Глава 1 — Сон, который был слишком реальным

Последний луч солнца, робко пробивавшийся сквозь щель между шторами, медленно уползал со стопки книг на прикроватной тумбочке. Комната погружалась в мягкие сумерки, наполненные привычными звуками: за стеной шипела вода в трубах — отец включил душ и, как всегда, что-то фальшиво напевал; из гостиной доносился приглушённый гул телевизора; а из-под двери тянуло тонким ароматом маминого чая с мятой. Корнелия лежала поперёк кровати, уткнувшись носом в экран смартфона. Пальцы механически листали ленту, перескакивая с одного яркого, но бессмысленного поста на другой. Ей было скучно — той томной, убаюкивающей скукой обычного вечера, которую она тогда ещё не умела ценить. Телефон завибрировал. Аня — три голосовых подряд, каждое по минуте, потому что писать текстом то, что можно наговорить, подруга не умела принципиально. «…и вот прикинь, он ей пишет: давай встретимся! А она ему — я лучше с батареей встречаться буду, от неё хоть тепло. Я умерла просто. Всё, мне физику делать, завтра доскажу, не забудь юбку!» — Юбка, — вслух повторила Корнелия, усмехаясь в потолок. Она отложила телефон и оглядела комнату — свою крепость, выстроенную за годы из мелочей. Постеры групп, которые никто из подруг не слушал. Кривая башня фэнтези на полке, мятый плед на кресле-мешке. Гирлянда, которая горела только наполовину, но выбросить её было жалко. Всё своё. Всё безопасное. Всё предсказуемое. Дверь приоткрылась без стука — мама никогда не стучала, и это было вечным предметом их шутливой войны. — Кора, чай будешь? И почему ты опять в темноте сидишь, глаза посадишь. — Мама поставила кружку на тумбочку и привычным движением поправила ей чёлку. Корнелия мотнула головой, уворачиваясь. — Совсем большая стала, не даётся уже. Спать не позже одиннадцати, слышишь? У тебя завтра эта контрольная по алгебре. — Хорошо, мам. — Знаю я твоё «хорошо». — В дверях мама обернулась. — Спокойной ночи, солнце. Из гостиной донеслось папино «а чего это у нас чай без меня разливают?» и мамино посмеивающееся «а кто последнюю котлету без меня съел?». Их голоса сплелись в привычную беззлобную перепалку, уютную, как старый плед. Если бы она знала. Если бы только знала, что нужно было встать, выйти на кухню, сесть между ними и запоминать каждый звук, каждый запах — на годы вперёд, как запасают воду перед дорогой через пустыню. Но она не знала. Никто никогда не знает. За окном зажглась первая звезда. Корнелия допила чай, чувствуя, как тяжелеют веки, и по старой детской привычке загадала желание— лениво, ни во что не веря: «Хоть бы что-нибудь случилось. Хоть что-нибудь. Хоть когда-нибудь». Звезда мигнула. А потом была темнота. Но не та уютная, дружелюбная темнота комнаты. Ее вырвало из реальности, как рыбу из воды. Это была плотная, густая, почти осязаемая тьма, лишенная звуков и ориентиров. Она не чувствовала ни тела, ни кровати, ни комнаты вокруг. Только стремительное, неудержимое падение в черную, беззвездную пустоту. Ощущение было похоже на то, когда в лифте резко опускается живот, только во сто крат сильнее и пугающе. В ушах стоял оглушительный гул, сердце колотилось где-то в горле, отчаянно и бешено, словно пытаясь вырваться из грудной клетки. Она попыталась закричать, но звук застрял где-то глубоко внутри, не в силах пробиться сквозь немое пространство, поглотившее ее. Когда падение наконец прекратилось, первым, что она ощутила, был холод. Пронизывающий, влажный холод, пробирающийся до костей. И твердая, неровная поверхность под ногами. Она медленно, словно боясь разбить хрупкую иллюзию, открыла глаза. И мир перевернулся. Она стояла не в своей комнате. Не на своей улице. Не в своём городе. Узкая улочка, зажатая между высокими каменными домами, — камень старый, тёсаный вручную, с проплешинами мха у земли. Терракотовая черепица и кривые печные трубы над головой. Ни машин. Ни проводов. Ни единого фонаря. Где-то вдали слышался отрывистый окрик на незнакомом языке, металлический лязг, стук копыт по булыжнику и скрип колес телеги. Паника, острая и безжалостная, сжала ее горло ледяной рукой. Корнелия судорожно оглядела себя. Ее любимая пижама с котятами исчезла. Вместо нее на ней было длинное, до пят, платье из грубой, немного колючей ткани. Высокий лиф туго обхватывал грудь и талию, сзади — сложная система шнуровки. Рукава были узкими, с нашитыми полосками темного бархата. По талии проходила широкая лента с примитивной, но яркой вышивкой — стилизованными зверями и диковинными цветами. Подол, тяжелый и громоздкий, волочился по дороге, собирая на себя влажную пыль. На ногах — непривычно мягкие кожаные туфли без каблука, в которых она чувствовала каждый выступ камня. Дрожащей рукой она дотронулась до волос. Они были туго заплетены в тяжелую, толстую косу, лежавшую на плече как чужеродный груз, несколько прядей выбились и щекотали шею. — Это сон, — сказала она вслух, и собственный голос показался чужим в каменной тишине. — Просто очень реалистичный сон. Она ущипнула себя за запястье, вонзив ногти в кожу. Острая, ясная боль отозвалась в нервных окончаниях, но никакого эффекта не последовало, никакого пробуждения. Она пошла вперёд, потому что стоять на месте было страшнее. Улочка вывела её на небольшую площадь с колодцем. Женщина средних лет, сгорбленная под тяжестью корзины, подняла на неё глаза — и отшатнулась. Перекрестилась. Пробормотала что-то на певучем, торопливом языке и почти бегом скрылась в переулке, ни разу не оглянувшись. Корнелия осталась стоять посреди площади, глядя ей вслед. Она подошла к колодцу. Вода в деревянной бадье стояла тёмная и неподвижная, и в ней, как в плохом зеркале, дрожало отражение: бледное узкое лицо и волосы. Белые. Не светло-русые, не блонд — белые, как снег, как соль. Её обычные, её натуральные волосы, из-за которых её дразнили в младших классах и которыми она гордилась в старших. Дома, среди неоновых вывесок и крашеных причёсок, они были просто «прикольной фишкой». Здесь… Она медленно подняла голову. Из окна второго этажа на неё смотрела старуха, держа перед собой, как щит, маленький медный крестик. Двое мужчин у дверей лавки замолчали и уставились на неё, и ни один не улыбнулся. Девочка в подворотне глазела, открыв рот, пока мать не выдернула её внутрь дома и не захлопнула дверь. Стук засова прозвучал на всю площадь. Здесь она была не «девушкой с прикольной фишкой». Здесь она была призраком. Дурной приметой, сошедшей со страниц страшной сказки. Она подошла к женщине средних лет, стоявшей около двери в маленький домик. — Извините, — её собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. — Вы не подскажете, где я? Женщина вздрогнула, будто её ударили. Взгляд ее метнулся к белым волосам, к бледному лицу, — и она отшатнулась, вжимаясь спиной в дверной косяк. — Пожалуйста, — Корнелия шагнула ближе, вскинув руки, показывая, что не желает зла. — Я не сделаю вам ничего плохого. Я просто заблудилась. Мне нужна помощь. Женщина не понимала слов — или не хотела понимать. Она замотала головой, торопливо, испуганно и попятилась в дом. Её рука нашла край двери. — Нет, подождите! — Корнелия рванулась вперёд. Но дверь захлопнулась перед самым её лицом — тяжело, глухо, окончательно. Изнутри лязгнул засов. А потом, за толстыми досками, женщина заговорила снова — быстро, испуганно, нараспев, и Корнелия с холодком в груди поняла: она молится. Молится, чтобы белый призрак ушёл от её порога. Она отступила от запертой двери и оглядела площадь в поисках хоть кого-то, кто не спрячется от неё. Взгляд упал на мужчину в длинном плаще — он стоял чуть в стороне, прислонившись к стене, и курил трубку с отвратительным, едким дымком, лениво наблюдая за суетой. Он единственный не отвернулся при виде неё. Собравшись с духом, Корнелия подошла ближе. — Hello? — ее голос дрогнул. — Can you help me? I'm lost. I don't know where I am. Мужчина медленно повернул голову. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по её лицу и задержался на белых волосах. Его глаза, тёмные, как угольки, сузились. Он не отшатнулся, как другие, — и на миг в Корнелии вспыхнула надежда. Напрасная. — Stregone! — бросил он с такой ненавистью и отвращением, что у Корнелии похолодело внутри. Он вынул трубку изо рта, медленно, брезгливо оглядел её с ног до головы, будто перед ним стояло что-то нечистое, и плюнул себе под ноги. Потом сказал ещё что-то — коротко, резко, с угрозой, — и хотя слов она не поняла, интонация была яснее любых слов: убирайся. Прочь. Пока цела. Он развернулся и зашагал прочь, ни разу не оглянувшись. Слово было незнакомым, но злоба, вложенная в него, не оставляла сомнений. Это был итальянский. Значит, она в Италии. Абсурдная, не укладывающаяся в голове мысль ударила по сознанию с силой физического удара. Она прислонилась к холодной, шершавой стене, пытаясь перевести дыхание. Сердце бешено колотилось, в висках стучало. Архитектура — узкие, темные переулки, высокие каменные дома с редкими, крошечными окнами, массивные дубовые двери с железными скобами. Запахи — дым, навоз, влага и человеческое тело. Звуки — гул голосов, далекая музыка, мычание скота и это давящее, смутное чувство дежавю, словно она уже видела все это во сне. Она была здесь. Не в реальности, но в своих фантазиях, на страницах книг, в кадрах фильмов, которые пересматривала десятки раз. Собрав остатки воли в тугой комок, она побрела дальше, свернула за угол и оказалась на просторной, вымощенной светлым камнем площади. Здесь было оживленнее: торговцы зазывали покупателей к своим лоткам, ломившимся от фруктов, овощей, глиняной посуды и свертков с тканями. Дети в залатанных штанишках гоняли по мостовой деревянный обруч. У большого мраморного фонтана с облупившейся скульптурой какого-то бога сидели старики, безмолвно наблюдая за суетой. И тут ее взгляд, скользя по площади, наткнулся на здание в дальнем ее конце. И у нее перехватило дыхание. Это был не просто дом. Это была крепость. Мрачное, величественное строение из темного камня, с массивными, окованными железом дубовыми дверями, высокой стрельчатой аркой входа и узкими, похожими на бойницы, окнами, в которых тускло отражалось угасающее небо. И над входом, высеченный из того же темного камня, красовался герб. Герб, который она видела сотни раз в книгах и фильмах. Символ, который вызывал одновременно восхищение и леденящий душу страх. Герб Вольтури. Вольтерра. Горло сжалось, сердце заколотилось, выбивая сумасшедший, неистовый ритм, отдаваясь глухими ударами в висках. Это ведь «Сумерки». Она стояла на этой площади тысячу раз. В своей комнате, с ноутбуком на коленях, с чаем, с Аней на проводе: «ну давай ещё раз тот момент пересмотрим». — Нет, — прошептала Корнелия, и голос сорвался. — Нет-нет-нет. Она заставила себя обойти площадь по кругу, ища доказательства того, что ошибается, — и находила только доказательства обратного. Изгиб улицы. Пропорции башни. Она покачала головой, стараясь не думать о кровавых деталях. Её мозг пытался удержаться за идею, что всё это — сон. Очень детальный, но всё же сон. «Нет, нет, нет, это невозможно!»— застучало у нее в голове, сливаясь в одну паническую молитву. — « Это просто сон! Я сейчас проснусь, встану, и все будет как обычно! Мама позовет завтракать» Она дошла до низкой каменной скамьи, вмурованной в стену, и тяжело опустилась на нее, как подкошенная. Она сжала виски пальцами, пытаясь выдавить из головы наваждение. Она закрыла глаза, изо всех сил пытаясь ощутить под собой мягкость своего матраса, услышать знакомый, убаюкивающий гул двигателя машины за окном, почувствовать запах утреннего кофе. Но вместо этого она услышала тихие, размеренные, почти бесшумные шаги. Не спешащие, не суетливые, как у горожан. Целенаправленные, властные шаги, которые знают, куда идут и зачем. Ужас, холоднее камня под ней, пронзил ее всего. Она медленно, с невероятным усилием, повернула голову. Двое мужчин в длинных, ниспадающих складками черных плащах стояли в нескольких метрах от нее, не сводя с нее глаз. Они не были похожи на местных жителей. Их осанка была прямой и гордой, но самое страшное были их глаза, ярко-красного, кровавого цвета. Инстинкт самосохранения кричал ей: «БЕГИ!» Корнелия резко вскочила и, не разбирая дороги, бросилась в первый же попавшийся темный переулок. Она бежала, спотыкаясь о проклятый подол, чувствуя, как острые камни врезаются в тонкие подошвы туфель, раздирая кожу. Ее легкие горели, сердце готово было разорваться. Она свернула еще раз, потом еще, пока не остановилась в глухой, тупиковой нише, прислонившись к мокрой от сырости и плесени стене. Она пыталась заглушить свое сердце, прерывистое, истеричное дыхание, прижимая ладонь ко рту. Воздух был ледяным и обжигал легкие, как лезвие ножа. Камень под ее ладонью был шершавым, реальным, неумолимым. Сердце выпрыгивало из груди, наполненное не испугом, а животным, первобытным страхом, который она никогда раньше не испытывала. Это не было похоже на сон. Слишком ярко. Слишком больно. Слишком настоящее. И в этот момент, до нее дошла страшная, окончательная истина. Она очнулась в мире, где правила, знакомые ей с детства, больше не действовали. В мире, где легенды о Вольтури были не вымыслом, а пугающей, кровожадной правдой. И где она, со своей чужеродной, сияющей в полумраке внешностью, была не просто заблудившейся туристкой из другого времени. Она была добычей.