Рождество

Первый поцелуй был робким, предельно нежным, сдержанным, словно оставлял шанс списать всё на алкоголь, магию момента, чтобы рассмеяться и сделать вид, что ничего не произошло. Второй же поцелуй стёр все границы. Это был прыжок в пропасть без страховки. Это было свободное падение с отвесной высоты. Рука Драко вцепилась в шею девушки, пальцы вплелись в волосы, притягивая её ближе. Её губы разомкнулись под его натиском, и вкус его — чуть мятный, с терпким оттенком вина — стал для неё новым наркотиком, в котором она теперь жадно нуждалась. Гермиона ответила ему с такой же яростью, руки взметнулись, чтобы вцепиться в дорогую ткань его пиджака. Воздух вокруг них сгустился, стал сладким и тяжелым. Его поцелуи сместились — к уголку ее рта, к линии челюсти, к пульсирующей точке под мочкой уха. — Грейнджер… — прошептал он в тонкую кожу возле ключицы, и её имя в его устах звучало как самое тёмное и самое желанное заклинание. Оно звучало как грех, облачённый в буквы. Руки слизеринца скользнули с шеи Гермионы на плечи, большие пальцы провели по ключицам, ощущая под собой тонкие косточки. Пиджак с его плеч соскользнул легко, будто сам стремился освободить путь. Он отшвырнул его в сторону, не отрывая губ от её горла. Его пальцы нашли молнию на ее платье. Металл зашипел, расходясь по позвоночнику медленно, обнажая сантиметр за сантиметром новую кожу, которую он тут же отмечал поцелуями. Шорох ткани, спадающей с девичьих плеч на ковер, прозвучал почти оглушительно. Драко откинулся, чтобы увидеть Гермиону, и дыхание перехватило у него в груди. Огонь лизал её тело, золотил верхушки грудей, обтянутых кружевом бюстгальтера, подчеркивал линию талии. Она была не просто красивой. Она была ошеломляюще прекрасной. Руки волшебницы дрожали, когда она потянулась к его рубашке. Пуговицы поддавались неохотно. Первая, вторая… С каждой обнажался новый участок бледной, испещрённой историей кожи. Когда последняя расстегнулась, она развела полы в стороны, и воздух рвано вырвался из её легких. Шрамы. Белые и розовые линии, словно паутина былых битв, украшали его торс. Не символы гордости, а отметины боли, которую он выбрал и которую перенес. Её пальцы, легкие как перо, повторили их контуры, и Малфой вздрогнул, но не от боли, а от невыносимой нежности этого жеста. Она наклонилась и прижалась губами к самому длинному шраму, идущему через ребра, и с его губ сорвался первый стон, тут же отозвавшийся горячей волной вожделения в теле Грейнджер. Драко больше не мог терпеть. Одним движением он сбросил рубашку, а его руки устремились к застежке её бюстгальтера. — Святой Мерлин… — на этот раз это был полный крах, обвал всех его защит. Рот Драко жадно приник к её груди. Он не просто целовал, он вкушал, ласкал языком, покусывал, пока она не вскрикнула, впиваясь пальцами в его пепельные волосы, прижимая ближе. Волны жара растекались от каждого прикосновения его губ и языка прямо в низ живота, заставляя её извиваться на шерстяном ковре. Его ладонь скользнула по бедру девушки, подхватила подол платья, задержалась на шёлке колготок. Послышался резкий звук рвущейся ткани — он не стал церемониться, срывая последние преграды. Его горячие пальцы проникли под кружево, и Гермиона резко выгнулась, подавшись навстречу его прикосновению. Он умело, с интуицией, отточенной годами опыта и фантазий, нашел её ритм, заставляя гриффиндорку стонать в его губы и терять связь с реальностью. Мир сузился до пальцев Малфоя, его рта на её груди и бешеного стука двух сердец. Драко прервал свои ласки, чтобы снять с девушки остатки одежды и откинуть её куда-то в сторону. Когда они оказались полностью обнажены друг перед другом, наступила секунда трепетной паузы. Он смотрел на Гермиону, на всю её, пылающую в свете камина, такую сильную и такую уязвимую. Она видела его, возбужденного, прекрасного, с глазами, зрачки в которых полностью затянули светлую радужку. И два дыхания сорвались с губ, чтобы столкнуться в новом, кружащем голову, поцелуе. Гермиона опустилась спиной на ковёр, притягивая Малфоя ближе. Его тело прижалось к ней всем весом, и этот контакт, кожа к коже, от макушки до кончиков пальцев, был ошеломляющим. Его колени аккуратно раздвинули бедра волшебницы, а в следующий миг она почувствовала, как он входит в неё, позволяя привыкнуть. Неспеша, неумолимо, заполняя до предела, стирая границы между «я» и «ты». Они оба замерли, захлёстнутые этой совершенной, невыносимой полнотой. Серебро его глаз слилось с её золотом, сливаясь воедино. И тогда Малфой начал двигаться. Это не была яростная погоня за наслаждением. Это был глубокий и проникновенный танец, где каждый толчок был словом, а каждое отдаление — запятой в долгом, честном признании. Его бедра задавали ритм, который тут же отзывался эхом в каждом её нервном окончании. Гермиона обвила его ногами, притягивая глубже, принимая каждое движение и отвечая встречным движением таза. Огонь пожирал поленья, отбрасывая на их тела гигантские, пляшущие тени. Звуки смешались: их прерывистое дыхание, сдавленные стоны, влажный звук их соединенных тел, треск огня. Драко опустил голову, его губы нашли её сосок, и волна острого наслаждения пронзила девушку, заставив вскрикнуть. Её ногти впились в мышцы его спины, и она знала — завтра на его коже останутся следы. Малфой ускорил темп, его контроль начал трещать по швам. Каждое движение становилось резче, глубже, безжалостнее. Она чувствовала, как внутри неё нарастает знакомое, сладкое напряжение, сжимаясь в тугой узел. — Драко… — простонала она, и в этом имени был и приказ, и мольба. — Смотри на меня, — хрипло прошептал он, и его глаза, потемневшие от страсти, приковали её взгляд. — Я хочу видеть тебя. И Грейнджер смотрела, не в силах оторваться, пока волна накрывала её, сокрушительная и всепоглощающая. Тело девушки выгнулось в судороге наслаждения, мир взорвался белым светом, и она крикнула, проваливаясь в ослепительную белую бездну, где не существовало ничего, кроме чистого чувства. Её горячие спазмы стали для него последней точкой, он издал низкий, гортанный стон, в последний раз вонзившись в неё с такой силой, что сдвинул их обоих по ковру, и его собственная кульминация настигла его долгой, пульсирующей волной. Тишина, наступившая после, была густой и звонкой. Драко не рухнул на Гермиону, а перекатился на бок, тут же притянув девушку к себе так, что её спина прижалась к его груди. Он накрыл их обоих пледом, его рука легла на её живот, прижимая к себе, а губы прильнули к плечу в беззвучном поцелуе. Они лежали, слушая, как их сердца успокаиваются, сливаясь в один неспешный ритм. За окном всё ещё бушевала метель, но здесь, в их убежище, было только тепло кожи, запах их страсти и тихое, непреложное знание, что ничто уже не будет, как прежде. — С Рождеством, Малфой, — шепчет она, притягивая его ладонь и оставляя поцелуй на костяшках. — С Рождеством, Грейнджер, — отвечает он. И вскоре оба проваливаются в сон.

***

Гермиона проснулась от того, что свет стал смелее ночи. Он пробивался в комнату ровными, спокойными полосами, освещая остывший камин и разбросанные на полу тени. Тепло чужого тела за спиной исчезло; осталось только эхо прикосновений и уютная тяжесть пледа, сбившегося у локтей. Она осторожно выбралась из-под руки Малфоя, укуталась в мягкую шерсть и подошла к окну. Мир за стеклом изменился. Метель, бушевавшая ночью, стихла так внезапно, словно кто-то выключил звук. Утро окутало хижину светом — бледным, молочным, прозрачным. Сугробы лежали неподвижными волнами, гладкими, как свежая простыня. Ветви елей блестели инеем, словно присыпанные сахаром. Воздух был чистым, бесконечно спокойным. Даже небо — ещё не голубое, но уже не ночное — дышало тишиной нового дня. Гермиона провела пальцами по стеклу, оставив прозрачный след. Сердце медленно, сонно отзывалось на эту красоту, но где-то глубоко внутри уже поднималось беспокойство. Как будто чудо, случившееся ночью, растворялось по мере рассвета. Позади тихо раздался шорох. Гермиона не оглядывалась — просто почувствовала, как пространство позади наполняется теплом. Его теплом. — Кажется, мы можем наконец попробовать выбраться, — произнёс Драко, и его голос был слегка хриплым от сна. Эти слова ударили неожиданно — не больно, но остро, словно холодный воздух прорвался под плед. В груди что-то ёкнуло: колючее, непрошеное. Как будто сказка, едва успев начаться, уже подошла к своему завершению. Как будто всё волшебство ночи — от искрящегося огня до его рук на её коже — останется лишь здесь, в четырёх стенах, утратив силу за пределами этого укрытия. Гермионе хотелось повернуться, коснуться его плеча, провести пальцами по знакомому теперь изгибу ключицы. Хотелось услышать в его голосе уверенность, что это было не случайно, не просто слабостью метели и замкнутого пространства. Но Гермиона не была уверена. А вдруг он уже жалеет? А вдруг для него это не больше, чем ошибка, недолгий импульс, вызванный темнотой и вином? Девушка сделала медленный вдох, чувствуя, как поднимается грудь под краем пледа. Не оборачиваясь, тихо ответила: — Да… наверное, можем, — и в этой фразе дрогнула едва заметная неуверенность. Они одевались быстро. Молчание лежало между ними мягкой, настороженной пеленой — как будто любое слово способно было расплескать то хрупкое, не существовавшее до этой ночи чувство, которое всё ещё теплилось где-то на границе дыхания. Гермиона натягивала платье, чуть дрожащими пальцами застёгивала пальто; Драко, стоявший чуть поодаль, тоже делал вид, что занят исключительно пуговицами, молниями — чем угодно, лишь бы не встретиться взглядом. Когда Грейнджер наконец распахнула дверь, холод ворвался в хижину резким напоминанием, что мир за стенами по-прежнему существует. Гермиона первой ступила на белоснежную поверхность. Снег был таким чистым, что на мгновение пришлось закрыть глаза. Она вдохнула глубоко. Редкий, кристальный воздух щекотнул лёгкие. Тишина стояла невероятная — торжественная, ясная, словно утро выдохнуло мир заново. Драко вышел следом. Холод мгновенно тронул его щёки, но он не произнёс ни звука. Они сделали несколько шагов вперёд. Мягкий хруст под ногами звучал слишком громко. И тогда они оба одновременно оглянулись. Хижины не было. Только гладкая снежная равнина — ни единого намёка на стены, крышу, дымоход. Лишь их собственные следы, ведущие от того места, где раньше был порог. И даже эти следы начинали исчезать. Края отпечатков смывало чем-то похожим на ветер — лёгким, невидимым дыханием, словно магия аккуратно стирала всё, что должно остаться только в их памяти. Гермиона чувствовала, как в груди поднимается то самое тихое, щемящее чувство. Неловкость расправляла плечи внутри — не обидная, а ранимая. Она не знала, что сказать. Боялась сказать хоть что-то. Он, по всей видимости, — тоже. — Пока, Малфой, — сказала Гермиона, отчётливо, но тихо. — Пока, Грейнджер, — ответил он, глядя куда-то в сторону, будто всё ещё не позволяя себе встретиться с её глазами. Она сделала шаг назад — в сторону Хогсмида. Он развернулся и пошёл в противоположную сторону — к Мемориалу. По свежему снегу, который тут же глотал его следы. Несколько секунд — всего лишь несколько — они шли в разные стороны. И вдруг Драко резко остановился, словно что-то внутри него щёлкнуло. Он обернулся, посмотрел на фигуру, удаляющуюся по белой дороге, и быстрыми решительными шагами направился к ней. Гермиона успела повернуться только на звук. Драко подошёл почти вплотную, чуть отдышавшись на морозе, и без колебаний взял её за руку. Она замерла. — Как насчёт утреннего кофе в Кафе мадам Паддифут? — спросил он ровно, но в его голосе звучала едва уловимая надежда, такая тёплая, что Гермиона почувствовала, как что-то внутри неё медленно и мягко распускается. Она перевела взгляд на их сплетённые пальцы. Потом — в его светлые глаза. И улыбнулась широко, искренне, так, как улыбаются только тогда, когда всё, что хотелось бы сказать, наконец находит путь наружу. — С удовольствием. Снег хрустел под ногами, воздух был свеж и прозрачен, а в их сердцах впервые за долгое время поселилась тишина, полная надежды.