Часть 1. Июнь. 1. Первые впечатления

«... древнееврейское слово "тимшел", "дозволяется", предоставляет человеку возможность выбора. Возможно, это и есть самое важное слово в мире. Оно говорит что путь свободен и человек волен выбирать. Ибо если "тебе дозволяется господствовать", то совершенно очевидно: "можешь господствовать над грехом, а можешь и не господствовать"».

Джон Стейнбек, «К востоку от Эдема».

      «Ты такая жалкая».              Её горло сжалось, дыхание практически остановилось. Взгляд не мог оторваться от шокирующей строки. Дэни была уверена, что она просто не могла бы написать такого в своём дневнике, прямо под заметкой о том, как прошёл её предыдущий день.       Да нет, вчерашняя запись на самом деле была не совсем об этом. Она была скорее общего характера. Так, размышления о жизни, читая которые кто-то (она сама???) мог прийти к этому выводу.       «Ты такая жалкая».       Слабость в коленях доконала, и Дэни медленно опустилась на накрытую розовым покрывалом односпальную кровать. Глубоко вдохнула, откинула с лица светлые локоны, выдохнула, пытаясь справиться с комком в горле. Почерк вроде не её, но тогда чей? Почерк даже совсем не похож на её — буквы высокие и словно изломанные, а не маленькие и округлые.       И всё же надо немного успокоиться и порассуждать логически. А если сделать это, то выводы будут такими. Несмотря на жару, окна в её спальне были закрыты всю ночь, и это не под её окном растёт дерево, по которому можно влезть на второй этаж, а под окном в комнате Росса. В бывшей комнате Росса, конечно же. А вот её дневник был открыт и всю ночь лежал на тумбочке в изголовье кровати рядом с телефоном и стаканом воды. Из-за тревоги Дэни плохо спит и часто просыпается по ночам. Наверное, проснувшись глубокой ночью, наверное, от какого-то кошмара, она, наверное, схватила дневник и написала то, что написала, а затем, наверное, быстро уснула, не запомнив, что просыпалась. Слишком много наверное, конечно, но вроде бы похоже на нормальный ответ. Видимо, её слишком расстроила встреча с Тарой Уэллс.       Дэни шумно выдохнула и рассмеялась только затем, чтобы как-то обозначить самой себе это облегчение от того, что вменяемый ответ вроде бы найден. Она схватила свой дневник, толстенный блокнот в кожаном переплёте, исписанный за прошедших пять месяцев этого года на две трети, и небрежно сунула его на книжную полку между биографиями Мэрилин Монро и Вирджинии Коулсон авторства Дональда Спото. Вспомнила о дневнике только вечером, когда решила сделать очередную запись. Снова нахмурилась, глядя на неведомое «Ты такая жалкая». Если у Дэни начинается какое-то расстройство сна, это очень плохо, что родители уехали. Что, если она будет во сне бродить по дому, свалится с лестницы и переломает себе кости? Может, стоит позвонить маме с папой и попросить их вернуться в Дерри? От этой мысли у неё заныли зубы.       Впрочем, до того, как Дэни начала размышлять об этом невесёлом предмете, произошло ещё кое-что интересное. Погода тем летом стояла прекрасная, просто великолепная, занятость Дэни заключалась только в поддержании порядка в доме, поэтому каждый день она старалась проходить как минимум по десять тысяч шагов, а чаще намного больше. Это шло ей на пользу. Голова проветривалась, мышцы укреплялись. Свежий воздух, все дела. Проблема была в том, что Дерри был городом довольно маленьким. Места прогулок были ограничены, поэтому Дэни, несмотря на всю библиотеку подкастов и музыки, часто скучала и периодически забредала в те места, которые было не очень приятно видеть, всякие закоулки Дерри. Так, например, иногда она ходила мимо заброшенного гаража братьев Трекеров и колодезного домика на Нейболт-стрит — объекта тайных и явных страхов любого уважающего себя школьника, живущего в одном городе с этой развалюхой, которая, казалось, держалась только на честном слове и воспоминаниях о Гражданской войне. Не сосчитать сколько раз младшеклассники Росс и Дэни, захлебываясь от волнения и обливаясь соплями, пугали друг друга рассказами о живущих в колодезном домике призраках и демонах, а потом не спали ночами. Сейчас Дэни усмехалась, вспоминая жуткие истории о старом доме, и хмурилась, пытаясь убрать из них Росса. Это было решительно невозможно.       В тот день, проходя мимо страхолюдной развалюхи, Дэни внезапно вспомнила жуткую историю о клоуне-убийце — не Джоне Уэйне Гейси, а каком-то чудовище, живущем в Дерри. Соседские дети и одноклассники шептались, что, если будешь плохо учиться, не слушаться родителей и убегать из дома, клоун тебя найдёт. И сожрёт своими огромными зубами. Он уже сожрал так кучу деррийских детей и до тебя доберётся.       — Доберётся, — шепнул ветер, и голос этот прозвучал в голове Дэни так громко, что она резко остановилась как раз перед воротами колодезного домика.       Наверное, я сказала это вслух… Или просто так сильно задумалась об этом…       Господи, Даниэла Пауэлл, ты что, в свои грёбанные двадцать девять лет до сих пор боишься сраного колодезного домика???       Сердце колотится так, будто у меня в грёбанные двадцать девять лет начинается ИНФАРКТ.       ЧТО??? НЕТ!!!       Пытаясь вразумить себя и отдышаться, Дэни взглянула на небо, безоблачное июньское голубое небо («Такого же цвета, как твои глаза», — в тысячный раз сказал бы Росс, и ей бы так понравилась эта глупость, эта банальность) и увидела, как эту голубизну разрывает жирная точка цвета крови. Ах нет, это же шарик. Всего лишь красный воздушный шарик.       Да, у неё сегодня совсем крыша поехала. Наверное, двойной эспрессо был хреновой идеей. Мимоходом улыбнувшись, Дэни отвела взгляд от неба, но облегчение было недолгим, меньше секунды. Сердце снова забилось, а глаза распахнулись от страха, когда она увидела, что за воротами, у самой входной двери дома стоит клоун. Он и держал огромную связку красных шариков и с задумчивым видом запускал их по одному в небо, не обращая ни малейшего внимания на застывшую у ворот Дэни, по спине которой сразу же потёк пот — наверное, оттого, что лето в этом году было безумно жарким.       Рассказы из детства всколыхнулись в голове, но, несколько секунд поглядев клоуна, Дэни поняла, что это не монстр, а просто человек, причём довольно молодой, младше её, наверное, и это не могут скрыть ни толстый слой белого грима, ни странно сидящий на большой голове парик с имитацией лысины и кустов рыжих волос. Даже потрёпанный старомодный костюм казался старше своего владельца, словно был куплен в ломбарде или у киношников. Скорее всего, где-то в окрестностях расположился цирк, подумала Дэни. Молодой клоун свалил оттуда, нашёл развалюху, где можно дунуть, дунул и теперь странно ведёт себя, втыкает в стену этого сарая. Она усмехнулась, и в тот же момент клоун повернул голову, и их взгляды встретились. Дэни отшатнулась, её обожгла вспышка страха и стыда. Ей не хотелось, чтобы наркоман обратил на неё внимание, и также не хотелось, чтобы незнакомый человек думал, что она за ним шпионит.       Дэни неуверенно подняла руку и слегка помахала, сопроводив этот жест лёгкой улыбкой. Такая хорошая соседка, просто миссис Бри ван де Камп. Клоун не отвечал и внимательно наблюдал за ней. И он ни хрена не выглядел обдолбанным. Его взгляд был на удивление здравым. На улице они были совсем одни. Мир внезапно замолчал. Дэни даже не слышала никаких звуков с соседних улиц — никто не орал на соседских детей, не смотрел новости по телеку и не возмущался некстати разбитой чашке. И, несмотря на то, что клоун был не монстром из городской легенды, а просто человеком, Дэни нутром поняла, что в жизни не видела ничего ужаснее.       Наверное это потому, что он наркоман, и они вдвоем на пустой улице, услужливо подсказал мозг. Хоть сейчас и жаркий светлый полдень, но всё равно… Короче, отсюда надо валить.       В висках у неё застучало и, стараясь казаться абсолютно спокойной, Дэни развернулась и продолжила идти по улице, внимательно прислушиваясь к звукам позади себя. Побежала только тогда, когда решила что некто у колодезного домика её уже не видит и уж точно не направился за ней вслед.       Уже придя домой, Дэни поняла, что ещё ей показалось странным во внешности клоуна. У него были глаза неестественно оранжевого цвета, и они горели каким-то странным огнём. Линзы? Гетерохромия??? Да к чёрту! Зачем ей вообще об этом размышлять? Этот псих и так испортил ей ещё пару часов жизни, и Дэни решила выбросить его из головы.

***

      А за сутки до этого Пеннивайз впервые увидел Дэни Пауэлл. Такое яркое сочетание стыда, зависти, горя, обиды на жизнь и ненависти к себе просто не могли не привлечь его внимания. За несколько улиц унюхав эту смесь Чернобыля с Хиросимой, Пеннивайз пустил слюну, как делают это некоторые люди, почуяв запах «Макдональдса», и быстро переместился к дому Пауэллов, перед которым стояла их единственная дочь Дэни. Рядом находилась её бывшая одноклассница Тара Уэллс со своим выводком — один в коляске, один в животе и ещё один рядом. Последний усиленно показывал язык сидящей на окне в доме напротив кошке миссис Гарви, также известной как «мама Росса».       Пеннивайзу ни секунды не понадобилось на то, чтобы определить, что именно Дэни Пауэлл испытывала все эти невероятно яркие и вкусные чувства и к тому же предполагала, что её подружка (ха-ха) Тара в этот же момент преисполняется осознанием собственного величия и радостью от успешно (не то, что у некоторых) сложившейся жизни. Так оно и было. Только Дэни предполагала, что торжество Тары по силу сравнимо с обуревающими её саму чувствами, а на самом деле одноклассница испытывала злобненькое, но довольно вялое самодовольство. И всё же это было радостное чувство — настоящее удовлетворение. Пеннивайз давно уже обратил внимание на то, что мало что радует обычного человека также сильно, как несложившаяся жизнь ближнего его. Особенно приятно, если когда-то давно подружка была не только первой ученицей, но и первой красавицей школы, которая жила в крутом доме, носила самые крутые шмотки и захомутала самого крутого парня.       Но всё это было уже давно. Экзаменационные А-шки покрылись пылью, карьера закончилась, толком не начавшись, крутой парень бросил за несколько месяцев до свадьбы, а крутой дом в тридцать лет уже не крут, если принадлежит твоим родителям, а ты приехала дольше, чем погостить на недельку, ну на две. Да уж, Дэни Пауэлл, гордость старшей школы Дерри тех времён, которые Пеннивайз проспал. Ни денег, ни планов на будущее, ни каких-либо перспектив. Оторви и выброси! И всё же со школьных времён у Дэни осталось одно преимущество, и оно было неоспоримо.       Через двенадцать лет после окончания старшей школы Дэни всё ещё оставалась первой красавицей Дерри. Пробудившись от двадцатишестилетней спячки, Пеннивайз уже успел оценить новое поколение красивых девушек, ходивших по улицам его дома, милого дома. Но им было не сравниться с Дэни. С её щек уже сошла юношеская округлость, голубые глаза слегка потускнели из-за отсутствия интереса к жизни, а кожа вокруг них уже грозила начать увядать. И всё же она была прекрасна классической голливудской красотой — длинноволосая, высокая, стройная, блондинка. Внешне Грейс Келли, в душе Мэрилин Монро — такое сочетание притягивало Пеннивайза, лучшего нельзя было и желать. Узкие джинсы, которые теперь, в 2016 году, носили все девчонки, отлично подчеркивали достоинства фигурки Дэни. Дурацкая клетчатая рубашка, правда, подкачала, но это дело поправимое.       Тара Уэллс прекрасно видела неизменную красоту Дэни, оценила её. «Но кого волнует эта красота, если за душой нет ничего?» — благостно подумала Тара, гладя по голове извивающегося Джадсона, который начал орать из-за того, что кошка Гарви не выдержала его кривляний и спрыгнула с окна обратно в комнату. Шёпотом извинившись и слегка закатив глаза («Дети, что с них взять? Ну ты понимаешь».), Тара завершила разговор и направилась в сторону своего дома. Дэни продолжала стоять на улице, пытаясь вынырнуть из озера чёрной тоски. Вопли и капризный настрой мальчишки не помешали ему стать предметом её зависти. Тара же быстро выкинула встречу из головы. Пеннивайзу была известна ещё одна истина: злорадство — это, конечно, прекрасно, но, в конце концов, всех больше всего интересуют собственные дела, а у миссис Уэллс было их довольно. В эту беременность Тара неважно себя чувствовала, и, как назло, именно этим летом (интересно, почему?) ей везде приходилось таскать Джадсона с собой, чему тот активно сопротивлялся.       Слегка придя в себя, Дэни Пауэлл почти бегом вернулась в свой дом, словно в крепость, хотя вечер был прекрасен и очень располагал к тому, чтобы усесться на плетёных стульях на террасе и насладиться закатом. Пеннивайз тоже прекратил наблюдение, у него были и другие заботы — вид излишне раскормленного мамочкой Джадсона пробуждал аппетит. И всё же Пеннивайз продолжал думать о Дэни, её красоте и её горе, и в голове у него мутнело, словно у очень пьяного человека. Всё своё существование он предпочитал яркие, сочные эмоции детей, но некоторые из взрослых, особенно из женщин, особенно из творческих женщин, словно продолжали жить с ободранными кроточащами сердцами, и она была из таких, была просто олицетворением таких. Кроме того, любимая им человеческая форма была вовсе не чужда обществу красивых женщин. Он добивался их разными способами, в основном нехорошими, и знал, что предпочтительнее и легче всего ему получить именно такую — поглощённую своими несчастьями. Как же здорово будет делать её жизнь ещё хуже и напитываться этими эмоциями!       Несколько часов спустя, когда Дэни уже заснула, Пеннивайз оказался у неё в комнате — той самой, в которой она спала ещё до того, как стала осознавать своё собственное существование. Родители уехали в годовой круиз, усмехнулся Пеннивайз, но дочка всё равно настолько не чувствует себя хозяйкой, что даже не перебралась во взрослую спальню.       Пеннивайз мельком осмотрел дом. Большой, красивый, внутри современный, что ещё сказать? Не на Западном Бродвее, улице богачей, но тоже хорошо. Уважаемая семья. Папа — юрист, мама — красивая домохозяйка. Друзья мэра, столпы общества, бла-бла-бла. Везде было очень чисто, никаких залежей коробок и банок в подвале, только праздничные украшения ждут своего часа. Молодец, хорошая девочка — настолько пытается оправдать собственное бесполезное существование, что постоянно вылизывает дом для родителей, которые это даже не увидят. Комната самой Дэни представляла собой странное зрелище — капсулу времени, подростковость без всякой взрослости, словно это не комната адаптировалась под взросление хозяйки, а та откатилась на уровень комнаты: плакаты с бой-бэндами нулевых, брошенные на кресло рваные джинсы, старый компьютер с ламповым монитором. Небольшой бардак, и следа которого нет в остальном доме. Взгляд Пеннивайза задержался на книжной полке с биографиями Мэрилин Монро и Вирджинии Коулсон.       Дэни Пауэлл что-то простонала во сне и заворочалась. Подойдя к ней, Пеннивайз снял перчатку и прикоснулся к мягкой светлой пряди. Отметил, что какой дурацкой стала одежда для сна — пижама с какими-то идиотскими собачками совершенно не подходила такой красотке. То ли дело в 1962 году, когда женщины были женщинами.       Пеннивайз не собирался читать эту жалкую писанину, потому что мог сразу заглянуть в разум самой Дэни, но всё же бегло просмотрел последние несколько страниц. Ничего нового, одна тоска — всё равно, что экзистенциалистов читать. Удручённо поцокав языком, Пеннивайз взял лежащую здесь же на тумбочке ручку и оставил под последними написанными Дэни строками только одну запись:       «Ты такая жалкая».