1 час до Рождества

Ладонь Драко оказалась такой тёплой, что это тепло со сверхзвуковой скоростью расползлось от нервных окончаний, проникло в вены и добралось до сердца, заставляя его сбиться с привычного ритма. Это первое прикосновение с Малфоем было похоже на то, как Гермиона в одиннадцать лет впервые взяла в руки палочку — и вся магия, столько лет терпеливо выжидающая, наконец вырвалась наружу, взрываясь россыпью искр где-то под кожей. Его пальцы обхватили её ладонь чуть крепче и, кажется, оба перестали дышать, боясь разрушить что-то невидимое и хрупкое. Но вдруг хижина откликается — будто встряхивает себя — и всё возвращается: оживает камин, выталкивая языки пламени наружу; воздух насыщается жаром, наполняется ровным дыханием огня; в обоих помещениях вспыхивает мягкий свет. И Гермиона тут же, слишком торопливо выпутывает пальцы из переплетения с длинными пальцами Малфоя. Отводит взгляд, хватаясь за опустевший бокал, словно ищет в нём оправдание. А Драко даже не просит вслух — просто стучит ногтем по зелёному матовому стеклу, и на столе появляются ещё две бутылки вина. Пока слизеринец разливал терпкий напиток по бокалам, Гермиона вернулась в комнату. Было ли дело в алкоголе, или в непрекращающейся вьюге, давящей снаружи, но она неожиданно для самой себя позволила маленькую прихоть, которую хижина исполнила сразу: мягкий ковёр у камина, пледы, и льющиеся прямо из воздуха приглушённые звуки джаза. Если уж ей и предстоит встречать Рождество в этой богами забытой хижине в компании Драко Малфоя, то она имеет право на комфорт. — Значит, с Уизелом не сложилось? — Малфой опустился рядом достаточно близко, и протянул ей бокал. — С чего ты взял? — вздёрнула нос Гермиона, но тут же осеклась. Драко, конечно, не мог не догадаться: она бы не оказалась у Мемориала за несколько часов до Рождества, если бы дома её кто-то ждал. Поэтому она чуть опустила голову, и голос стал мягче: — Думаю, без привкуса надвигающейся войны наши чувства оказались… не такими уж настоящими. Она удивилась тому, с какой лёгкостью произнесла это вслух. Первое время она пыталась объяснять себе всё другими, более благородными причинами: недостаточно старалась, слишком много работала, не совпали взгляды на будущее, помешал быт. Но всё это — лишь дымовые завесы. Истина была обидно проста: они друг другу не подходили. Живя в палатке, убегая от егерей, планируя уничтожить Волдеморта — легче закрывать глаза на несовместимость. Но мирная жизнь подсветила всё слишком ярко. Гермиона никогда не любила Рона так, как надеялась. Любила как друга, как хорошего человека, как часть семьи Уизли. Но никогда — взрывающимися в крови фейерверками. Никогда — трепещущими в животе бабочками. И она была благодарна самой себе за то, что наконец смогла это признать. — Хотел бы я сказать, что мне жаль, — Малфой усмехнулся, — но мне не жаль. Он не был достоин тебя. Как и Крам. Да и мало кто достоин, если честно. Тон у него был странно ровный, почти сухой — словно он перечислял ингредиенты к зелью, а не высказывал мнение о её личной жизни. Гермиона ощутила, как щёки вспыхнули жаром, и тут же поспешила перевести разговор. — А что насчёт тебя? — она сглотнула. — Слышала, поговаривали о твоей помолвке с младшей Гринграсс. Ну вот. Попытка сменить тему провалилась с треском. Румянец только усилился, и Гермиона спрятала его за краем бокала, будто за щитом. — По решению суда я два года провёл под домашним арестом без права визитов, — спокойно произнёс Драко. — Сложно, знаешь ли, поддерживать отношения с невестой, когда вам запрещены любые контакты. Она в итоге вышла замуж за какого-то чистокровного итальянца и родила ему сына. В его голосе не было ни раздражения, ни сожаления. Только факты. Чистая правда — и это по-настоящему обезоруживало. Гермиона смотрела в его глаза, отливающие жидким серебром, и никак не могла поверить, что всё это происходит здесь, сейчас, с ней. Что эта честность — не маска. Что эта спокойная открытость — не иллюзия хижины, не эффект вина, не плод её уставшего, ищущего тепла разума. Ночь опускалась на хижину тяжёлым, густым покрывалом — не мягким бархатом, а плотной, почти осязаемой тьмой, в которой не рождались ни звёзды, ни даже слабые отблески дальнего света. Казалось, небо стирало само себя, смешиваясь с ревущей метелью так плотно, что невозможно было понять, где заканчивается один мрак и начинается другой. Белые потоки снега летели беспорядочно, как сорванные с цепи духи зимы, то завывая у стен, то ударяя по крыше глухими, упрямыми шлепками. И вся хижина казалась крошечной точкой посреди этой воронки из снега и тени, будто единственная неподвижная вещь в мире, который решил разорвать сам себя на куски. А внутри хижины всё было иначе — словно два мира существовали вплотную, разделённые только тонкой деревянной стеной. Здесь метель не могла достать ни дыханием, ни когтями ветра. Полупрозрачное золото огня мягко колыхалось по углам, тепло оседало на коже. И в этом маленьком островке света, укутанном со всех сторон бешеной зимней стихией, между двумя когда-то противоборствующими сторонами вдруг зарождалось что-то непривычно-искреннее. Что-то до боли настоящее. Вино пилось неспешно — оно больше не было попыткой сделать тишину удобнее или способом взять паузу. И без красного сухого диалог тёк размеренно, плавно, открывая всё новые грани искренности. Они говорят обо всём: как сложно жить после войны и избавиться от привычки не доверять миру; о чувстве вины перед друзьями, родителями и всеми теми, от кого пришлось отдалиться, чтобы не знакомить их со своими демонами; о том, что новая реальность оказалась совсем не такой, как ожидалось. Это не было исповедью — это был диалог двух людей, которые впервые за долгое время по-настоящему слышали и понимали друг друга. Гермиона рассказывает, что до сих пор засыпает с палочкой под подушкой — Драко отвечает, что просыпается ночью, чтобы проверить защитные чары на дверях и окнах. Драко рассказывает, что почти не видится с матерью, потому что та до сих пор не сумела пережить смерть мужа — Гермиона отвечает, что родители ей больше не доверяют после наложенного забвения, хоть и не признаются в этом. Гермиона рассказывает, что до войны мечтала стать министром и менять мир, но бюрократия и устаревшие законы отбирают последние силы — Драко отвечает, что понятия не имеет, кем хочет быть, потому что за последние годы ему пришлось пересмотреть все те идеалы, которые вбивались в него с рождения. — Слушай, Грейнджер… — начинает Малфой, в нерешительности прикусив губу, и Гермиона неожиданно ловит себя на том, что этот невинный жест притягивает её взгляд. — В школе я вёл себя как идиот. Надеюсь, однажды ты сможешь меня простить. Внутри что-то откликнулось — тихо, но ярко, словно по сердцу прошла тёплая дрожь. Искренность в его голосе согрела сильнее огня в камине, и это тепло расползалось по ней мягкими, осторожными волнами, будто боясь спугнуть. — Мы были детьми, Малфой, — мягко пожимает она плечами. — Я давно уже простила тебя. Он смотрит на неё так, будто эти слова — заклинание, развязывающее на его шее туго затянутую петлю. Его плечи чуть расправляются, дыхание становится глубже, а на лице появляется искренняя, тихая улыбка. И только теперь Гермиона осознаёт, как близко они сидят — будто с каждым новым откровением сам воздух подталкивал из друг к другу. Сердце, предательски ускоряясь, бьётся где-то в горле. Она бросает взгляд на часы — до Рождества остались считанные мгновения. Вдруг между ними откуда-то сверху опускается сухой листочек. Они одновременно поднимают глаза, и видят веточку омелы, словно тихо проросшую из воздуха между ними. — Я этого не загадывала, — шепчет Гермиона, будто оправдываясь перед самой собой. — Я тоже, — так же тихо отвечает Драко. — Но кто мы такие, чтобы не исполнить ритуал? И он тянется к ней неуверенно, почти бережно, будто даёт ей время передумать, но Гермиона тянется в ответ, и их губы соприкасаются в нежном, трепетном поцелуе. И прикосновение это ощущается сотнями крошечных фейерверков под кожей.