3 часа до Рождества

Гермиона всегда приезжала сюда в Рождество. Ряды низких гранитных плит шли строгими линиями, испещрённые именами павших во Второй магической войне. Сотни имён, навсегда вплавленных в холодную, как декабрьская ночь, гладь. Здесь не было пафосных статуй, хитроумных архитектурных композиций или напыщенной патетики — мемориал, укрывшийся неподалёку от кромки Запретного леса, был воплощением тихой, почти интимной скорби. Он существовал не для того, чтобы впечатлять, а чтобы бережно хранить память тех, чьи судьбы были оборваны слишком рано. В этом году у Гермионы впервые не оказалось никаких планов на праздник — это был первый канун Рождества после расставания с Рональдом. Она не могла поехать в Нору, как бы Молли ни убеждала, что Грейнджер всё равно остаётся частью семьи. Ей просто хотелось — впервые за долгие годы — остаться одной. Дома её ждали плед, бутылка терпкого вина, хорошая книга, давно пылившаяся на прикроватной тумбочке, и шоколадные маффины по рецепту матери. Ни шумного ужина в тесноватой, но тёплой гостиной Уизли, ни индейки с хрустящей корочкой, ни наряженной ёлки у камина — Гермиона хотела тишины. И Мемориал был прекрасным для этого местом. Крупные снежинки медленно опускались на камень, на её волосы, на плечи, таяли на тёплой коже щёк, оставляя за собой эфемерные прикосновения. Воздух был таким морозным, что ресницы мгновенно покрывались инеем, пока Грейнджер небольшими шагами двигалась между плитами. Ладонь скользила по холодному камню, смахивая снег и ощущая имена на кончиках пальцев. Это была совершенная в своём изяществе магия. Коснись плиты, и она становится чуть теплее, излучая серебристое сияние. Назови имя вслух, и над плитой вспыхнет еле заметная искра, как от рождественской свечи. Колин Криви. Лаванда Браун. Северус Снейп. Нимфадора Тонкс и Ремус Люпин. Фред Уизли. Гермиона произносила имена шёпотом, наблюдая за тем, как крошечные вспышки света озаряли пространство, отражаясь в отполированном граните, словно крошечные звёзды падали в Чёрное озеро и тонули в его тёмной глубине. Боль потери уже не разрывала лёгкие, не выжигала изнутри, но всё ещё присутствовала — фантомная, как потерянная конечность, которой уже нет, но она пульсирует, зудит и требует внимания. Прошло пять лет. Пять долгих, скомканных лет, а Гермиона всё ещё не чувствовала себя частью обычной жизни. Словно она сама была той самой оторванной конечностью, пришитой обратно хирургом-недоучкой. Работа в Министерстве не приносила удовлетворения, отношения с Роном рассыпались, восстановить доверие родителей после обретения ими утерянных воспоминаний оказалось почти невозможно — всё это давило тяжким грузом вины. Как будто Грейнджер так привыкла к войне и вечному бегству, что забыла, а как это — жить. Приходя сюда каждый декабрь, Гермиона каждый раз любовалась тёмными орхидеями, оставленными кем-то на плитах. Их лепестки, бархатистые, насыщенные до черноты, лежали на снегу как сгустки густой, вязкой магии, будто сама тьма проросла сквозь белоснежный покров. Это была мрачная, но совершенно завораживающая красота. Но сегодня орхидей не было. Грейнджер сама нарушила привычный ритуал, посетив Мемориал раньше обычного, но пустое место резануло странным, почти разочарованным ощущением. Гермиона взмахнула палочкой, и в руках тут же возникли белые анемоны — тонкие, хрупкие, будто сотканные из первого инея. Она раскладывала по два цветка на каждую плиту, осторожно, как символ скромной, но упрямой надежды — маленькие островки света в бесконечном море зимы. А снег тем временем всё падал и падал мягкими потоками. Он ложился на пальто толстыми хрупкими слоями, путался в каштановых прядях. Гермиона вскинула голову к небу, закрыла глаза и позволила себе раствориться в этом серебристом безмолвии. Она вдыхала морозный воздух так глубоко, впуская в себя всю эту острую прозрачность, а вместе с ней — боль, которая жила в груди давно и упрямо. Позволила ей наполнить собой ребра, расправиться, стать ощутимой, настоящей, а затем выдохнула — длинно, медленно, как будто этим тёплым выдохом можно было наконец отпустить то, что долго держало за горло. Нарушивший тишину хруст снега где-то сбоку заставил её глаза распахнуться. Пальцы сами собой сомкнулись на древке палочки в кармане, мышцы привычно напряглись, и волшебница резко развернулась, тут же встречаясь взглядом с тем, кого она меньше всего ожидала увидеть здесь сегодня. — Это всего лишь я, Грейнджер, — голос прозвучал низко, спокойно, почти насмешливо. Драко Малфой стоял в нескольких шагах и чуть приподнял уголок губ, взглядом скользнув по её карману. — Можешь расслабиться. Она не сразу смогла заставить себя ответить. Слова будто застряли в горле, и вовсе не от холода — просто её взгляд приковали цветы. В руках Малфоя лежал плотный, тяжелый букет тёмных орхидей — тех самых, к которым она привыкла за все эти годы. Он присел к плитам, и методично, почти раздражающе грациозно — как будто каждое движение у него было отрепетировано перед зеркалом — стал раскладывать цветы рядом с её хрупкими анемонами. Свет и тьма. Хрупкость и сила. Простота и элегантность. Два совершенно разных цветка, но скоро они оба окажутся полностью погребены под усиливающимся снегопадом. — Так это был ты, — первой нарушила молчание Гермиона, кивая на орхидеи. — Десять очков Гриффиндору за догадливость, — Малфой выпрямился, стряхнул с перчаток снежную пыль и бросил на волшебницу быстрый, оценивающий взгляд. Гермиона фыркнула, скрестив руки на груди, но предпочла не поддаваться на его провокации. По крайней мере, пока. — А где Вислый и Шрамоголовый? — произнёс он, спрятав руки в карманы пальто. — Ищут новые приключения на свои задницы? — Серьёзно, Малфой? За столько лет мог бы выдумать и что-то пооригинальнее. — Не было мотивации, — он едва заметно пожал плечами. — Да и вдохновения. Гермиона пять лет не слышала ничего о Драко Малфое. Он исчез сразу после войны. Ходили слухи, что он спешно покинул Англию и поселился в семейном поместье во Франции. А ещё люди судачили о том, что семья выкупила его свободу за баснословные деньги. Но Грейнджер не привыкла верить слухам — она знала, что на слушаниях в Визенгамоте Драко оправдали, как и Нарциссу, а вот Люциуса отправили пожизненно в Азкабан, где он вскоре погиб. В целом, если Драко и правда сбежал, она понимала — сама нередко задумывалась об этом, и в последнее время особенно часто. Но как бы то ни было, каждый год Малфой возвращался сюда в канун Рождества, чтобы оставить орхидеи. И этот факт всколыхнул внутри какое-то новое чувство, которое Гермиона пока не могла распознать. Снег, тем временем, усилился, теперь падая уже не мягкими росчерками, а плотными, тяжёлыми хлопьями, которые ложились на волосы и плечи так быстро, что их приходилось смахивать каждые несколько секунд. Снежная пелена начала глушить звуки и, казалось, мир вокруг стал толще, плотнее, как будто кто-то набрасывал на них слой за слоем ватное белое одеяло. — Ну так что, Грейнджер? Как будто ты сама не знаешь, что без тебя они ни на что не способны. Гермиона чуть нахмурилась. — Если это попытка уколоть меня, стоит потренироваться. После всего, что мы пережили, такими словами сложно зацепить. — Это не была попытка, — спокойно ответил он. — Это просто факт. Она уже готова была парировать, но ледяной порыв ветра ударил в лицо так резко, что глаза защипало, и Гермиона прикрыла их рукой. — Похоже, погода намекает, что нам пора расходиться, — выкрикнула гриффиндорка. Малфой обернулся, и ветер тут же подхватил края его классического, скроенного по фигуре, пальто, хлопнув тканью, как парусом. — Боюсь, нам стоило подумать об этом минут десять назад. Снегопад резко усилился — хлопья уже не падали, а летели горизонтально, над землёй поднимались вихревые волны снега, а ледяной воздух гудел в ушах. — Отлично, — пробормотала она, поправляя шарф. — Просто великолепно. Стоило мне выйти из дома — и сама стихия решает проверить моё терпение. — Или моё, — Малфой шагнул ближе, щурясь сквозь белую пелену. — Здесь опасно оставаться. Видимость нулевая. Если сейчас попытаемся аппарировать… — …можем расщепиться, — закончила она. — Или просто не сможем прорваться сквозь защиту вокруг территории Мемориала. Я знаю. Они стояли почти вплотную, потому что иначе ветер глушил слова. — Так, — Гермиона подняла руку, прикрывая лицо. — Нужно найти укрытие, пока нас не занесло снегом. Метель взвыла так резко, будто кто-то сорвал с неба последнюю невидимую заслонку. Небольшой порыв, ещё один — и уже невозможно было понять, где грань между воздухом и снегом, где заканчивается тропа и начинается пустота. Ледяные иглы били в лицо, забирались под шарф, цеплялись за ресницы, и Гермиона на секунду прикрыла глаза, чувствуя, как мороз обжигает кожу. — Грейнджер, сюда, — голос Драко раздался справа, глухой, почти растворившийся в ревущем белоснежном хаосе. Его ладонь легла ей на локоть — не уверенно, но твёрдо, будто он сам не до конца понимал, зачем удерживает её в этой снежной слепоте, но не собирался отпускать. Они шагали вслепую, продираясь сквозь плотную стену снега, который за считанные минуты превратился из мягкого зимнего кружевного танца в хищную лавину. Мантии и пальто промокли, ветер рвал полы одежды, будто хотел содрать их с места и унести обратно к Мемориалу. И вдруг впереди показалось тёмное пятно. Сначала — размазанное, зыбкое, словно мираж, сотканный из метели. Затем — более отчётливое очертание крыши, кривой линии стены, тени дверного проёма. — Ты это видишь? — Гермиона перекричала ветер, но её голос тут же провалился в вой стихии. Драко кивнул, щурясь, словно боялся моргнуть и потерять это странное укрытие. Они подошли ближе. Небольшая хижина — перекособоченная, будто сколоченная наспех из того, что попалось под руку. Доски неровные, тёмные, как пережившие много зим. Никаких следов — ни тропинки, ни снега на крыше, словно она возникла прямо сейчас, вытолкнутая из глубины леса чьей-то волей или чьей-то отчаянной нуждой. Гермиона подняла руку, готовясь коснуться двери, и в этот момент на шероховатой древесине что-то вспыхнуло золотистым свечением. Буквы выступили из ниоткуда, складываясь в строку, пульсирующую живым светом: Каждому, кто ищет — будет даровано убежище. Они переглянулись и замерли в нерешительности. Этой хижины точно не было здесь этим утром. Как и в прошлом году. Как и все предыдущие пять лет. Но новый порыв ветра врезался в них так яростно, будто толкал к двери. Драко вздохнул, и его рука легла на ручку. Дверь поддалась легко, почти облегчённо, словно давно ждала именно их. За порогом лежала кромешная тьма — плотная, глухая, обволакивающая, как завеса неизвестности. Они шагнули внутрь, и хижина закрылась за ними с мягким щелчком, будто ставила точку в первой главе этой снежной истории.