Глава 2 — Взгляд, от которого не убежишь

Корнелия нашла себе укрытие, когда небо над крышами догорело до пепельно-лилового: глубокую дверную нишу в тупичке за какой-то мастерской, где пахло стружкой и варом. Она подобрала под себя ноги, обхватила колени руками и уткнулась в них лицом. Город затихал. Один за другим гасли последние огни в щелях ставен. Где-то далеко сторож прокричал что-то протяжное. Колокол отозвался четырьмя ударами. Потом тишина сомкнулась — глубокая, чёрная, беспримесная тишина мира, в котором ещё не изобрели ни моторов, ни электричества. Никогда в жизни Корнелия не слышала такой тишины. От неё звенело в ушах. — Итак, — прошептала она в колени, потому что молчать было невыносимее, чем говорить. — Подведём итоги дня. Пункт первый: я заснула дома и проснулась не дома. Пункт второй: это Италия, и очень старая. Пункт третий… на сглотнула. — Пункт третий: город, кажется, называется Вольтерра. И если это та самая Вольтерра, из книжки, значит, я сошла с ума. Потому что нельзя попасть внутрь книжки. Это бывает только в глупых фанфиках, которые я читала в седьмом классе, и там героиня тут же встречала… — Она осеклась. «Не думай о них. Даже мысленно». — В общем, там всё сразу становилось интересно и романтично, — с горькой злостью закончила она. — А у меня — холодный порог и одна булка за весь день. Отличный фанфик. Автор, пиши ещё. Она хмыкнула — и хмык предательски сорвался во всхлип. Она зажала рот ладонью и долго сидела так, пережидая, пока горячая волна не схлынет. Плакать нельзя. Плакать — это на потом. Когда она вернётся домой, сядет на кухне и расскажет всё маме, и вот тогда наревётся, а мама будет гладить её по голове и говорить: «ну что ты, глупенькая, это же просто сон». — Я вернусь, — прошептала она в темноту, как клятву. — Слышишь? Я не знаю как, но я вернусь. Она уже почти соскользнула в дрёму, когда почувствовала это. Не звук — звука не было. Не движение — переулок был неподвижен. Просто тишина вокруг неопределимо изменилась: стала плотнее, направленнее, словно у темноты появились глаза. Корнелия распахнула веки и замерла, не дыша. Тупичок был пуст. Ничего. Никого. И всё же каждый волосок на её руках стоял дыбом, и древний, доразумный инстинкт — тот, что старше слов, старше огня, — кричал ей то, что она и так уже знала: на неё смотрели. Терпеливо, неподвижно и очень, очень внимательно. Сердце начало колотиться с такой силой, что казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. Корнелия прижалась спиной к холодному, шершавому камню, втягивая голову в плечи, словно пытаясь стать меньше, раствориться в тени, впитаться в сырую стену. Дыхание срывалось с губ прерывистыми, сипылыми вздохами, которые она безуспешно пыталась заглушить. Каждая клетка ее тела кричала об опасности, инстинкт требовал бежать, прятаться, исчезнуть. Она прислушалась. Шагов не было, была лишь тишина. Минута. Две. Лишь отдалённый гул площади да шорох в соседнем переулке. Она рискнула выглянуть: никого. Только косые тени на булыжнике да кошка, с достоинством переходящая улицу. «Нужно идти дальше. Нельзя сидеть на одном месте слишком долго.», — лихорадочно соображала она, выскальзывая из своего укрытия. Ноги были ватными, подол платья, промокший и грязный, снова и снова пытался опутать ее лодыжки. Она не знала, сколько бродила по этим чужим улицам с рассвета — три часа? пять? Время потеряло привычную текучесть. Город был поразительно красив в своём древнем величии, но красота эта была холодной, музейной, а она в этом музее — незваным гостем. За этот день она выучила про этот город больше, чем хотела бы. Что у колодца можно напиться, если дождаться, пока площадь опустеет, — иначе на тебя будут смотреть так, будто ты отравляешь воду одним касанием. Что если долго стоять у пекарни, тебе не подадут, а позовут кого-нибудь и будут кричать. Что нищие здесь есть — но нищим подают, а от неё шарахаются, и, значит, она даже не нищая, она хуже. А двое в плащах все ходили за ней. Они не спешили. Они просто шли за ней — из переулка в переулок, с площади на площадь, неторопливо, неотвратимо, как приходит ночь. Она сворачивала — они сворачивали. Она ускоряла шаг — расстояние не менялось ни на метр. Она останавливалась — и они останавливались, не приближаясь, не отставая, будто были привязаны к ней невидимой нитью. В тени арки, которую она только что миновала, один из них негромко произнёс, не поворачивая головы: — Ну и куда она теперь? Там тупик. — Пусть побегает, — лениво отозвался второй, огромный, как дверной проём. — Господин сказал: не пугать. Он хочет посмотреть сам. — Он уже смотрит, Феликс. — Тем более. Корнелия ничего этого не слышала. Она снова ущипнула себя за руку, вонзив ногти в кожу поверх красного полумесяца. Острая, ясная боль — и никакого пробуждения. — Ну давай же, — прошептала она с мольбой. — Я хочу домой. Пожалуйста. В ответ — лишь шорох ее собственного платья, далекие, чужие голоса и тяжелые, полные недоброго любопытства взгляды местных. Корнелия старалась не обращать внимания, глотала комок в горле и шла дальше, но чувство чужеродности, тотального, абсолютного неприятия давило на плечи все сильнее, словно невидимая тяжесть. Если это сон, то он затянулся до невозможного. Если нет... Она оборвала мысль на полуслове, потому что «если нет» было слишком пугающим, слишком чудовищным вариантом, грозившим свести с ума. — Ладно, — пробормотала она сама себе, пытаясь взять себя в руки. — Паника не поможет. Нужно найти воду, еду. Место, где можно переночевать. Что-то вроде постоялого двора. Солнце, скрывавшееся за облаками, вдруг пробилось сквозь пелену, и его луч, словно прожектор, упал прямо на нее. Корнелия зажмурилась, свет резанул по глазам, заставив их слезиться. Ее кожа, и без того бледная, в этом ослепительном свете стала казаться почти прозрачной, сияющей изнутри, как перламутр. Она заметила свое отражение в запыленном стекле витрины какой-то лавки — чужое, нездешнее, призрачное существо среди теплых тонов города и его жителей. Это отражение было красивым, но красота эта была болезненной, клеймом изгоя. Именно в этот момент, пытаясь отвернуться от своего двойника в стекле, она слишком резко свернула за угол и буквально врезалась во что-то твердое и неподвижное. Удар был несильным, но неожиданным. Ее выбило из равновесия. Подол платья, предательски запутавшись в ногах, окончательно лишил ее устойчивости. Взмахнув руками, она с глухим стуком приземлилась на холодную, влажную брусчатку. Боль отдалась в копчике, сбивая дыхание. И тут же на нее упала тень. Не просто тень от стены, а нечто большее — густая, холодная, живая тень, которая накрыла ее с головой. Воздух вокруг словно сгустился, стал тяжелее, насыщенным странной, озонной свежестью после грозы, смешанной с ароматом старины, пыли и чего-то неуловимого, словно запах холодного мрамора в древнем склепе. Медленно, с ощущением обреченности, она подняла взгляд. Мужчина стоял прямо перед ней. Высокий, очень высокий. Его длинный черный плащ, казалось, был соткан из самой ночи, поглощая окружающий свет. Идеальные, безупречные черты лица, кожа бледная, как утренний мрамор, гладкая и будто светящаяся изнутри холодным светом. Длинные, темные, слегка вьющиеся волосы мягкими волнами ниспадали на плечи, обрамляя это поразительное лицо. И глаза цвета расплавленного граната, старого вина, в которых плескалась бездна веков. В них читалась нечеловеческая мудрость, скука и та самая хищная любопытность, которую она уже видела. Его губы тронула тонкая, почти теплая улыбка. Но улыбка эта не согревала. Она была как солнечный свет на вершине ледника — ослепительная, но не несущая никакого тепла. — Ах, — его голос был бархатным, глубоким, с легкой, едва уловимой певучей интонацией. Он звучал так, будто разливался по камню густым, старым медом. — Моя дорогая, прошу прощения за мою неловкость. Вам не больно? Всё в порядке? Каждое слово было обточенным и совершенным, но за его бархатной мягкостью слышалось нечто такое, от чего у Корнелии по спине пробежал противный холодок. Этот голос знал свою силу. И наслаждался ею. Аро Имя пронеслось в ее сознании с ясностью громового раската. Ей не нужно было ни секунды на раздумья. Она знала это лицо. Этот голос. Эту манеру держаться — как будто весь мир был его личной сценой, а все окружающие — статистами. И она знала, что скрывалось за этой утонченной, почти театральной вежливостью. Беспощадность хищника, для которого века жизни стерли грань между человеком и игрушкой. Она сглотнула, но во рту сразу пересохло. Слова застряли в горле комом. Мозг работал с лихорадочной скоростью, выдавая обрывки: «тысячи лет», «читает мысли прикосновением», «коллекционирует», «не оставляет свидетелей». И поверх всего, заглушая, — животное: беги. Беги. БЕГИ. Но бежать было некуда. За спиной — стена. Впереди — он. Она молча, заворожённо кивнула, прижимая дрожащие руки к груди. Аро с той же мягкой, почти отеческой улыбкой протянул к ней руку — изящную, бледную, с длинными пальцами. Жест, приглашающий ее подняться. Приглашение, в котором не было места отказу. Каждая клетка её тела кричала: «Не прикасайся!» Но разум, парализованный страхом, диктовал иное: откажешься — покажешь, что боишься. Покажешь, что боишься, — покажешь, что знаешь. А знать ей было нельзя. Она медленно, будто совершая самое страшное преступление в своей жизни, протянула свою ладонь и вложила ее в его. Холод. Не от камня, не от ночного воздуха — всепроникающий холод, исходящий из самой его сути, будто она сунула руку в снег. Ледяная волна прокатилась по венам. Его пальцы, твёрдые, как сталь, сомкнулись вокруг её ладони чуть крепче, чем требовала вежливость. И Аро замер. Его улыбка на миг дрогнула, съехала с лица, его глаза, эти гранатовые бездны, сверкнули чем-то новым, острым, напряженным. В них промелькнуло не просто удивление, а настоящий, живой, почти шокированный интерес. Ничего. Абсолютная, оглушительная тишина. Его дар, его любимая, всесильная способность — читать каждую мысль, каждую тайну, каждую мечту и каждый страх при одном прикосновении — вдруг наткнулся на глухую, непробиваемую стену. Как будто за ее сознанием не было ничего. Ни мыслей, ни воспоминаний, ни эмоций. Лишь чистая, незапятнанная пустота. Немая, слепая зона в самом центре его всевидящего восприятия. Он не отпустил её сразу. Он держал её руку на секунду дольше положенного, потом ещё на одну, и Корнелия чувствовала, как его пальцы едва заметно, почти нежно сжимаются — как сжимают запястье, чтобы поймать пульс. Он словно прислушивался. Он словно не мог поверить. Корнелия не понимала, что происходит. Она лишь видела странную перемену в его лице и думала только об одном: «Он всё знает. Он сейчас прочитал всё. Он знает, что я знаю». Но Аро знал совсем другое: впервые за столетия он держал за руку человека, чей разум был для него закрыт. Он отпустил ее руку медленно, почти осторожно, словно боялся повредить хрупкий, непостижимый артефакт. И вновь улыбнулся — но теперь в этой улыбке не было и тени простого любопытства. Теперь там горел огонь настоящей, неподдельной одержимости. — Affascinante, — тихо, скорее для себя, прошептал он на своем родном языке. Потом перевел взгляд на нее, и его глаза засияли с новой силой. — Какая неожиданная и необычная юная леди. «Он любит коллекционировать всё необычное», — обрывком книжной строки пронеслось у неё в голове. И следом, холодно и ясно: «Стань скучной. Немедленно». — Вы простите, я... — она пыталась собрать слова, отыскать в голове хоть какую-то заготовленную фразу, но язык заплетался, предательски путаясь. Аро чуть склонился вперед, рассматривая ее с таким вниманием, с каким искусствовед разглядывает только что обнаруженный шедевр да Винчи. В его взгляде не было той примитивной жажды крови, которую она подсознательно ожидала. Там было нечто гораздо более страшное — неподдельное, живое, всепоглощающее любопытство ученого, нашедшего новый, неизученный вид. — Как уникально, — произнес он тихо, почти ласково, и его голос снова обволакивал ее, как ядовитый дым. — Ваш облик, я редко встречал столь утонченные, почти античные черты. Вы словно сошли с фрески или мраморного барельефа. Корнелия невольно отступила на шаг, натыкаясь спиной на ту же стену, что недавно была ее укрытием. Теперь она чувствовала себя загнанной в угол. — Я просто заблудилась, со мной такое постоянно. Я ужасно рассеянная. — быстро, почти проглатывая слова, сказала она, надеясь, что ее речь на английском прозвучит достаточно безобидно и чуждо, чтобы он потерял к ней интерес. Аро мягко, почти неслышно усмехнулся. Звук был похож на шелест старинных страниц. — Ах, но разве не в этом прелесть некоторых встреч, моя дорогая? — его глаза сверкнули. — Заблудившись, можно найти нечто куда более ценное, чем путь домой. Она почувствовала, как в груди сжимается что-то холодное и тяжелое, словно кусок льда. Единственной ясной мыслью в ее парализованном страхом мозгу была: «Не дай ему понять, что ты боишься. Не дай ему почувствовать это. Он питается эмоциями. Не показывай.» Вокруг них вдруг стало тихо, слишком тихо. Далекие голоса смолкли, будто по взмаху волшебной палочки. Казалось, в этом уголке города остались только они двое, связанные этим странным, пугающим моментом. Но потом Корнелия заметила в тени арки, стояли те двое мужчин в плащах, что преследовали ее ранее. Они не двигались, их бледные лица были бесстрастны, но их глаза, такие же темно-бордовые, что и у Аро, были пристально устремлены на нее. Она сделала еще шаг назад, прижимаясь к стене, но Аро не сдвинулся с места. Он лишь снова, с той же театральной вежливостью, слегка протянул руку, как бы предлагая помочь, хотя она уже стояла на ногах. — Позвольте мне хотя бы проводить вас, — сказал он, и в его бархатном голосе теперь явственно прозвучала стальная нота, не терпящая возражений. — В этом городе в столь поздний час опасно ходить одной. Особенно такой заметной особе. Каждое его слово было ловушкой. Мягкой, шелковой, но неумолимой. — Я, мне нужно, — она замялась, отчаянно соображая, что сказать. Солгать? Но он же Аро! Он в книгах и фильмах видел ложь за версту, читал ее в мыслях, хотя только что, кажется, не смог? Улыбка на его лице стала чуть шире, но взгляд оставался тем же — изучающим, анализирующим, взглядом коллекционера, который уже мысленно решал, на какую полку поставить новое приобретение. — Не волнуйтесь, — произнес он, и его голос снова стал обволакивающе-мягким. — Я всего лишь любопытен. И желаю вам лишь добра. И это «любопытен» прозвучало так, словно ее жизнь, ее воля, ее будущее уже перестали принадлежать ей. Они стали предметом его интереса. А то, что интересовало Аро, он редко выпускал из своих рук. В животе скрутило от страха так сильно, что ее чуть не вырвало. Она не знала, проснется ли когда-нибудь в своей постели, не окажется ли все это чудовищным сном. Но она знала точно одно: если это и вправду реальность, то из рук этого человека, из-под этого пронизывающего, всевидящего взгляда, вырваться будет почти невозможно. Аро сделал легкий, почти небрежный жест рукой, и двое мужчин в черном бесшумно, как призраки, подошли ближе, замыкая полукруг. Корнелия почувствовала, как пространство вокруг нее сжалось, воздух стал плотным и тяжелым, словно перед грозой. Бежать? Сейчас? Нет. Это выглядело бы не просто глупо, а смехотворно. Она глубоко, с дрожью, вдохнула, заставляя свои руки не трястись, заставляя голос звучать хоть сколь-нибудь ровно. — Спасибо за вашу заботу, — произнесла она медленно, вымучивая каждое слово. — Но я найду дорогу сама. Аро тихо рассмеялся. Не громко, не злорадно — но так, что у нее по коже побежали мурашки, а волосы на затылке встали дыбом. В этом смехе была вся бездна его превосходства. — Моя дорогая, — сказал он, и его голос стал тише, но от этого лишь весомее. — Иногда дорога сама находит вас. И ваша дорога, я чувствую, только начинается. И, сделав один плавный, изящный шаг вперед, он оказался так близко, что она снова почувствовала исходящий от него леденящий холод и уловила тонкий, почти неуловимый аромат — запах ладана и старого пергамента. В этот момент, глядя в его бездонные, гранатовые глаза, Корнелия с ужасной, окончательной ясностью поняла — она влипла. И проснуться из этого кошмара, если это и вправду был сон, будет гораздо, гораздо труднее, чем она могла себе представить.