Ноги подкосились, дыхание сбилось, сердце забилось сильнее в несколько раз. В груди образовалась тупая боль, смешанная с отрицанием и неверием. По щеке Музы скатилась слеза, когда до нее дошло осознание – её второго ребёнка собираются отобрать у неё. Разлучить. Тот, которого она прижала к груди и приняла как свою частицу, о котором заботилась и защищала – на самом деле принадлежит другой. И, что ещё хуже и больнее, ею оказалась Сара – её Сара. — Доран был рождён в результате насилия. Второй Всадник Апокалипсиса стёр мне память, — продолжила тем временем Сара. — Но я всё вспомнила благодаря Дорану и силе материнской любви. Он пробудил во мне то, что, как мне показалось, давно умерло. На теле Дорана шрам, который точь в точь идентичен шраму моего покойного сына. Всё это время мой малыш был жив! Он был жив, вдали от своей матери! Как вы могли? — она глазами полные слез взглянула на молчавшего Морана. — Разлучить мать и дитя? Самый милосердный среди братьев, самый великодушный среди Всадников Апокалипсиса! В этом заключается ваше милосердие, в этом проявляется ваше великодушие? Отобрали у меня моего родного ребенка, чтобы подсунуть другой! Чем я провинилась, милорд? Я была недостаточно хорошей слугой? Недостаточно верным созданием? Вы захотели полноценную семью, и я стала помехой? За что, мой лорд? За какую мою оплошность вы так несправедливо со мной обошлись, за какое мое деяние вы даровали мне столь жестокое наказание? Каждое слово Сары отдавалось тупой болью в груди Музы, звенящим эхом в её ушах. Горечь в её голосе, разочарование, отчаяние – она словно проживала на своей шкуре всё то, что пережила она. Муза не была готова к боли такой силы – даже представить не могла, что воспитывает ребёнка Сары, рождённого в результате насилия. Её Морон, её благословенный муж... Он унизил Сару. Он обошёлся с ней, как с мусором, сокрыл от неё, от своей жены, правду, обманывал её, бросил в её объятия чужое дитя. Всё это время Муза жила в неведении, в отвратительной иллюзии. Она подняла взгляд и с влажными глазами посмотрела на Дорана – не понимающий ничего мальчик глянул на неё в ответ и широко улыбнулся. Сердце Музы остановилось на мгновенье. Его словно проткнули лезвием, разрезали на мельчайшие куски и, израненное и потрепанное, заставили снова биться. — Ты не виновна, конечно же нет, — голос Морона звучит спокойно и уверенно. — Но этот ребенок принадлежит мне, Всаднику Апокалипсиса. Это дитя – полубог, божье создание, и не тебе распоряжаться его судьбой. — Но я его мать! Даже божество не способно лишить меня этого права! — вскричала Сара отчаянно. — Вы безжалостно наблюдали за моими страданиями, позволили мне думать, что он умер! А как же я? Я выносила его, я породила на свет! Я та, что должна быть с ним, воспитывать его! Как вы можете так поступить со мною, милорд? — слёзы катятся по её щекам, и Муза сглатывает, чувствуя безысходность в голосе Ларе Боне, столь ей не присущую. Муза прикрывает глаза, чувствуя, как боль переполняет каждую клеточку её тела. Она невольно поставила себя на место Сары и осознала, что не выдержала бы такое испытание. Она искренне любила Дорана, она привязалась к нему, считает своим родным. Но у него всегда была другая мать, и сегодня она нашла его, вновь обрела. У Музы не жестокое сердце. Возможно, в глубине души она всегда понимала, что Доран никогда не будет принадлежать ей по-настоящему. — Я полюбила его, — Муза не узнает собственный голос. Морон поворачивает голову в её сторону, Сара перестаёт рыдать и всхлипывать. — Но он твой сын – всегда был и будет. Кровный, родной. Я никогда не смогу заменить место его настоящей матери. Не смогу обманывать его и глядеть как ни в чем не бывало в глаза, тая истину. Я люблю его настолько, что готова отпустить ради его же блага. Ты любишь его если не больше, то не меньше меня. А я... Я не имею права эгоистично отбирать его у тебя, не после всего того, что ты сделала для меня, ради нас всех. Никто не имеет права разлучать любящую мать и любимого ребёнка. Морон смотрит на неё потрясенно, не ожидав, что Муза откажется от их небольшой, но столь драгоценной семьи. Фея перевела на него взгляд и Морон не знает, что она чувствует на самом деле. Обиду? Боль? Разочарование? Ненависть, презрение? Или всё сразу? — Поклянись, — Сара шмыгает носом, прижимая к груди Дорана крепче. От этого действия Муза чувствует себя так, словно ей копьём пробили грудь. — Что ты не разлучишь меня с ним. Поклянись, Муза, ведь я верю тебе. Муза глядит на неё и видит не Сару, а мать. Беззащитную, уязвимую, лелеющую надежду. На её лице Муза читает доверие в свою сторону, немую просьбу, отчаянную мольбу. Муза не беспощадна, вовсе нет. Это был не её ребенок, он никогда не был её полноценно. Она прижала его к груди, признала своим, но на самом деле между ними всегда стояла некая преграда, пропасть. Теперь Муза поняла, почему – потому что, истинная мать оказалась жива. Муза не простит себе, если заберёт безжалостно Дорана у Сары, вырвав его из её рук – это разрушило бы её как личность. — Клянусь, Сара. Отойди от обрыва, прошу тебя. История не была повторена – Доран, некогда упавший с балкона, свою судьбу не повторил. Сара неуверенно подошла ближе, лишь на пару шагов. Она не знает, что будет дальше – с нею, с ним, с ними всеми. Морон его отец, а если он отгородит её от него? Что если одной клятвы Музы недостаточно? Но, заглянув в глубокие глаза феи, Сара понимает – она защитит их. Рвано вдохнув и поджав губы, изо всех сил сдерживая слёзы, что и без того катятся по покрасневшим щекам, Ларе Боне отступает. — Что ты вытворяешь? — Морон хватает фею за локоть, но не причиняя абсолютно никакой боли. Муза поднимает на него взгляд, полный печали и разочарования, и Морон замирает, впервые за всю вечность почувствовав себя по-настоящему обескураженным. — Я поступаю правильно, — Муза вскинула голову с вызовом. — Он её ребёнок. Всегда им был. Доран никогда не был моим, не так ли? Не принадлежал мне по-настоящему. А семья? Наша семья основана на лжи и фальши. У меня никогда не было полноценной семьи и я мечтала построить свою, идеальную и безупречную. И что я в итоге получила? Мужа-лжеца и сына, мать которого все это время была рядом. Это не мои мечты, Морон. Это неправильно! Я не поддерживаю ложь, слышишь?! Морон ничего не ответил. Он прекрасно осознавал, что в крахе его чудесной семьи был виноват лишь он, не Муза и не Сара. Он обманул собственную жену, солгав о происхождении сына, он обошёлся с Сарой, как с самой греховной слугой. И в плачевном состоянии Сары, и в заплаканном виде Музы виноват лишь он. — Прости меня, — тихо произнес он так, чтобы могла слышать Муза. — Я просто хотел построить с тобой семью... «Боги не извиняются и не благодарят» помнит хорошо Муза. — Хотел видеть тебя в роли матери своего ребенка, — честно признался Морон. — Я возжелал тебя рядом с собой настолько сильно, что пошёл на этот шаг, пожертвовав судьбой Ларе Боне. Моя человеческая сущность вознамерилась оставить тебя рядом, вместе с нашим сыном, и я не смог этому препятствовать. — Не нашим, — Муза покачала головой. По её щеке скатилась одинокая слеза. — Отныне нет. Наша семья разрушена, и все по твоей вине. Из-за надежды, что оказалась ложной. Из-за веры, которую ты вселил в меня и так нагло теперь отобрал. Из-за твоего эгоистического порыва иметь всё и сразу, не заботясь о чувствах других. Мне интересно, ты вообще собирался мне когда-либо об этом поведать? Или так бы и позволял мне жить в неведении, воспитывая чужого ребёнка? Доран называет меня мамой. Ты знаешь, какого Саре теперь, когда её ребёнок, которого она считала мертвым, считает своей матерью чужую? Какого мне видеть ребёнка, к которому я привязалась, которому отдала все свое сердце, в объятиях другой женщины? А Доран? Этот невинный мальчик ни в чем не виноват. Он запутался, он ведь не игрушка! Ты загубил сразу три жизни и теперь полагаешь, что будет как прежде? Что всё может быть хорошо? — Однажды ты бы узнала правду, — Морон произнес честно. — Но не сейчас. Это пора не должна была наступить столь быстро. Это мое поражение, я признаю это. Но я совершил ошибку до того, как встретил тебя – и единственная верная возможность исправить её шла через путь обмана, вынужденной лжи. Как мы могли бы стать семьёй, изначально я оставь Дорана Саре? Не было бы тебе больнее в сто крат? — Было бы! — вскричала Муза, перебив его. — Но, по крайней мере, я бы не жила в мире иллюзий. Ты продолжаешь водить меня за нос, пользуясь своим божьим могуществом. Это не даёт тебе права распоряжаться нашими жизнями, словно они ничего не стоят! Что теперь будет, Морон? Мы даже не знаем, уготовлен ли нам следующий день, так ты хотел, чтобы мы провели наши возможно последние часы? И, что ещё хуже, я даже не знаю, смогу ли я простить тебя. До этого Морон не осознавал, настолько могуча сила слова – последнее предложение, сорвавшееся с уст его возлюбленной, доставило самому божеству боль похлеще всех тех, что он когда-либо испытывал. Его словно выжгли адским огнём изнутри, ранили безжалостно. Он отрешённо глядит в любимые глаза напротив и не видит в нем ни намёка на то, что Муза шутит. Больнее всего видеть эти глаза красными и заплаканными – и всё из-за него. Он презирает себя, ибо он тот, кто заставил Музу плакать. Тот, кто должен был уберечь от всех зол мира, тот, кто должен был обеспечить ей безопасность, сохранность и счастье – оказался тем, кто вонзил ей нож в спину. Терпение Музы не вечно, она никогда не славилась особым милосердием в отличии от него. И, что ещё хуже, у Музы есть все права не даровать ему прощения – и это было справедливое наказание. Их безмолвный зрительный контакт нарушил резкий крик, женский и знакомый. Морон, забывший, что он божество, лишь глядя в эти глаза, был настолько поглощен своим делом что не ощутил чужое присутствие. Муза вздрогнула, узнав голос Сары. Раздался на всю округу плач Дорана. Они обернулись мгновенно и увидели Сару, лежащую на коленях. Получив ранение в спину, она не могла пошевелиться – внезапное и совершенно нежданное нападение выбило ее из колеи, не дав среагировать и нанести ответный удар. Доран лежал неподалеку от неё и плакал, видимо выпав из рук Сары. Муза мгновенно подлетела к нему и прижала к своей груди, выдыхая родной запах сына и облегчённо прикрывая глаза. Подобно изящной, грациозной птице, на край обрыва опустилась она – в плаще темно-лилового оттенка, с развивающимся по ветру подолом, с волосами, что стали короче, чем были. Глаза, зелёные как живописный лес, очаровательно сверкают. Крыльев не было – она передвигалась по воздуху без них, словно утратила всё, что делало её прежней собой. Она перестала быть феей, перестала быть самой собой, утратила свою личность и превратилась в безликую. — Флора? — сорвалось с губ Музы то имя, что ныне произносить было запрещено. Шепот вырвался прежде, чем Муза смогла это осознать. Сейчас она походила на Вельмору больше, чем на их Флору, старую и добрую Флору. Это мерцание зелёных, словно на один оттенок потемневших, глаз не было присуще Флоре. Как и едкая ухмылка, точеные движения, равнодушное выражение лица. Это была незнакомка с лицом их Флоры, это была противница, что вела себя так, словно не знала, не разделяла юность с нею. Сердце Музы сжалось и забилось быстрее, когда она перевела взгляд с Флоры на Сару, что не могла подняться на ноги, и осознала, что это дело рук её некогда прекрасной подруги. — Мы пришли с миром, — словно не своим голосом произнесла Вельмора. Дарси позади неё встретилась взглядом с Музой и ехидно улыбнулась, словно приветствуя давнюю знакомую. — За ней, за этой неверной, — она кивает в сторону Сары, что изо всех сил пыталась сохранить остатки достоинства, поднявшись. — Моя госпожа требует её душу. — За этой неверной? — Муза неверяще взглянула на Флору, но та не повела и бровью. — Ты забылась. Посмотри на неё! Это же Сара. Наша Сара! Именно она сделала тебя такой сильной, удар, которым ты её сразила, тоже её заслуга! Ты говоришь словно о какой-то дворняжке, а не о своем близком человеке, Флора! — И передай своей госпоже, — подчеркнув последнее слово, спокойно произнёс Морон. — Что она ни черта не получит. Я не знаю, зачем она понадобилась твоей хозяйке, и знать не желаю. Сара остаётся подле меня, и не тебе, смертной, это решать. — Ни мне, признаю, — качнула головой Вельмора непоколебимо. Она держала себя расслабленно и уверенно, ни единая мышца на её лице не дрогнула. — Но моя госпожа вознамерилась заполучить её, я же лишь исполнительница её воли. — Сука на побегушках? — Морон произнёс это, и у Музы перехватило дыхание от его выражения. Она мгновенно метнула в его сторону неодобрительный взгляд, но Вельмору это, похоже, совсем не смутило. Или она сделала вид, что её это не задело – догадаться было невозможно. — Если подобным образом вы выражаете собственных служников, то да, именно, — как ни в чем не бывало ответила Вельмора, кивнув. Перед ним стояла фея его брата, та, которую он некогда считал членом семейства. Но то, как сейчас она себя вела и преподносила, после всего, что сделала и сотворила с ними, Морон больше не мог относиться к ней, как прежде. Всадники Апокалипсиса не прощают ни измены, ни предательства, даже если они были совершены во благо и во имя добра. — Моя госпожа считает, что Ларе Боне это Серый Кардинал, — пояснила Вельмора ровным тоном, продолжив. — И, если вы не собираетесь принимать соответствующие меры, то это сделаем мы. Отдайте мне её, и я отступлю – никакого кровопролития, никакой вражды. — Теперь у тебя нрав под стать моему брату, — изогнула бровь Морон, покачав головой. Он не мог читать её мысли, но по выражению её лица, что изменилось лишь на мгновение, он понял, что попал прямо в больное место. Слышать о нём, даже если это простое упоминание – по-прежнему слабость Вельморы, ее уязвимое место. Морон усмехается этому забавному факту. — Сара не Серый Кардинал! — воскликнула Муза, перебив их. — Как тебе такое вообще в голову взбрело, чёрт возьми? — с нарастающим гневом добавила она, не сводя раздражённого взгляда с Вельморы. В отличии от неё, та даже не шелохнулась.. — Серый Кардинал – создание Дракона. Очевидно, твоя госпожа допустила ошибку, посчитав, что Ларе Боне замышляет заговор за нашими спинами, — слегка забавляясь, Морон произнёс твёрдо. — И даже если Сара была бы Серым Кардиналом, то ты бы не получила её в любом случае. Не забывайся, Вельмора, ты не обладаешь достаточной силой, чтобы устанавливать собственные правила. Попробуй выразить сопротивление, но это будет ошибкой. Смертельной ошибкой. Поэтому разворачивайся и возвращайся обратно – пока я здесь, ты ничего не обретёшь. А если твоя госпожа столь убеждена в своей теории, то она может попытать удачу и прийти сама вместо того, чтобы посылать свою шестерку – и даже так вы ничего, кроме поражения, не добьётесь. Вельмора стискивает зубы так сильно, что Дарси позади неё услышала болезненный скрежет. В её планы не входило то, что Сара окажется рядом с одним из Всадников Апокалипсиса. Она наивно полагала, что они отдадут её ей без всякого сопротивления. После того, что она сотворила с Эрендором, Дианой и Небулой, доверие к ней было уничтожено. — Но ты можешь пойти с нами! — вдруг воскликнула Муза, сделав шаг вперёд. — Идём с нами, Флора, ну же! Мы все знаем, что ты играешь роль, что ты этого не хочешь! Мы поможем тебе, защитим тебя. Пойдем с нами, Флора, пожалуйста. Мы будем вместе, как раньше... — Я вынуждена отказаться от этого предложения, — взгляд Вельморы удивительно равнодушный, голос глухой, но чёткий. — Я на службе. Дарси, — она повернулась к своей помощнице, обратив на себя внимание. — Стоит оповестить о неудаче госпожу. Ей будет интересно знать, что не Сара оказалась Серым Кардиналом. Ваша милость, — она кратко кивает в сторону Морана. Её взгляд нечитаем, но холоден и суров. Она уходит, не оглядываясь. Словно их дружба ничего не значит. Словно ей стало настолько наплевать, что она поворачивается к ней спиной без тени сомнения. Быть может, Флора действительно предательница? Она улыбается Дарси, но не глядит в сторону Музы – ни единого взгляда, даже мимолётного. Раньше эти глаза смотрели с теплотой и нежностью, а сейчас они стеклянные и равнодушные. Муза тихо всхлипывает один единственный раз – и Вельмора слышит это. Замирает на мгновение, словно борясь с желанием бросить всё и упасть перед ней на колени, прося прощения за все свои выходки. Но она не делает этого, несмотря на то, что Муза ждёт. С трепетом, затаив дыхание. Вельмора покидает её, унося с собой последние частички её Флоры. — Моя мелодия... — Не трогай меня. Рука Морона повисла в воздухе. Требование, сорвавшееся с уст Музы шипением, остановило его, не позволив прикоснуться к ней. Она размашистым движением стёрла с щеки две слезы, уже успевшие достичь её подбородка, и направилась к Саре, опустившись на колени перед ней. Ей больше не было больно, она оставалась в прежнем положении с опущенной головой только потому, что не могла справиться со стыдом. Муза мягко поднимает подбородок Сары, заставляя ее посмотреть на себя, и та подчиняется, глядя в её лицо покрасневшими, полными различных чувств глазами. Муза ласково ей улыбается. — Ты ведь не Серый Кардинал, не так ли? Сара заторможенно мотает головой. Муза понимающе кивает – она и не сомневалась в ней, лишь хотела убедиться. В одном только жесте Сары она распознала искренность и не тени лжи. — Ты ранена, и не отрицай это. Сара стискивает зубы до скрежета, еле сдерживая слёзы от предательства. Флора, её собственная ученица, напала на неё со спины, прекрасно зная, что она дала бы достойный отпор в равном, честном бою. Это ощущалось как нож, вбитый в спину. Она сама обучала её всему тому, что знала сама, подкрепила фундамент, усовершенствовала её навыки – и теперь Флора обернула всё это против неё, использовав свои знания чтобы поставить её на колени. И она сумела – Сара прекрасно осознавала и ощущала, что ущерб, нанесённый ею, хоть и не смертельный, но серьезный и требует времени для исцеления. — Возьми его, — Муза кивает на Дорана в своих руках и притягивает мальчика ей. Сара с непониманием хмурится. — Бери, ну же. Сара не может сдержать улыбку, когда вновь чувствует тепло сына на руках. Доран прижимается к ней, втянув носом знакомый запах. Обвивая руками его тельце, Сара поднимает на Музу удивлённый взор. Та дрожащими пальцами гладит мальчика по щеке, изо всех сил пытаясь сдержать слёзы. — Позаботься о нём, — голос Музы дрогнул, глаза невольно увлажнились. — И о себе тоже. Пожалуйста. В глазах Сары Муза прочитала безмолвное обещание. Уверенность, решимость. Она поняла, что Сара услышала её, что Сара исполнит её просьбу. Довольно улыбнувшись и кивнув, Муза оставляет на лбу Дорана невесомый поцелуй – слёзы брызнули из её глаз, из груди сорвался рваный, судорожный выдох. Мальчик смотрит на неё с непониманием, недоумевая, почему она льёт слёзы и всхлипывает. Муза желает отстраниться, но ей не позволяет маленькие пальчики сына, схватившие за прядь её волос. Он тянется к ней, просится на руки, начиная хныкать – Муза, всхлипнув, вырывает свою прядь из его пальчиков и поспешно поднимается на ноги, не оборачиваясь. До нее доносится плач сына и тщетные попытки Сары успокоить его – это разрывает Музе сердце. Она хочет обернуться, подбежать к нему, взять на руки и успокоить, но вместо этого она лишь шагает к Морону, стирая мокрые дорожки с щек. — Это твоя вина, — шепчет Муза возлюбленному. Морон ничего не отвечает. Переправив Сару и Дорана обратно к Афине с Кайлани, Второй Всадник Апокалипсиса и его фея отправляются в пещеру Ломанор. За это время никто из них не проронил слова – лишь сцепленные ладони как знак прощения и принятия.

***

Огрон поморщился. До его груди дотронулись нежные, мягкие, но окровавленные руки, и он вновь поморщился, чувствуя пульсирующую боль и жжение. Его плоть знатно потрепало, его сестра и её божья сущность постаралась на славу. Глядя на свою грудь, Огрон видит лишь обгоревшую, омертвевшую кожу и не испытывает поэтому никакого сожаления – её потрепали лишь физически, внешне. Эту оболочку он сменил бы, если не был бы истощен – Джастинда не пощадила его. Всё тело мужчины обугленное, и Огрон, наблюдая за движениями этих прекрасных рук, хотел сказать, что это бесполезно, но не мог. Девушка, представшая перед ним, пыталась помочь, и он по неизвестным причинам не захотел ей препятствовать. — Вы проснулись? — донёсся до него звонкий голос девушки. Он столкнулся с взглядом её очаровательных больших глаз, и только потом обратил внимание на то, где они находились. Место походило на пещеру. Царит прохлада, едва граничащая с холодом. Грубые, серые каменистые стены поросли мхом. Огрон лежал на песчаном берегу, вода стоячая, но чистая на вид. Свет белый, но не яркий, и не было ясно, откуда он поступает в их небольшую обитель, учитывая то, что входа и выхода не виднелось. — Я перетащила вас сюда, — доносится до него голос его «спасительницы». — Я думала, что вы уже мертвы, так как ваш пульс не ощущался... Огрон усмехнулся – кто сказал, что пульс у него был вообще? — Вы в порядке? — робко спросила она. Весьма посредственный вопрос, думается Огрону, ибо, судя по его обожженому телу, он никак не может быть в порядке, хоть и сам он чувствовал себя вполне хорошо. — Как звать тебя, милая? — сдерживая ухмылку, поинтересовался он. — Что за милейшее существо создал Дракон? Девушка, по всей видимости, фея, вспыхнула и мгновенно покрылась румянцем. Она неловко заправила прядь волос за ухо, перевела смущённый взгляд на марлю в своей руке, которую неизвестно откуда откопала, и вновь смочила её в стоячей воде, прижимая к груди Огрона. Только тогда он по-настоящему обратил внимание на то, что его торс обнажен – неужели эта стеснительная девочка раздела его самостоятельно? — Рокси, — ответила она негромко. — А вас? Огрон невольно отметил поразительную схожесть с нимфой Рейной, его некогда любовницей и одной из самых красивых женщин, созданных Драконом. Именно по этой причине он в бреду назвал её именем Рейны, думая, что это она с высшего мира снизошла к нему, укрыла заботливо своей рукой и позаботилась. Несмотря на то, что он никогда не любил эту нимфу по-настоящему и в свое время лишь воспользовался ею, она была ему своеобразна дорога и важна.. — Огрон, — ответил он, наплевав на то, что имена божеств должны храниться в секрете от обычных смертных. — Только сохрани в секрете это имя, договорились, милая? От этого обращения Рокси покраснела вновь, быстро-быстро качнув головой. Она смотрела на что угодно – на свои руки, на окровавленную марлю, на его черную грудь – лишь не на его лицо. Огрон оглядывал её пытливо, изучал с лёгкой усмешкой на губах. — В Долине Смерти разворачивается битва, — издалека начал он, чувствуя неимоверное желание завести с нею беседу и позволить ей поухаживать за собой. — Отчего же ты, милая, бросила всё и решила помочь мне, незнакомцу и без пяти минут мертвецу? Что сподвигло тебя на столь неразумный поступок, не сочти это за мою неблагодарность? Рокси замялась, не зная, что ответить. Это создание Дракона хотелось разгадать, морочить голову над анализом её поведения. Та, что казалась лёгкой на подъем, оказалась сложной, как головоломка. Огрон не сводит с неё проникновенного взора, и под его натиском она наконец поднимает свои прекрасные глаза. В них Огрон видит искреннее замешательство и неуверенность. — Я... Я не знаю? — она закусила нижнюю губу, пожимая плечами. — Я сейчас должна быть на поле боя, но вместо этого нахожусь здесь, с вами, и я... Я не знаю, что я делаю, и зачем я это делаю... Главы будут в гневе, но я беспокоюсь больше о маме, хоть я и знаю, что она сильная, ведь она королева земных фей... — тараторит неразборчиво Рокси, красная, как рак, неизвестно от стыда или больше от смущения. Огрон понятливо кивает. Внезапно становится ясно, почему девушка перед ним напомнила ему его бывшую фаворитку. Он вспоминает совершенно неприметную девчушку, младшую сестру Рейны, но более сильную и стойкую, чем сама нимфа. Та предпочла судьбу феи, а не нимфы, как её старшая сестра, и королева земных фей Моргана приходилась ей далекой, очень далекой внучкой. Следовательно, Рокси оказалась внучатой племянницей и далекой родственницей Рейны – их поразительная схожесть обусловлена генами, проявившими себя спустя многочисленные поколения. — Очаровательное имя, — Огрон прерывает ее нечленораздельные бормотания, основанные на сожалении и смущении. — Рокси... — ему нравится, как это прозвучало. — На самом деле Роксана, — поправила его застенчиво фея животных. — Но мне не нравится мое полное имя, поэтому для всех я просто Рокси, — она слабо улыбается, пожав плечами. Он хочет обратиться к ней как Рейна, но понимает, что это Роксана, её потомок. Огрон усмехнулся невольно – несмотря на то, что он божество, он не предвидел то, что внучка некогда его любимейшей женщины спасет его и позаботится, представ перед ним прелестной юной девой, на чьих щеках играл изумительно прекрасный румянец. — Ты должна стать нимфой. Тебе бы пошло, — в какой-то момент произнёс Огрон, зачарованно глядя на её лицо. И в этот момент он осознал огромное различие в Рейне и Роксане, их откровенную несхожесть и в то же время идентичность одновременно. Это больше завораживало, чем пугало... Почти одно лицо, тот же самый стан, но разная манера поведения и абсолютно другой нрав. Рейна была уверенной в себе женщиной, бойкой, резвой, знающей, что хочет, и решительно идущей к цели. Рокси же более скромна и застенчива, краснеет перед ним и его обугленной, но по-прежнему обнаженной грудью, запинается, прячет взгляд и неловко закусывает губу. В самую их первую встречу, которую Огрон помнит как вчера, Рейна бесстрашно взглянула божеству в глаза и уверенным тоном спросила, не хочет ли он составить ей компанию до водопада, использовав при этом все свои женские шрам и обаяние. Иногда он скучал по ней – он не любил её как ту, что стояла бы рядом, но с ней было весело и легко, что он глубоко ценил. Рокси же обратила его внимание мгновенно, приковывая своей непохожестью на свою предшественницу. Было нечто очаровательное в её робости – это прибавляло ей схожесть с Флорой. Как он любит свою Флору – безумно, пылко и безмерно, хоть она и предала его, разбив сердце, что не бьётся. — Мне нравится быть феей, — говорит она и улыбается, начиная расслабляться. Видимо, разговор расположил её к нему. — Изначально я не хотела принимать эту свою сущность, но... Думаю, я всегда знала, что это часть меня. Мое призвание – быть феей животных... Ещё одна схожесть с Флорой – Огрон не мог не усмехнуться этому маленькому забавному факту. — А вы? — она проявляет к нему любопытство, хлопая ресницами. — Кто вы? Вы не похожи на специалиста или паладина. Да и я вас никогда не видела раньше... — Я не местный, — отвечает Огрон с лёгкой ухмылкой. — Я не волшебник и не маг. Я нечто другое, милое, нечто более непостижимое и немыслимое. Рокси, было видно, ничего не поняла, но тем не менее улыбнулась. — Расскажете? — Когда я говорил, что не местный, я имел ввиду, что я вообще не из мира Дракона, — Огрон поддерживает непринуждённую беседу. Сейчас это было единственным, что волновало его, хоть немного отвлекало от разворачивающихся за его беззаботной спиной бед. — Знаешь Всадников Апокалипсиса? — Имею представление, — кивает Рокси. — Они когда-то забрали моих подруг в свой мир. — И какого же ты мнения о них? — Огрон с интересом уставился на неё, и, на его удивление, Рокси стойко выдерживает его взор, не отводя на этот раз глаза. — Неординарное, — Рокси пожимает плечами. — Они и не герои, и не злодеи. Что-то вроде золотой середины, более близкой к злу. Я не могу судить о них самих, ибо я просто смертная, но... Я не боюсь говорить об их сестре. Она тьма во плоти. Страшный диктатор, женщина-тиран, бессердечная, жестокая, абсолютное зло. Из-за неё наш мир долгое время находился в состоянии войны, мы потеряли много братьев и сестер... Я потеряла любимого... — Рокси, предавшись пылкой речи, поздно осознала, что сболтнула лишнего. Это мгновенно привлекло внимание Огрона. — И как же? — он пытливо на неё уставился, внимательно слушая рассказ от постороннего лица. — Его звали Мануэль. Он был убит её подданными, — Рокси поморщилась от болезненных воспоминаний, вероятно, чтобы сдержать слёзы. — Я давным давно отпустила его, так было лучше и для него, и для нас. Но Мануэль был одним лишь тех многих, кто пал от её беспощадной, хоть и тщетной попытки завоевания... Это были поистине тёмные времена в Магическом Измерении. — Как жаль, что Великий Огненный Дракон вас не защитил, — произнёс Огрон, наблюдая за реакцией Рокси. — Не явился на ваш зов. — Значит таков был замысел, — Рокси ободряюще улыбается, не давая запятнать честь Дракона. — Знаете, как говорят в нашем мире? Если Дракон не защитит своих детей, то его дети защитят его. Именно поэтому сейчас в Долине Смерти разворачивается великая бойня... Огрон действительно восхищался, хоть и не хотел этого признавать. Восхищался созданиями Дракона, их отчаянной отвагой и ярой целеустремленностью. Половина из них поддалась страху, за что они не могли быть осуждены, но та половина, что восстала из боли и пепла, что стойко вынесла все мучения и страдания не сломившись и не сдавшись – это было достойны всяких похвал. Они теряли близких, братьев, сестер, матерей и отцов, детей и друзей, но тем не менее не отступили, не отказались от добродетели и сопротивления, удержались на ногах и поддержали оставшихся в живых рядом. Огрон не был уверен, восстанут ли люди их мира за Всадников Апокалипсиса, но был уверен в том, что Великий Огненный Дракон преуспел в созидании больше, чем они. — Я благодарен тебе за твое неравнодушие, прелестное создание, — произнёс Огрон удивительно мягким и тягучим тоном, что было ему несвойственно. — Но мне пора. Глаза Рокси вспыхнули испугом, от неожиданности его слов она выронила кусок ткани, мило захлопав ресницами. — Но вы ещё не оправились! Вам нужно остаться здесь и набраться сил, — протестует девушка, оглядывая его грудь и торс, что выглядели больше страшно, чем мерзко. — Поверь мне, всё в порядке. Всего лишь незначительная царапина, — он небрежно махнул рукой и как доказательство своих слов потянулся к своей одежде, аккуратно сложенной рядом с ним на небольшом камне. Его одежда чем-то напомнила Рокси мундир, и она не понимала, зачем ему нужны портупеи, ремни и цепи в таком большом количестве. Рокси не сопротивлялась, когда он накинул поверх белой рубахи свои одеяния, скрывая из её глаз его пострадавший корпус. Она потупила взгляд и затихла, откладывая использованный кусок ткани в сторону. Огрон это заметил. Разумеется, он заметил. — Что тебя огорчает, милая? — спросил он елейно, прекрасно зная ответ. — Поведай мне, что тебя расстраивает, и, возможно, я смогу помочь, — в нем говорило божество, общающееся с созданием. Рокси в замешательстве и ступоре. Каким образом она могла сказать, что чувствует к нему притяжение и именно из-за этого странного ощущения в груди так неловко с ним вела? Или что он ей понравился с самых первых минут, как она увидела его, раненый, обугленный, в пыли, грязи и крови, но тем не менее самый прекрасный мужчина, которого ей довелось встретить? Рокси не знает и проклинает себя за эти чувства. Её манит к нему, её завораживают его глаза, манера поведения, бархатистость голоса и томность взгляда. Её притягивает к нему по непонятным ей причинам, такого не было с тех пор, как она похоронила Мануэля. Так что теперь изменилось? Что сподвигло её бросить поле боя и спасти этого мужчину, что глядел на неё так, что пересыхало во рту? — Я... — она запнулась, низко опустив голову и теребя нервно пальцы. — Я просто... Вы... Огрон не торопил её, давал этому чудному созданию собраться с мыслями и разобраться со своими чувствами. Он не сводил с неё пытливого взгляда, что не улучшало ситуацию, и ухмыльнулся её вмиг покрасневшим щекам. Она закусила нижнюю губу, что Огрон нашёл довольно таки очаровательным, и, вместо того чтобы ответить на вопрос, прямо спросила: — Мы когда-нибудь ещё встретимся? Это застало само божество врасплох. Вопрос был смелым, и это внезапная, граничащая с отчаянием храбрость создавал странный контраст с застенчивым румянцем и робким взглядом глубоких глаз. Огрон услышал надежду, тихую и чистую, и не мог понять, чем же именно зацепил это юное дарование, у которой, возможно, целое будущее впереди. — Нет, милая, — честно ответил он. Он не славился особой любовью даже к собственным созданием, но чем-то эта фея глубоко его поразила. Своим бесстрашием и добротой, тем, как она спасла его, не раздумывая, протянула руку помощи, а после заботилась и почти что выходила. — Никогда. Ответ расстроил Рокси, Огрон увидел это по её глазам. Надежда увяла мгновенно, нижняя губа прокушена почти до крови. Она тяжело, почти судорожно вздохнула, словно набирая решимость для чего-то более бездумного и безумного. Рокси уже создала в своей голове образ «любви с первого взгляда», а то, что Огрон был первым, кто понравился ей с момента смерти Мануэля, говорило о многом. — Тогда... — она не закончила предложение. Огрон не сумел бы предвидеть её дальнейший шаг. То, что он не умел читать мысли создания Дракона, вышло ему боком. Смелый и безрассудный поступок – Рокси, не ожидав от самой себя такого почти жалкого отчаяния, закрыла глаза и, наплевав на все, поднялась на колени с сидячего положения и потянулась к Огрону. Она возможно умрёт сегодня, вернувшись на битву, и она определённо точно видит этого мужчину в последний раз, что и сподвигло ее на такой поступок – так какая теперь разница? Не дав ему опомниться, она в мгновение ока прижалась губами к его губам, схватив пальцами портупею на его темной одежде. Огрон от неожиданности замер, что заставило Рокси ещё более настойчиво двигать губами – и это чувство вскружило ей голову. Он был сладок, как мёд. Поцелуй вышел напористым, медленным, тягучим, но страстным. Рокси бесстрашно раздвинула чужие губы своими и бесцеремонно втолкнула свой язык, исследуя чужой рот и обводя кончиком ровный ряд зубов. До нее донесся едва слышный стон, скорее от удивления, нежели от удовольствия, но Рокси было всё равно, когда собственное наслаждение накрыло её с головой, обрушившись сладкой истомой. Она тихо промычала в чужие распухшие от интенсивности поцелуя губы, крепче сжала тяжёлую ткань и слегка сдвинула голову набок, так как целовать его в таком положении было легче. Она почувствовала холодные ладони на своих запястьях, что сжали её нежную кожу – в попытке отгородиться, как ей показалось сквозь дымку эйфории. Ей сорвало крышу, разум оставил её, и всё, о чём могла думать Рокси, это восхитительные губы и крепкая хватка на своих руках. Наконец, Огрон оторвал её от себя силой. Прошла лишь минута, быть может две, но для Рокси это показалось вечностью. С распухшими губами, невинным взглядом и тяжёлым дыханием, Рокси выглядела соблазнительно и очаровательно одновременно. Не имей Огрон любимую, он не стал бы останавливаться – девушка перед ним была поистине хороша. — Ты целуешь каждого попавшегося на пути незнакомца? — спросил он низким голосом, не отпуская её запястья. Они по-прежнему находились настолько близко, что могли ощущать на собственных губах дыхания друг друга. — Не говорите, что вам не понравилось, — то ли мольба, то ли самодовольство. Рокси слабо улыбнулась. — Вы мне нравитесь. — Ты знаешь меня от силы час, — произнёс Огрон негромко. — Откуда тебе ведомо столь сильное чувство, как любовь? — Война научила меня не упускать возможности, — искренне ответила Рокси. — И цепляться за то, что имеет значение. — Ты играешь с огнём, детка, — Огрон ухмыльнулся, и эта ухмылка не предвещала ничего хорошего. — Добровольно идёшь на риск, вытворяешь непозволительное. Ты рискованная фея, это стоит признать. — Мы все равно больше никогда не увидимся, так какая разница? — у Рокси вновь сбилось дыхание. — Важен каждый момент. Пальцами Огрон убрал прилипшую на лоб девушки прядь волос. От мимолетнего, невесомого ощущения его прохладных пальцев к своей коже, Рокси прикрыла глаза, прижимаясь к его ладони и напоминая котенка, ищущего ласки. Он поднял её за подбородок, заставляя смотреть на себя, и Рокси отважно взглянула на него пылающими, блестящими глазами. — У меня есть женщина, милая, — произнёс он почти шепотом. Она рвано выдохнула, не ожидав этих слов. Рокси могла быть бездумной, поцеловав какого-то незнакомца, но она не столь грязна и безрассудна, чтобы развлекаться с уже занятым мужчиной. У Рокси была гордость, была честь. И, несмотря на то, что она больше никогда не увидит полюбившегося ей мужчину, у которого вдобавок была своя любимая женщина, Рокси даже близко не сожалеет об этом сладком поцелуе. — Мне пора, — Рокси поднялась на ноги, больше не глядя даже в сторону красноволосого мужчины. — Прощай, дитя Дракона, — ответил Огрон и едва заметно улыбнулся. — И постарайся выжить. Фея ничего не ответила, лишь расправила крылья и поспешила вылететь из пещеры, оставляя позади того, кто за такой короткий промежуток времени расположил её к себе и почти завладел израненным сердцем. По щекам текли горячие слёзы, а губы жгли фантомные ощущения от прикосновения чужих губ, вкус которых она не забудет никогда.

***

Стелла инстинктивно прижала руки к животу, как только услышала едва слышный треск, раздавшийся прямо позади них. Ризанд одной рукой прикрыл её за свою спину, хоть Стелла и не нуждалась в его защите, останавливать его она не собиралась. Эйб, опираясь на трость, вгляделся в темноту и напрягся, ожидая появление врага. — Всё в порядке, — в какой-то момент произнёс Ризанд, расслабившись. — Это наши. И, действительно, показался до боли знакомые силуэты Валтора и Блум. Заметив, в каком тревожном состоянии прибывает её подруга, Стелла мгновенно оказалась рядом с ней и ободряюще сжала её плечи, прижимая к себе. Ризанд и Валтор обменялись молчаливыми кивками, безмолвно общаясь – феи могли поклясться, что они предпочитали всегда разговаривать телепатически, а не перед ними. — Тот самый артефакт, о котором говорила Гриффин... — взгляд Блум пал на сверкающий на солнце кинжал, заточенный в своеобразный барьер. Она неуверенно подошла ближе, разглядывая его вблизи – и увидел едва заметные следы крови на самом кончике. — Только мы не знаем, что с ним делать, — Стелла подошла к ней со спины, так же, как и она, уставившись на предмет. — Мы нашли его, но не имеем ни малейшего представления, как и для чего применить. Этот кинжал помог Афине увидеть свет. Неизвестно, для какой цели он был сохранён. — Нам по-прежнему необходим Серый Кардинал, чтобы прояснить этот момент, — напряжённым тоном произнес Валтор. — И у нас совсем нет времени. Аравис ищет Линденель, и она обязательно её найдёт, если мы не поторопимся... — Но сначала нужно спрятать этот кинжал, — Аберфорт слабо улыбнулся и уже потянулся к священному предмету, как голос божества, подобный грому, останавливает его. — В этом нет надобности, — не терпящим возражения тоном говорит Валтор, а после переводит многозначительный взгляд на свою жену. — Блум. Фея пламени дракона понимает его без слов, как и Аберфорт. Старик отступает, потупив взгляд – его сочли недостойным. Стелла поджимает губы от резвости Валтора и ободряюще берёт мудреца за плечи, мягко ему улыбаясь. Тот отвечает ей такой же улыбкой, качнув головой и заверив, что всё хорошо. — Он тяжёлый, — Блум достигает предмета и наконец берёт долгожданный артефакт в руки, внимательным взором изучая его. — Я возьму его. Ризанд и Валтор подходят ближе, касаясь и осторожно разглядывая кинжал, изучая его и прикасаясь к лезвию. Стелла сделала шаг вперёд, намереваясь присоединиться к ним, как вдруг почувствовала резкий дискомфорт в области низа живота. Схватившись за выпуклый и довольно округлившийся живот, скрываемый многослойной одеждой, Стелла стиснула зубы до скрежета и сжала пальцами кожу через ткань, рвано выдохнув через нос. — Стелла, — рядом с ней вмиг оказался Эйб, взволнованно взяв её за локоть. — Всё хорошо? Где болит? Скажи мне, дитя. — Всё в порядке, — Стелла покачала головой и болезненно улыбнулась. Она выпрямилась, показывая, что дискомфорт уже отступил. — Малышка просто пинает. Видимо, она посчитала, что её маме легко живётся, — пошутила фея, в благодарности сжав предплечье старика. — Ты уверена, милая? — Аберфорт глянул на неё с неподдельным беспокойством. — Да, Эйб, — Стелла задышала через нос, но руку с живота не убрала. — Всё хорошо. Срок пока маленький, она не сегодня родится. — Этот ребенок полубог, милая, — Аберфорт покачал головой и улыбнулся, успокоившись. — Он выйдет тогда, когда захочет. Время не властно над ним. — Знаю, Эйб, — Стелла хихикнула, осторожно поглаживая низ живота размеренными круговыми движениями. — Но я надеюсь, что моя малышка не осчастливит нас, появившись в самом разгаре войны. Мы с нею договорились, что она выйдет на свет в мирное время, и моя хорошая девочка не ослушается маму. Они засмеялись, и Стелла благодарно сжала ладонь Эйба. Тот мягко ей улыбнулся, как дедушка своей внучке, и похлопала по её ладони, что накрывала его собственную. — Моя Фарги обожает Блум и считает её своей преемницей, — в какой-то момент произнёс Аберфорт, проникновенно и абсолютно искренне. — Но ты, Стелла, навсегда останешься моей любимицей. Стелла затаила дыхание. Эти слова Эйба, сказанные от всего сердца, пронзили её душу. Внутри словно распустились цветы, на губах Стеллы расцвела яркая, ослепительная улыбка, глаза загорелись как звёзды в ночном небосводе. Вместо того, чтобы сказать ему нечто прекрасное в ответ, она выступила вперёд и крепко обняла мудреца, заменив сотни бессвязных предложений. На глазах подступили слёзы, ибо гормоны делали её более эмоциональной и сентиментальной – Аберфорт, тепло рассмеявшись, прижал её к себе, как родную, озорную и милую внучку. Пещера содрогнулась, нежданно и неистово. Земля под ногами задрожала и затряслась, словно маленький ребёнок готовится зарыдать во весь голос. Сверху посыпались мелкие камушки, поднялась пыль, прозрачная настолько, что просвечивались яркие солнечные лучи. Воздух колючий и грязный, звуки льющейся воды на фоне затихли мгновенно. Вход в эту часть пещеры был закрыт из-за огромного камня угловатой формы, отколовшегося из каменистого потолка – оглушительный грохот заполнил всю пещеру, эхом звеня в ушах. Солнечные лучи начали блекнуть, это значило лишь одно – они могут оказаться в пещере. Божества даже глазом не моргнули, не вздрогнули, как феи и мудрец. Пещера рушилась стремительнее с каждой секундой, но они лишь переглянулись и ускорили этот процесс – артефакт и без того был уже получен. Даже взмах руки не потребовался – и каменистые стены обрушились на твердую почву, образовывая сочетание бурной пыли и гремящих грохотов. Половина пещеры осталась цела, а половина была разрушена Всадниками Апокалипсиса. Некогда являвшиеся опорой сокровенной пещеры, теперь превратились в груду бесполезных обломков разной формы, смешиваясь с водой пострадавшей реки и песком не оставшейся нетронутой тихой гавани. Ныне, оказавшись в открытом пространстве, они смогли увидеть виновных в небольшом землетрясении – это были их родная сестра и её неизменная приспешница. — Джастинда, — голос Валтора сухой и невозмутимый. — Братья, — она кивнула, плавно коснувшись ногами твёрдой земли. Морана позади нее стояла верной тенью, её чёрные бездонные глаза завораживающе мерцали. — Мы явились в это священное место за одной и той же целью, как жаль, что вы опередили меня... — она окинула внимательным взором полуразрушенную пещеру, пока он не зацепился за блеснувшее на солнечном свету лезвие священного кинжала. Лицо Джастинды озарилось как зажженный факел, яркая улыбка расцвела на ее губах, что её братья непременно заметили. — И не надейся, сестра, — ровным тоном произнёс Ризанд. — Иди своей дорогой. — Моя дорога привела меня к нему, — она кивнула в сторону кинжала, который Блум крепче сжала в руках. — И я достигну своей цели чего бы мне это не стоило. — Ты бросаешь нам вызов? — бровь Валтора насмешливо изогнулась. — Ты, слабая и павшая дрянь, имеешь в себе наглость решиться на противостояние, где мы берём количеством? — Не количество решающий двигатель в бою, братец, а качество, — нахально ухмыльнувшись, едко произносит Джастинда. — Тебе ли, ослабевшей женщине без реликса, заявлять о качестве? — усмехнулся Валтор, откровенно забавляясь. — Скажи это богу Войны и Раздора, павшему перед моим могуществом, — в самое поражение заявила Джастинда, ослепительно ухмыльнувшись. — Где ваш драгоценный брат, Всадники Апокалипсиса? На мгновение выражение их лиц изменилось, едва заметно дрогнуло. Джастинда заметила это, что прибавило ей решимости и ещё большей уверенности. Она скривила губы в хищной усмешке, глаза её пылали озорством и предвкушением. Даже Морана позади неё не сдержала удовлетворенную ухмылку. — Что ты с ним сделала? — ровным, невозмутимым тоном спросил Ризанд, хоть и его сестра знала и прекрасно чуяла беспокойство, заполнившее все его нутро. — Быть может, он слегка пострадал, — Джастинда как ни в чем не бывало пожала плечами, не скрывая своего наслаждения с волнения, вибрациями исходящего из её братьев. — Быть может, все таки не количество решающий фактор в бою. Иногда исход схватки может обернуться совершенно нежданно – подтверждение тому я, стоящая перед вами в добром здравии, и он, обугленный до неузнаваемости где-то во владениях собственного соперника, — она искренне, громко и весело рассмеялась. Не от шутки, а от откровенного абсурда происходящего. — Вы больше не те Всадники Апокалипсиса, которых я знала и пред которыми трепещала. Сомнительную компанию вы себе набрали – дряхлого старика, воровку чужой силы, — её взгляд остановился на Стелле и губы её в презрении скривились. — и замену моего Хроноса, — Блум вспыхнула от чужих громких слов, но хватка Валтора на собственной ладони остановила её от безрассудного поступка. Увидев это, Джастинда лишь сморщилась. — Я не приложу ума, зачем мы с нею церемонимся, брат, — Валтор задрожал от переполняющей его ярости, подпитываемой знанием того, что она навредила и причинила боль его брату. Огрон пал перед ней, но Валтор не собирался давать ей шанса одержать над ним хоть какое-то преимущество. — Лишние схватки нам ни к чему, — голосом разума послужил ему Ризанд. — Не она наша цель, больше нет. Артефакт у нас, это то, что имеет значение. Джастинда пытается нас спровоцировать, это тактика противника, понимающего, что силой он вражескую сторону взять не сможет. Сосредоточимся на поиске Серого Кардинала, это более важно, чем бездумные бои со слабой женщиной. — Мне кажется, она отвлекающий манёвр, — тихим, но чётким голосом произнесла Стелла. — Пока мы здесь тратим на неё время, Аравис всё ближе к нахождению местоположения Линденель. Мы попросту теряем ресурсы. — Моя фея права, брат, — кивнул Ризанд. Валтор неохотно сдался, сжав руки в кулаки и сжав челюсти до слышного скрежета. Воспользовавшись их минутным переговором, Морана, желая поразить и удовлетворить свою госпожу, без предупреждения вынимает свою палочку и одним выпадом сражает Блум. Кинжал с глухим звуком выпадает из её ладони, пропадая из поле зрения, упав и слившись с обломками. Джастинда, не ожидавшая резкого и внезапного нападения Мораны, не успела среагировать, как Валтор, услышавший крик своей жены, сбил мощной энергетической волной её с ног. Блум, ударившись головой об выступ камня, поднялась не сразу – лишь застонала от боли, хватаясь за часть тела. Прежде чем Ризанд обезоруживает Морану, чернокнижница успевает атаковать Аберфорта, заслонившего собой Стеллу, что и была изначальной целью Мораны. Старик отлетел на пару метров назад, его тело разбилось о угловатые камни. Стелла, крикнув его имя, бросилась к мудрецу, убедившись, что с Блум всё в порядке – та наконец сумела подняться на ноги несмотря на то, что по ее затылку текла струйка крови. Валтор одним ударом сражает Джастинду, и вместе со своей приспешницей они оказываются повержены в мгновенье ока. Триумфальной победы они, однако, не достигли. Словно из ниоткуда появился мощный энергетический шар, вонзившийся прямо в грудь Валтора. Это дало Джастинде время вырваться из его хватки – та взмыла в воздух и повторно атаковала на этот раз Ризанда. Блеснув подобно молнии, на помощь своей госпоже вовремя подоспела Вельмора – Валтор, разгневавшись, вознамерился одним ударом припечатать ее к земле, как его за руку отдернула Блум, не позволяя навредить подруге. Вельмора встала перед собой госпожой, между ним и ее братом, и приготовилась к схватке, с озлобленным взглядом оскалившись на Всадников Апокалипсиса. Блум, удерживающая Валтора от необдуманного поступка, совсем позабыла о кинжале, занятая сохранностью Флоры. — Хватит! Разгоревшуюся битву останавливает громогласный голос Морона. Он опускается прямо посреди противников, не позволяя им атаковать друг друга. По одну сторону к бою приготовилась Джастинда с Вельморой, защищающей ее спереди, и Мораной, делающей тоже самое сзади. По другую Блум препятствовала Валтору и Ризанду напасть на врагов, удерживая их обеих от нежеланных убийств. — Сейчас не время для выяснения отношений! — рявкнул он на братьев, что позволило Блум отпустить их без боязни что они попытаются продолжить начатое. — Для этого, я напоминаю, у нас был век. На данный момент у нас совсем другие приоритеты – найти Серого Кардинала и применение проклятому артефакту, а не ваши бесполезные бойни. У нас единый враг, а значит, и единая цель. Это отрезвило Валтора и Ризанда. Братья непонимающе взглянули на Морона, что появился словно спаситель с небес. — Это правда, — воскликнула Муза. — Джастинда покинула сторону Аравис и теперь действует независимо. А значит, поводов для разногласий нет! Мы должны быть на одной чертовой стороне! Тогда заговорила Вельмора, всё ещё в напряжении и готовая в любой момент вступить в бой. Она напоминала разьяренную львицу, она стояла уверенно, преданно и непоколебимо, защищая свою госпожу. — Взгляды моей госпожи и Леди Смерть не совпали, — объявила она громким тоном. — И мы были вынуждены покинуть её. Ныне мы считаемся её врагами, и за нами ведётся охота. Наша цель найти Серого Кардинала и положить конец её тирании. Наши приоритеты подверглись изменениям, и мы хотим того же, что и вы. «Того же, что и вы» это причинило боль Блум и Музе. Словно они были не на одной стороне, словно находились по разные углы баррикад. Вельмора слепо следовала за Джастиндой и по неизвестным причинам сохраняла ей преданность, открывая выражая свою позицию и поддерживая её идеологию. По взглядам Всадников Апокалипсиса они поняли, что те думают о том же, что и они – как мало времени потребовалось Флоре измениться и как быстро она превратилась в совершенно другого человека. — И ты поверил им, брат? — недоверчиво произносит Валтор. — Быть может, это их искусно продуманная западня? Ты думаешь, эта дрянь предаст собственную дочь? — Она никогда не была мне дочерью! — воскликнула Джастинда, воодушевшись. — Но я слишком поздно это поняла. Вы отобрали её у меня, изгнав, и она росла не имея меня в качестве образца матери рядом с собой. Это ваша вина, что я отреклась от собственного ребенка. Она отказалась от своей же матери! — Они не врут, брат, — вмешался Морон. — Мы должны действовать сообща чтобы одолеть общего врага. Отныне, нравится вам это или нет, мы заодно. Вместе. Как в прежние времена. Поддерживаем одну идею и придерживаемся одной страны. Пятеро Всадников Апокалипсиса против Леди Смерть. Ризанд задумался, ответил не сразу. Однако, Валтор был другого мнения. Сейчас дело касалось лишь божеств и братьев – Всадников Апокалипсиса. — Я вижу это, — Валтор сжал руки в кулаки. — Перед мною предстал мой враг с лицом моей некогда любимой сестры. Ты не представляешь, как сильно я тебя любил, Джастинда. Как все мы тебя любили! Но ты... Ты испортила эту божью связь. Это ты виновата в том, в каком состоянии мы сейчас оказались – ты отказалась от нашего братства, породила проклятую Леди Смерть, нарушила покой и порядок... — Ты сам сказал это – «братство»... А истина такова: я никогда не была частью этого «братства». Всегда были вы, братья, и всегда одна лишь я, не так ли? — Джастинда усмехнулась, глаза блестят от сорвавшейся с глубин боли. — Вот истинная причина того состояния, в котором мы оказались. Скажи, что ты жалеешь! Попроси у меня прощения, ну же... — её голос предательски дрогнул. Валтор не исполнил её просьбу. — Трус! Это я – жертва! Всегда в тени своих братьев, всегда на одну ступень ниже вас, превосходных и незаменимых! Ваши желания, ваши мечты... Ваши эгоистичные амбиции завладеть четырьмя простыми феями... А как же я? Разве я не имею права на похожее хотение? Вы судили меня за то, что я хотела любить и быть любимой. Познать радость материнства, как и прививала мне Афина! Добиться проклятого признания от вас, быть замеченной, важной, равной вам богиней... И вы выставили меня злом. Я совершала немало жестокости, но эта была та Джастинда, которую породили вы... Я не была такой. Я не родилась ею. Валтор на мгновение замешкался. Слова сестры, что она прокричала с отчётливой болью, засевшей глубоко внутри, нашли отголосок в его душе, молчавшей непозволительно долгое время. Чёрные глаза Джастинды наполнились слезами, и она вовсе не страшилась показаться уязвимой. — Тот, кого я назвала любовью всей своей вечности, мёртв, и я даже не знаю, любил ли он меня на самом деле, любил ли с такой силой, как я его. Мои братья видели во мне помеху, зло, второй сорт. Даже моя дочь отреклась от меня, отвернулась, словно я ничего не стою, словно всё то, что я делала ради нее, не имеет никакой ценности, лишено всякого значения. Вы отобрали у меня мой реликс, тот, который я заполучила заслуженно в достойной схватке – и вселили в какую-то фею, в какую-то очередную девку моего брата! Она не заслужила этот реликс, она не сделала ничего, чтобы носить его в себе! Вы лишили меня моей чести, гордости и могущества, отобрали мое право быть богиней, изгнали меня из моего собственного мира, который я создала своими руками совместно с вами, моими братьями, в чужой мир, совершенно обессиленную и уязвимую, выживать! Мою попытку воссоздать свое достоинство вы восприняли как вызов, мое желание доказать свою значимость вы объявили как начало войны! Все вы обошлись со мной, как с самым грязным смертным, но я богиня! — Джастинда кричит, и каждое её слово пропитано горечью, многолетней болью от несправедливости и предательства. Слеза скатилась по её щеке, когда её глаза начали выражать страшную пустоту, а голос понизился до шёпота, что пробрал до дрожи. — Так скажи же, милый брат, кто теперь истинный злодей?... Воцарилась гробовая тишина. Блум, Муза, Вельмора и Морана отступили, шагнув назад, чтобы дать пространства Всадникам Апокалипсиса решить вековую проблему, которую они продолжают с незапамятных времён. Морон, некогда любимейший из братьев Джастинды, глядел на неё с отчётливой болью в глазах – он услышал её. Он был за то, чтобы принять её обратно, изначально хотел, чтобы они воссоединились и остались вместе. Ризанд молчал, не зная, что ответить. Валтор запнулся, столь пылкая и обоснованная речь выбила его из колеи. Слова Джастинды пробудили в каждом из братьев древние незажившие раны, нашли отголосок из глубин осознания, а вид её слёз лишь усилил эффект. — Ты променяла нас на него, милая, — впервые за долгое время в голосе Ризанда нет ни капли злобы или обиды по отношению к ней. — Не всегда то, что выглядит как созидание, выглядит им, а то, как разрушение, является им. Хронос должен был быть хранителем пламени дракона, олицетворение добра и носитель света, но мы сразу увидели мрак в его душе, потайное зло в глубинах его разума. Мы, Всадники Апокалипсиса, есть хаос, но тогда мы хотели лишь одного – обезопасить тебя. И хоть наши методы были неординарными, а способы оставляли желать лучшего, мы старались. Проблемой всегда был он, Джастинда. Но ты отказалась слушать, вникнуть. Ты выбрала любовь к нему, и мы виноваты лишь в том, что осудили тебя за это. — Наказание, что вы применили, слишком жестокое, — краями губ прошептала Пятая Всадница Апокалипсиса. — Возможно, — согласно кивнул Морон, вмешавшись. — И ты, и мы облажались. Мы не сумели сохранить наши отношения, не смогли сберечь наше священное единение. В этом нет виновных, Джастинда, мы в равной степени виноваты. Но оглянись: наступила пора исправить наши ошибки. Нам дана ещё одна возможность, дан шанс! Мы должны начать заново, вернуться к началу. Стать теми, кем были раньше, обрести прежнее единство. Высший Творец этого желает! Быть может, в этом есть смысл? — У нас больше нет времени на вечные противостояния и недопонимания. Наш век на исходе, — Ризанд обратился и к Джастинде, и к Валтору, что по-прежнему прибывал в единстве. — И никто из нас не простит себе, если мы отправимся в небытие теми, кем являемся сейчас. Прислушайтесь к себе: чего вы хотите? Чего желаете? Мы должны вернуться друг другу, пробиться сквозь тьму к свету. Джастинда поджимает губы и вздрагивает – в её уязвимом выражении лица можно отчётливо прочитать желание согласиться, зарыть топор войны и воссоединиться с братьями. Валтор остался единственным, кто по-прежнему был в замешательстве. Морон и Ризанд глядели на него проникновенно, ожидая его решения – лидера. И тогда Валтор, выпрямившись и расправив плечи, взглянул прямо на Джастинду – пытливо, внимательно – и внезапно протянул к ней руку. — Я скучал по тебе, сестра, — сорвалось с его руб неожиданное признание. На губах Джастинды расцвела улыбка – не хищная, не плотоядная, а искренняя, впервые за долгое время чистая и по-настоящему яркая. Она, еле сдерживая слёзы, сжала протянутую ладонь брата и ахнула от этого ощущения. — Я тоже, — краями губ шепнула Джастинда. Не успели Морон и Ризанд воссоединиться с сестрой, как знакомые шаги обратили их внимание. Перед Всадниками Апокалипсиса предстало недостающее звено, их последний элемент – бог Войны и Раздора, здоровый, в благополучии и сохранности. Он не выглядел как поверженный или павший, по сжатым челюстям и пронзительному взгляду темных глаз можно было понять, что он видел сцену воссоединения братьев и сестры. На мгновение его внимание привлекла Вельмора – она, что смотрела на него неотрывно, поспешно отвела взгляд, закусив нижнюю губу и беря себя в руки. Взор Огрона на ней долго не задержался, он метнулся на Джастинду, что, затаив ненужное дыхание, ожидала его дальнейшие действия. — Брат, — предупредительно произнёс Морон, пытаясь воспрепятствовать предполагаемой атаке Огрона. Так думать он дал повод сам: руки сжаты в кулаки, челюсть напряжена, глаза зоркие и прищуренные. Огрон ничего не отвечает. Он медленными шагами подходит ближе, неспешно окидывая взглядом сначала братьев, а потом и сестру. Джастинда внимательно за ним наблюдала, готовая к каждому его неожиданному рывку. Внезапно Огрон вознёс руку к небу – и все приготовились к атаке, пока он, на всеобщее удивление, не прикоснулся к лицу Джастинды с трепетом и осторожностью. Словно изучая её в первый раз и заглядывая в бездонные глаза, он будто бы прочитал всё, что ему было нужно. — Добро пожаловать домой, сестра, — Огрон произнёс это негромко, глядя Джастинде прямо в глаза. — Рад, что ты нашла дорогу к нам. Чистое ликование и долгожданное счастье – Всадники Апокалипсиса словно были вместе, едины и полноценны. Вековое событие, что изначально не имело возможности существовать – но теперь они воссоединились и вместе были непобедимы, образовывая прежний союз могущества и господства. Пятнадцатью минутами ранее Стелла, убедившись, что с Блум всё в порядке, ринулась к Аберфорту, что отлетел на пару метров назад. Позади неё разворачивалась целая битва – Морана рьяно атаковала, или, по крайней мере, пыталась, пока не была взята под контроль самой Смертью. Джастинда и Валтор вели собственную борьбу, и пока преимущество держалось стороны Первого Всадника Апокалипсиса. Стеллу эта битва не волновала. Единственное, что её беспокоило, это раненый Аберфорт, укрывший её своим телом. Глаза Аберфорта были закрыты, грудь слабо поднимается и опускается. Стелла аккуратно переложила его на спину из лежащего положения и услышала хруст, заставивший её сердце замереть. Лицо старика даже сквозь бессознательное состояние сморщилось, казалось бы, от болезненных физических ощущений, но фея этого не увидела. Руки Стеллы задрожали, когда она приблизила голову к его груди. Биение сердца она не слышала из-за собственных судорожных всхлипов – не было понятно, было его или нет. Тогда Стелла приблизила пальцы к его шее и в тот же миг отдернула, вовремя вспомнив о том хрусте – а если его шея сломана? Или позвоночник? Стелла, шмыгнув носом, не рискнула дотронуться до его шеи и взяла за руку, чтобы нащупать пульс. Пульс был. Он был жив. С губ Стеллы сорвался облегченный выдох, когда её взгляд зацепился за порвавшийся рукав мудреца. Обнажился небольшой участок кожи и повиднелось нечто черное, напоминающее рисунок. Стелла нахмурилась. Она замешкалась, а после, когда любопытство взяло вверх, она бесцеременно разорвала порванную ткань окончательно, обнажив его предплечье целиком. Увиденное выбило из груди Стеллы весь воздух. На нее мгновенно нахлынули воспоминания – испуганная Гриффин, словно не в своем уме, перед своей жестокой смертью. Стелла вздрогнула, когда вновь услышала слова, произнесенные её голосом: — Но я знаю то, что на левом предплечье Серого Кардинала есть метка в виде козла с пробитой копьём головой. Замечали, что ни у кого в лагере никакая часть тела, кроме кистей рук и шеи, не обнажена? Изображение уродливого, как показалось фее, козла, с двумя длинными рогами и бородкой, с пробитой кривым копьём головой и черными кругами вместо глаз. Стелла моментально сопоставила свои руки с руками Эйба, поняв, что изображение расположено на левом предплечье старика. Метка выглядела так, словно её тщательно скребали, будто бы пытаясь уничтожить. Рука Эйба, которую держали ладони Стеллы, упала на небольшой камень. Тело Стеллы задрожало, когда она отшатнулась от мага в потрясении и замешательстве. В голове крутилась лишь одна навязчивая мысль: «Аберфорт – Серый Кардинал». Стелла вспомнила, как недавно Аберфорт сказал ей, что Серый Кардинал это Фарагонда, и фея чуть было не поверила ему. Он отчаянно пытался убедить её в том, что тот, кого они искали, это Фарагонда. Стелла судорожно выдохнула – Аберфорт пытался подставить собственную любимую, что сейчас билась на поле боя за их мир. Он был готов пожертвовать своей возлюбленной, чтобы отвести от себя подозрения, чтобы остаться в тени и скрыть свою личность. Он умело прятал свою сущность, что Стелла никогда бы не догадалась, что таинственный Серый Кардинал это старый добрый Аберфорт. Это ведь был Эйб! Добродушный, милосердный, мудрый Эйб! Тот, кто относился к ней, как к внучке. Тот, кто проявлял к ней любовь и заботу. Тот, кто учил солдатов и всячески им помогал с тренировками и улучшениями своих сил. Тот, кто всегда умел давать дельный совет, утешить и успокоить, стать опорой, надежным плечом и голосом разума. Стелла считала и по-прежнему считает, что Серый Кардинал – зло. Зная, как победить главного врага, он молчал и тем самым поддерживал её позицию, безмолвно наблюдая за страданиями миллионы существ и смертями тысячи людей. Он оставался в тени, тая в себе огромные знания, и ничего не предпринимал, занимая роль молчаливого зрителя. Стелла лишь отказывалась верить в то, что старый добрый Эйб – бессердечный и жестокий Серый Кардинал. Она не могла сопоставить эти роли, представить Эйба в облике кровожадного наблюдателя. Теперь, когда она открыла страшную правду, она не знала, как с ней смириться. Стелла услышала голос Флоры, а спустя пару минут и Музы, но, прибывая в шоке, совсем не обратила на это внимание. Она дрожащими пальцами прикоснулась к груди Аберфорта, не зная, что делать ещё – и начала молить. О великая сила реликса – если ты слышишь меня, то помоги этому созданию вновь обрести дыхание... Стелла не знала, что говорила, о чем просила и умоляла, не разбирала слова, лишь шептала то, что первое попадается на ум. Её слова исходили из сердца и искали путь к реликсу, она молила и плакала, крепче вжимая свои ладони в грудь Эйба. Если он умрёт, то мы так и не узнаем, как остановить воцарившееся зло... Если ты понимаешь меня, если у тебя есть душа, о сила реликса, помоги же мне, не оставляй нас без надежды и спаси то, что нам удалось сохранить... Слова продолжали срываться с её губ тихой молитвой, смешиваясь с судорожными выдохами. Слёзы текут по её щекам, живот колит и изнывает, прежний дискомфорт возвращается. Внезапно она ощутила прилив тепла в районе груди, ближе к сердцу, и рвано вздохнула, понимая, что делает всё правильно. Пожалуйста, прошу тебя, умоляю – всели в него жизнь, не дай ему умереть и забрать с собой великую тайну... Прилив тепла усиливается с каждым её словом, руки феи задрожали от мощного потока энергии, что переполняет её тело, каждую клеточку и каждый орган. Стелла не приказывает, как делала это Джастинда, она просит, находя баланс с реликсом и обретая с ним связь. Она чувствует, как всемогущая сила насыщает её физическую оболочку и душу, переливаясь через край и врываясь наружу – тихая мольба нашла отклик. Свет льется из её тела, недостаточно яркий, чтобы привлечь внимание. Свет окружает Эйба, окутывает его, наполняет, вселяется, и уже через мгновение исчезает в чужом теле. Стеллу трясет, боль нарастает с каждой секундой – фея терпит, сцепив зубы. Слышится хруст, грудь поднимается и опускается уже энергичнее – реликс исцеляет физические повреждения и дарует ему новое дыхание. И когда Аберфорт в какой-то момент распахивает глаза, дрожь покидает тело Стеллы – и наступает тишина, а время, казалось бы, останавливается. О благодарю тебя, великая сила реликса, за то что услышала мой зов, откликнулась на мою просьбу и не оставила меня с этим мраком наедине... Стелла облегченно вздыхает, и, прижав руку к груди, слабо улыбается, чувствуя, как бешено колотится её сердце. — Стелла, милая, — Аберфорт глядит на неё рассеянно, непонимающе. — Ты в... в порядке? Ты... Ты спасла меня? Стелла молчит, её нижняя губа дрожит. Он тянет к ней руку, но она отшатывается, как от огня, не желая больше не иметь с ним никакого дела. Аберфорт с недоумением хмурится, пока не понимает, что рука, которой он к ней потянулся, обнажена до локтя – его метка выставлена на всеобщее обозрение. Он замирает, а после переводит изумлённый взгляд на фею, понимая, что она все знает. Что она обо всем догадалась – это было понятно потому, как она смотрела на него как на предателя. Аберфорт тяжело сглатывает, прикрывает глаза и глубоко вздыхает. Голос его дрогнул, хриплый и сиплый: — Что ж... Думаю, больше правду скрывать не получится. Стелла закрывает рот рукой, вероятно, чтобы заглушить всхлипы. Аберфорт спас её от физических повреждений, прикрыв своей спиной. Фактически спас жизнь. И как теперь поверить в то, что он Серый Кардинал, зло во плоти? Сторонник Леди Смерть? На самом деле он враг, всегда действовавший на другую сторону. Крыса, которая слишком долго притворялась другом. Волк с маской овцы, что обвёл их вокруг пальца. — Да, — глухо ответила Стелла. — Вы сами пойдёте, Аберфорт, или вас потащить силой? Стелла ненавидела часть себя, что сказала эти слова. Аберфорт долго глядел ей в лицо и покачал головой, его губы тронула печальная усмешка. — Справедливо. Стелла наблюдала, как он пытается подняться на ноги. Без трости двигаться ему было тяжело, и несмотря на исцеление реликса, каждое движение давалось ему с трудом. Стелла быстро встала, прижав ладонь к животу, и с лживым равнодушием наблюдала за тем, как он с многочисленными усилиями поднялся сначала на колени, а потом и на ступни. Эйб, не глядя на нее, побрел вперёд, а Стелла двинулась за ним, пытаясь на ходу привести себя в порядок. Ризанд первым заметил состояние своей феи. Первым покинув импровизированный круг воссоединения, он в мгновенье ока оказался рядом со своей женой. Её заплаканные глаза и опечаленный взгляд сказали всё сами за себя – и Ризанд мгновенно прижал её к своей груди, крепко и успокаивающе. Стелла обняла его обеими руками, утешаясь родным запахом. Ризанд мягко отстранился первым, взял её лицо в свои ладони и, стерев мокрые дорожки с щек, ласково спросил: — Что случилось, свет мой? Расскажи мне. Стелла больше не плакала. Она прижалась щекой к ладони Ризанда, словно истосковавшийся по ласке котенок, и, наслаждаясь этим прикосновениям, кивнула подбородком на Аберфорта. Её голос, словно и вовсе ей не принадлежащий, дрогнул, когда она произнесла: — Аберфорт и есть тот, кого мы искали, — ком подкатил к горлу, вязкий и отвратительный. — Он – Серый Кардинал. Десятки поражённых взглядов устремились в его сторону. Блум и Муза с потрясением переглянулись, Вельмора от удивления потеряла дар речи, даже Морана прибывала в глубоком шоке. Их глаза округлились и расширились, нижняя челюсть чуть ли не сравнялась с землёй. Всадники Апокалипсиса не выглядели до безумия удивлёнными, их охватило лишь лёгкое замешательство и небольшой конфуз. Эйб то ли от стыда, то ли от страха опустил голову. Он не дрогнул, когда к нему приблизился Огрон, бог Войны и Раздора. Он безмолвно оглядывал его лицо, а после, буквально одно мгновение спустя, безжалостно пнул его ногой по правому колену. Аберфорт упал с негромким болезненным стоном, дернувшуюся от этого действия Стеллу за обе локтя удержал Ризанд и мягко покачал головой, не позволяя ей приблизиться к нему. Вельмора спокойно наблюдала за действием своего возлюбленного, хоть и внутри у неё разворачивалась целая битва – как же она по нему скучала. — Нашёлся животное, — прорычал Огрон сквозь стиснутые зубы. — Тебя сначала разговорить или замучить, что ты хочешь в первую очередь, жалкое существо? Говори. Говори, я сказал! — громогласным голосом прокричал он и влепил ему невообразимой силы пощечину. Муза позади него испуганно вскрикнула, Блум вздрогнула, а Стелла спрятала покрасневшее лицо в груди прижавшего ее сильнее Ризанда, не вынося мучений Эйба. Вельмора дернулась, даже Морана затрепетала от вселяющего ужас тона голоса Второго Всадника Апокалипсиса. Джастинда была единственной, что не отреагировала. Аберфорт в свое время помог ей, выходил, но она ничего не ощутила, смотря на его страдание – разве что, слабый проблеск жалости. — Брат! — прервал его Морон. — Этим мы ничего не добьёмся. Сначала пусть он скажет, а потом ты вдоволь развлечешься с ним. Аберфорт вновь застонал от боли, когда Огрон рывком поднял его на колени. Его рот наполнился кровью, по щекам побежали слёзы. Огрон еле удержался от повторного избиения – ему безумно хотелось наказать его за то, что тот столь долгое время обводил их вокруг пальца. — Посмел играть с нами, с самими Всадниками Апокалипсиса, ничтожество, — прошипел Огрон, подавляя в себе желание сравнять его с землёй. — Если ты не расскажешь нам всё то, что чудом узнал, то ты пожалеешь, что по-прежнему дышишь. Единая ложь, что сорвется с твоего гнилого языка, и ты вечность будешь знать одни лишь страдания, это я могу тебе пообещать, жалкое творение Дракона. А теперь говори – у меня не железное терпение. Аберфорт закашлял, выплюнул на твёрдую почву сгустки крови и захрипел. Все взгляды устремлены на него, Всадники Апокалипсиса стояли над его душой, готовые покарать его в любой момент. Некому помочь, некому спасти. Он бросил беспомощный взор на Стеллу, повернувшись, но Ризанд укрыл её своей рукой, не позволяя их взглядам встретиться. — Смотри на меня, а не на нее! — встряхнул его Огрон, снова вырвав из его груди болезненный стон. — Говори, подлое создание! — Начни с самого начала, — спокойно, но не без раздражения, произнёс Валтор. — Или Огрон не воздержится и организует тебе траурную церемонию. Аберфорт перевел взгляд, полный ужаса и страха, на Второго Всадника Апокалипсиса, на самого жестокого и беспощадного среди них, чье выражение лица говорило, что его брат толкует абсолютную истину. Аберфорт знал, что когда-то наступит этот момент. Он не мог скрывать правду от божеств, особенно от божеств, вечно. Он готовился к этому мигу, ненавидел свое бремя Серого Кардинала, но ничего другого поделать не мог. Вздохнув, мудрец пытался заговорить ровным тоном голоса: — Не было тайной то, что это изначально проблема отношений отца и сына, брата и брата, — все его внимательно слушают, вникая в каждое слово. — Старший принц Домино Орител был воплощением безупречного сына. На фоне его младший брат, принц Хронос, казался запасным, неидеальным дополнением. Все, что он делал, и что пытался делать не могло сравниться с тем, что совершал его брат. В глазах родителей именно Орител был достойным совершенством, и Хронос самого детства рос озлобленным на весь мир ребенком. Услышав об отце, Блум вздрогнула. Именно она была тем, кто убил Хроноса. А при упоминании Хроноса, Джастинда попыталась сохранить невозмутимое выражение лица – она по-прежнему лелеяла к нему чувства. — Король Домино вызвал меня, посчитав мудрым настолько, чтобы обучать его сына добродетели и мужественности. Он был хранителем пламени дракона, и в мои обязанности входило научить его правильно распоряжаться собственными силами. Действовать не только умом, но и сердцем. Я мгновенно привязался к этому мальчику. Он вызвал во мне вихрь эмоций: потерянный, лишенный родительских любви и признания, нуждающийся в ласке. Я прижал его к себе и мгновенно полюбил сначала как родного брата, а потом и сына. Ох, как я любил его, как я любил! Он нуждался во мне. Он тянулся ко мне. Я утешал его после ссор с отцом, я успокаивал его после споров с матерью, я убаюкивал его после стычек с братом. Я заменил этому мальчику отца, стал взрослой фигурой, на которую он равнялся. Но даже я не смог справиться с мраком в его душе. Я не сумел, я опоздал – тьма соединилась с его душой, сцепилась с сердцем. Чтобы я не делал, я больше не мог изменить того, кем он стал. Никто бы не смог. Но я не переставал его любить. Для меня он был сыном, собственным ребенком, каким бы он не был – родители принимают своих детей любыми. Он ненадолго замолчал, словно предался воспоминаниям. А после продолжил уже более тише, собравшись с мыслями: — Одной прекрасной весной принц Орител полюбил. Я помню эту девочку: дочка овдовевшей герцогини. Милая, невинная и наивная девчушка, которой едва исполнилось шестнадцать. Её звали Эйлин. Леди Эйлин, — он мягко улыбнулся, вероятно, вспомнив ту самую девушку. У Блум перехватило дыхание: неужели отец любил кого-то, кто был не её матерью? — Хронос поделился со мной, что не может наблюдать за счастьем Оритела. По его мнению, Орител отнял у него признание и родительскую любовь, поэтому он вознамерился отобрать у него его любовь и опозорить на весь двор. Он соблазнил невинную Эйлин, обрюхатил её, настроил против собственных жениха и матушки. Опозоренная герцогиня скрылась со двора, забрала дочь и поселилась на другом конце Домино. В ночь, когда бушевали бури, у Эйлин родилась дочь. Сама Эйлин, юная и хрупкая, роды не пережила. Девочка родилась недоношенной и слабой, но герцогиня и её служанки выходили её. Хронос так и не узнал о местоположении дочери, его отец, покойный король, скрывал герцогиню и юную принцессу от позора. Он доверил мне эту тайну, я был именно тем, кто от имени короля заботился о них. Отчасти, эта обязанность досталась мне, так как именно я отвечал за действия Хроноса. Я ничего не слышал о её дальнейшей жизни, но знаю только то, что после смерти герцогини она вышла замуж и предположительно живёт спокойной семейной жизнью, не догадываясь о своем происхождении. Даже Хронос ушёл, не узнав о том, что у него был внебрачный ребенок. Об тайне знали лишь я, покойные король и королева Домино, и сама герцогиня. Блум пошатнулась, она слушала рассказ Аберфорта затаив дыхание. Не зная, как реагировать и что думать, она прижала ладонь ко рту, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — Поздравляю, принцесса Домино, — Эйб посмотрел прямо на неё. — У вас обнаружился ещё один родственник. Ещё одна сестра. Блум не выдержала и всхлипнула. В возрасте шестнадцати лет она узнала, что у неё есть биологические родители и старшая сестра. Дальше она узнала что у неё есть дядя и кузина. Теперь для нее открылась правда о наличии ещё одной кузины. Блум качает головой, дыхание сбилось – есть ли конец и край её потерянным родственникам? — Я был информатором, когда меня в первый раз привели в лагерь. Долгое время я скрывался и странствовал как раз из-за того, что являлся Серым Кардиналом. Потом я руководил самим лагерем, иногда через Фарагонду. Я пытался обернуть всё так, чтобы виновной посчитали Гриффин, но она узнала непозволительно много и не смогла сдержать язык за зубами, из-за чего мне пришлось... «убить ее» Стелла в ужасе распахнула глаза, Муза и Блум ошарашенно переглядываются. Даже Джастинда прибывала в глубоком потрясении – не каждый день узнаешь о том, что у твоего возлюбленного оказывается все это время была внебрачная дочь. — Хронос умолял меня защитить его и не делать ничего, что навредило бы Аравис. Хронос до безумия любил свою дочь и молил меня обезопасить её. И я... любил своего сына, своего Хроноса настолько, что не мог нарушить клятву, данную ему. Если бы я изначально обо всем поведал, его дочь, его наследие бы умерло. И я не мог допустить того, чтобы частичке Хроноса навредили... Именно поэтому я молчал. Потому что, я любил Хроноса так, как не любил никто. Я дал то, что он заслуживал – признание и уважение. Но теперь... Я больше не могу нести это бремя. И я знаю, что мой сын простит меня, где бы он не был – я сделал все, что мог, я исполнил его волю так, как позволяли на то мои силы. Всадники Апокалипсиса переглянулись и достигли озарения – они принесут в жертву дочь Хроноса, хранителя пламени дракона. Она его кровь, часть Династии, она должна была подойти. Пятеро Всадников Апокалипсиса, что теперь снова вместе, сделают свой ход.