Глава 5 — В плену мыслей

Тишина в комнате была не просто отсутствием звука. Она была живым, дышащим существом, которое притаилось в углах, заполнило пространство под кроватью и медленно, неумолимо сжимало горло. Корнелия лежала на спине, уставившись в резное деревянное изголовье, которое в полумраке, подёрнутом отсветами догорающего камина, казалось скопищем искажённых лиц, гримасничающих демонов. Мягкое, шёлковое покрывало было тяжёлым, как свинцовый саван, а пуховые подушки, казалось, втягивали её голову в свою неестественную, удушливую мягкость. Она пыталась заставить себя расслабиться, приказать мышцам разжаться, но они были скованы стальным обручем страха. Мысли неслись в голове с неумолимой, разрушительной скоростью, сталкивались, порождая новые чудовищные образы, гасли и вновь возрождались из пепла. Это был бесконечный, адский внутренний диалог, не оставлявший ни секунды покоя, ни мгновения забвения. Перед её закрытыми веками, словно на киноплёнке, прокручивались обрывки прошедшего дня. Странные, чужие улицы Вольтерры, вымощенные холодным, безразличным камнем. Влажный, непривычный воздух, пахнущий историей и тоской. Взгляды местных — полные страха, ненависти, суеверного ужаса перед ней. И над всем этим — он. Аро. Его бархатный, ядовитый голос. Его улыбка, за которой скрывалась бездна веков и безразличия. Его пронизывающий взгляд, ощущаемый буквально на коже, как прикосновение ледяных пальцев. Тени его спутников, бесшумных и неумолимых. Холодная, мертвенная вежливость Лукреции. И наконец — эта комната. Эта красивая, роскошная, тёплая ловушка. «Это сон, — пыталась убедить себя Корнелия, вцепляясь в эту мысль как утопающий в соломинку. — Просто очень детальный, очень затянувшийся сон. Сейчас я открою глаза, и всё исчезнет». Она зажмурилась изо всех сил, а потом резко распахнула веки. Резные демоны на изголовье всё так же гримасничали в полумраке. Треск поленьев в камине был всё так же реален. Тяжёлый, парфюмированный запах старины и воска всё так же висел в воздухе. С каждым таким «пробуждением» надежда таяла, как кусочек льда на раскалённой сковороде, оставляя после себя лишь горький привкус отчаяния. Она попыталась отмотать время назад, к последнему ясному воспоминанию. Её комната. Вечерний полумрак. Синеватый свет экрана телефона. Запах маминого чая с мятой, тёплый, домашний, тянущийся из-под двери. Голоса родителей на кухне, приглушённые, родные. А потом — что? Темнота. Провал. Падение. И эта улица. «Как? — мучил её вопрос, не находивший ответа. — Как это вообще возможно? Телепортация? Попаданчество? Но это же бывает только в книгах!» В голове всплывали обрывки прочитанных когда-то фанфиков, статей, теорий. Кто-то попадал в другие миры через порталы, кто-то — умирая. Она не умирала, ведь так? Она просто заснула. Неужели сон может быть таким мостом? Или это было что-то иное? Провал в ткани реальности? Наказание за её тоску по чему-то большему, за её вечное бегство от скуки в миры фантазий? Она ведь загадала желание. Там, у окна, глядя на первую звезду: «хоть бы что-нибудь случилось». Она хотела, чтобы что-нибудь случилось, — и вот, случилось. Мир услышал её и посмеялся над ней. Она перевернулась на бок, уткнувшись лицом в прохладную шёлковую наволочку, и попыталась сосредоточиться на фактах, как на спасательном круге в бушующем море паники. Она здесь. В Вольтерре. В мире, где правят вампиры. Её поймал Аро. Он привёл её в свой замок. Он запер в этой комнате. Он интересуется ею. Почему? «Потому что я не такая, как все, — с горечью подумала она. — Белая ворона. Альбинос. Диковинка». Она вспомнила, как читала о его характере. Аро — коллекционер. Он собирает всё необычное. Талантливых людей с дарами, редкие произведения искусства, диковинных существ. И теперь он, кажется, решил коллекционировать её. Не её знания, не её личность — её внешность. Её аномальную для этого мира белизну. «Что он хочет от меня? Сделать из меня чучело? Поставить в стеклянный шкаф? Или…» Более страшная мысль, о которой она боялась думать, всё же просочилась в сознание. Вампиры пьют кровь. Что, если её кровь, кровь человека не от мира сего, покажется ему особенно вкусной? Особенной? Что, если его интерес не только коллекционный, но и гастрономический? Она содрогнулась и прижала ладони к лицу, пытаясь стереть этот образ. Нет. В книгах он не был примитивным хищником. Он был ценителем, гурманом. А гурманы не спешат уничтожать редкий продукт. Они его смакуют. Они его сохраняют. Это должно было утешить. Но не утешало. Потому что участь редкого экспоната в клетке была ничуть не лучше участи ужина. Просто медленнее. А была ещё одна мысль, страшнее всех прочих, — та, что кружила над ней весь вечер, как ворон, и от которой не было спасения. Если он узнает, откуда она на самом деле. Если поймёт, что она знает о нём. О его даре. О его братьях. О всей их истории. Что она читала о нём в книгах, смотрела в фильмах, обсуждала с подругой, свернувшись под пледом с кружкой чая, — как о персонаже. Как о вымысле. Она боялась даже думать об этом. Если он узнает, что она не из этого времени, что её тело и сознание — чужие для этого мира, что она видела его будущее и его прошлое, как зритель видит пьесу, — тогда она перестанет быть просто красивой диковинкой. Она станет угрозой. Или чем-то ещё более ценным и страшным — источником знаний, который нужно вскрыть и выпотрошить до дна. Никто не должен знать. Никто. Никогда. Эта тайна была её единственным козырем и её смертным приговором одновременно — смотря в чьи руки попадёт. Она закрыла глаза и попыталась представить завтрашний разговор. Репетировала его в голове, как актёр репетирует роль накануне премьеры, от которой зависит его жизнь. Только на этой премьере зрителем был тот, кто видел тысячи спектаклей и не верил ни единому актёру. — Откуда вы, сеньорита? — звучал в ее воображении голос Аро, холодный, бархатный, пронизывающий. «Я с севера. Из маленького города, вы вряд ли слышали». — Он спросит название. Любое название можно проверить. У него есть люди, есть связи, есть века накопленных знаний о каждом уголке этой земли. Провал. «Я путешествовала с семьёй, мы разделились, я заблудилась». — Он спросит, где семья, кто станет её искать. И не найдёт никого. Ни родителей, ни братьев, ни следа. Тоже провал. «Я ударилась головой и мало что помню». — Амнезия объяснила бы всё: растерянность, странную речь, незнание простейших вещей, чужие манеры. Идеально. Слишком идеально. И потому — хуже всего. Потерявшая память белая девочка из ниоткуда стала бы самой интересной загадкой. Он захочет изучить её. Заглянуть внутрь этой пустой, стёртой памяти. Каждый вариант разваливался на части при первой же проверке. Она чувствовала, что любые её слова будут разорваны в клочья его проницательностью, даже без чтения мыслей. Он был мастером игр и манипуляций, он прожил столетия, видел тысячи лжецов, отточил своё чутьё до остроты бритвы. Он будет слушать не слова — паузы между ними. Не ответы — то, как дрожит голос, как бегают глаза, как крепко сжаты пальцы. Она же была всего лишь испуганной девочкой, пытающейся соврать всесильному древнему существу. И вдруг в голове промелькнула мысль, от которой стало ещё страшнее. «А что, если он уже всё знает? Что, если его молчание, его вежливость, его мягкость — это лишь часть игры? Что, если он просто наблюдает, как я извиваюсь в паутине, которую он сам и сплёл, и забавляется каждым моим трепыханием?» Она резко села в постели, обхватив колени руками. Эта мысль была невыносима. Быть насекомым под увеличительным стеклом, которое ещё воображает, будто может перехитрить того, кто держит стекло. Тремя этажами ниже, в галерее, где лунный свет лежал на мраморных плитах ровными холодными полосами, стояли двое. Со стороны — подростки: хрупкие, светловолосые, до странного одинаковые. Но шаги стражи, попадавшейся навстречу, замедлялись и сворачивали в боковые коридоры задолго до того, как эти двое могли их заметить. — Ты её видел? — Джейн не смотрела на брата; она смотрела в окно, на башню восточного крыла, где за шторами виднелся слабый отсвет камина. — Мельком. — Алек пожал плечами. — Человек как человек. Белая только, как бумага. — Хозяин вёл её через город сам. — Голос Джейн был ровным, и именно это выдавало её сильнее всего. — Пешком. Улыбался ей. Ей, смертной, которую нашёл на улице, как потерянную перчатку. — Владыка любит редкие вещи. — Вещи не селят в восточном крыле. — Джейн наконец отвернулась от окна. В красных глазах не было ничего детского. — Вещи не поручают Лукреции. Вещам не обещают беседу наутро, будто это посольский визит. И, — она сделала паузу, — вещей не приказывают охранять по дороге. Феликс проболтался. Полдня следили за девчонкой, которая не умеет даже толком попросить хлеба. Алек молчал, он знал сестру. Знал этот тон: так она говорила перед тем, как кто-нибудь начинал кричать. — Она человек, Джейн, — сказал он наконец. — Люди ломаются. Быстро и сами. Подожди немного — и смотреть будет не на что. — Вот и посмотрим, — сказала Джейн, — насколько она редкая. И улыбнулась — светло, ангельски. Так улыбается ребёнок, обрывающий крылья бабочке — не со злобы, а из любопытства. Наверху, в восточном крыле, Корнелия наконец заставила себя выбраться из постели. Лежать было невыносимо. В горизонтали страх наваливался всей тяжестью, придавливал к матрасу, лишал воли. Нужно было двигаться. Нужно было что-то делать, хоть что-нибудь, лишь бы не тонуть в этих мыслях. Она обвела комнату взглядом — уже не как красивый интерьер, а как место заключения. Как крепость, которую нужно изучить: где стены, где выходы, где то, что может пригодиться. На столе стоял кувшин. Серебряный, тяжёлый. Им можно было ударить. Но кого? Вампира, который переломит ей запястье прежде, чем она успеет замахнуться? Смешно. Фарфоровая кружка — разбить, схватить осколок? Порезать существо с каменной кожей? Бесполезно и глупо. В углу стояло тяжёлое кресло — им можно было подпереть дверь. Но что толку подпирать дверь от тех, кто способен вышибить каменную стену? И даже если бы дверь их задержала — куда бежать? Она не знала планировки замка. Не знала, где выход, где стража, где посты. Её поймали бы в первом же коридоре, ещё до того, как она поняла бы, в какую сторону свернуть. Оружия здесь не было. Побега здесь не было. Была только красивая, тёплая, мягкая клетка, из которой невозможно вырваться силой. Значит, силой — нельзя. Значит, остаётся другое. Она подошла к высокому окну и с силой отдёрнула тяжёлую бархатную штору. За толстым, чуть искажающим стеклом лежала ночная Вольтерра. Внизу, за стенами замка, всё ещё горели редкие огни города — тёплые, живые, недосягаемые. Они не сулили спасения. Они лишь напоминали о том, как бесконечно далеко она от всего живого и настоящего. Там, за этими стенами, спали обычные люди в обычных домах — те самые, что днём шарахались от неё, крестились, захлопывали двери. И всё равно она отдала бы что угодно, чтобы оказаться сейчас там, среди них, в их простом человеческом страхе, а не здесь, в бархатной пасти хищника. Она прижала лоб к холодному стеклу. Оно приятно остудило разгорячённую кожу. — Если я проснусь завтра дома, — прошептала она, и её дыхание оставило на стекле мутный, быстро исчезающий круг, — я обещаю. Я никогда больше не буду жаловаться на скуку. Я буду рада каждой мелочи. Каждому серому, скучному, обычному дню. Каждой контрольной по алгебре. Каждой секунде. Она сама понимала, каким детским, каким наивным было это обещание — торговаться с судьбой, как ребёнок, обещающий быть хорошим в обмен на чудо. Но ничего другого у неё не осталось. Ни силы, ни плана, ни надежды — только эта тонкая, дрожащая ниточка, которая рвалась с каждым ударом сердца. Усталость подкралась незаметно и навалилась разом. Тело, измученное адреналином, страхом, долгой ходьбой по каменным улицам и бесконечной внутренней борьбой, начало сдаваться. Веки стали тяжёлыми, как свинцовые шторы. Мысли, ещё мгновение назад такие яростные и быстрые, начали замедляться, вязнуть, путаться, увязая в трясине измождения. Она добралась до постели скорее по инерции, чем по решению. Забралась под тяжёлое покрывало, свернулась в комок, подтянув колени к груди, — так, как спала в детстве, когда было страшно. Сердце всё ещё колотилось, но разум, истощённый до предела, уже уступал, погружаясь в забытьё, которое не было сном, а было лишь временным отключением от невыносимой реальности. «Завтра, — прошептала она последнюю связную мысль, прежде чем сознание потонуло в чёрной, бездонной воде. — Буду сильной завтра. Обязательно. Только не сейчас». А в кабинете на верхнем этаже Аро стоял у окна и смотрел на спящий город. За его спиной бесшумно возник силуэт. — Господин. — Деметрий склонил голову. — Вы посылали за мной. — Посылал. — Аро не обернулся. — Наша гостья. Я хочу знать о ней всё, что можно узнать, не тревожа её сон. Кто видел её в городе до сегодняшнего дня. Где она ночевала. С кем говорила. Что оставила после себя. — Уже, господин. — Деметрий позволил себе короткую паузу. — Пока — ничего. Ни на постоялых дворах, ни у торговцев, ни у городской стражи её не помнят. Ни вещей, ни попутчиков, ни следа, откуда она пришла. Вечер сидела на пороге у столярной мастерской и больше ничего. — Беглянка, — задумчиво произнёс Аро, и в его голосе не было ни капли разочарования — напротив, интерес его будто только разгорался. — Из хорошего дома, судя по рукам и осанке. И при этом — без прошлого. Без корней. Без единой ниточки, за которую можно потянуть. — Он тихо, почти нежно рассмеялся. — Прелестно. Просто прелестно. — Продолжать поиски? — Продолжай. Но тихо и без усердия. — Он обернулся, и улыбка его была почти мечтательной. — Некоторые истории приятнее услышать из первых уст. Пусть расскажет сама. Мне будет любопытно послушать, что она сочинит. — Скажи мне, Деметрий, — произнёс он наконец, не отрывая взгляда от ладони. — Что ты чувствуешь, когда ищешь человека? Страж чуть помедлил, не понимая, к чему клонит господин. — Вкус, господин, — ответил он осторожно. — У каждого разума свой вкус. Как… нить, за которую можно потянуть. Я нахожу эту нить — и иду по ней, куда бы она ни вела. Через страны. Через годы. Она всегда приводит меня к цели. — Нить, — повторил Аро тихо, будто пробуя слово на вкус. — А если нити нет? — Такого не бывает, господин. — Деметрий чуть нахмурился. — У всех есть нить. У всех, кого я когда-либо искал. Это как запах или тень — она есть всегда, даже если человек прячется. — Не бывает, — повторил Аро, и в голосе его была странная, задумчивая мягкость. Он всё ещё разглядывал свою ладонь. — Скажи, а сегодня? Там, на улице, в толпе — ты пробовал её найти? Своим даром? Деметрий качнул головой. — Нет, господин. В этом не было нужды. Она всё время была на виду — стояла посреди площади, растерянная, одна. Я видел её собственными глазами, зачем мне искать ту, что и так передо мной? — Он чуть помедлил. — А следовало? — Нет-нет. — Аро улыбнулся своим мыслям, и Деметрий снова не понял этой улыбки. — Ничего. Праздное любопытство. Ступай. Он не стал объяснять. Не сказал, что днём, коснувшись её руки, впервые за тысячи лет не услышал ничего. Что искал в ней мысли — и нашёл лишь тишину. Пусть это пока останется его тайной. Его одного. — И передай Лукреции: завтра к нашей гостье — со всей возможной мягкостью. Деметрий склонил голову и растворился в тенях так же бесшумно, как появился. Дверь закрылась. Аро остался один — с ночью, с городом и с восхитительной, дразнящей тишиной, которая поселилась этим вечером в восточном крыле его дома.