Глава 6 — Это не сон

Сон был беспокойным и обрывистым. Ей снились не образы — ощущения: холод камня под босыми ногами, давящая тяжесть чужого взгляда, бархатный голос, ворвавшийся в её мир и оплётший его, как паутина. Она то проваливалась в вязкую черноту, то выныривала из неё, и каждый раз, вынырнув, заново вспоминала, где находится, — и это было почти так же мучительно, как и сами сны. Поэтому, когда её вырвал из забытья настойчивый стук в дверь, она не сразу поняла, где находится. Сердце заколотилось раньше, чем проснулся разум. Первые секунды были самыми жестокими. За это время сознание, ещё тёплое от сна, успело солгать ей: подушка под щекой — её подушка, и сейчас за стеной зашумит вода, папа затянет что-то фальшивое, а мама крикнет из кухни, что она опоздает в школу. Потом она открыла глаза и увидела резной балдахин над головой. И всё вернулось. Разом, тяжело, окончательно. Вольтерра. Замок. Аро. Она не дома. Дверь открылась, не дожидаясь ответа. На пороге стояла Лукреция — высокая, прямая, неумолимая, с лицом, не выражающим ровным счётом ничего. За её спиной, как безмолвные тени, выстроились три служанки: молодые, бледные, с опущенными глазами. В руках у них были тазы с водой, от которой поднимался лёгкий пар, стопки полотенец, гребни, шкатулки — и, перекинутое через руку одной из них, платье. Нежно-голубого цвета, из тяжёлого струящегося шёлка, даже издали выглядевшее пугающе, оскорбительно дорогим. — Сеньорита. — Голос Лукреции был ровным и холодным, как вода в горном ручье. — Надеюсь, вы отдохнули. Сегодня вам предстоит встреча с господином Аро. В вашем нынешнем виде, — её алый взгляд скользнул по измятому дорожному платью, в котором Корнелия так и уснула, — появляться перед ним неуместно. Мы пришли подготовить вас. Корнелия почувствовала, как в груди что-то сжимается, превращаясь в маленький камень. Желание отказаться, закричать, оттолкнуть их было таким сильным, что она непроизвольно сжала кулаки. Ее тело, ее разум сопротивлялись, не желая подчиняться этой чужой, безжалостной воле. — Я могу сама, — попыталась она возразить, ее голос прозвучал хрипло и слабо. Лукреция не удостоила это ответом. Она просто сделала легкий, почти небрежный жест рукой. И служанки, как хорошо отлаженный механизм, двинулись к кровати. Лукреция не удостоила это ответом. Лишь едва заметный жест рукой — и служанки двинулись к кровати, слаженно, бесшумно, как хорошо отлаженный механизм, у которого нет ни воли, ни лишних движений. — Нет! Не трогайте меня! — Корнелия отшатнулась, сбивая чужие руки, тянувшиеся к застёжкам её платья. Но её тут же перехватили — мягко и неумолимо, за оба запястья. Хватка была вежливой. И железной. Она попыталась вырваться, но с тем же успехом можно было освободиться из каменных наручников. — Пожалуйста, сеньорита, не усложняйте, — почти сочувственно произнесла одна из служанок, та, что была помоложе, не ослабляя пальцев ни на миг. Лукреция подошла ближе. В её алом взгляде не было ни гнева, ни раздражения — лишь холодная, безразличная уверенность в собственном праве, от которой становилось особенно страшно. — Мы здесь, чтобы сделать вас достойной гостьей этого дома, — произнесла она ровно. — Это для вашего же блага. Не сопротивляйтесь. Так будет проще для всех. И в первую очередь — для вас. Она замерла, ощущая, как по ее щекам катятся горячие, горькие слезы. И Корнелия перестала сопротивляться. Не потому, что согласилась. Потому что поняла: сопротивление здесь — как крик в пустоту. Оно ничего не меняет, а только отнимает силы, которых у неё и так почти не осталось. С неё сняли дорожное платье — то самое, в котором она очнулась в Вольтерре, последнюю нить, связывавшую её с прошлым, с той улицей, с тем переулком, где она пряталась. Одна из служанок унесла его прочь, держа двумя пальцами, брезгливо, как грязную тряпку. И Корнелия проводила это серое, колючее, ненавистное платье таким взглядом, будто у неё на глазах уносили что-то живое и родное. И вот она осталась стоять посреди комнаты. Совершенно голая. Дрожащая от холода и унижения. Ее кожа покрылась мурашками, она пыталась прикрыться руками, но служанки мягко, но настойчиво отводили ее руки, заставляя ее принять позу, удобную для них. Ее усадили на табурет. Одна служанка принялась умывать ее лицо и тело прохладной водой с ароматными, но чуждыми ей маслами. Другая расчесывала ее длинные белые волосы, распутывая прядь за прядью. Третья готовила платье и бесчисленное количество нижних слоев — тонкие рубашки, жесткий корсет, нижние юбки. Каждое прикосновение чужих рук к ее обнаженной коже было пощечиной. Она сидела, сжавшись внутри, стараясь не смотреть на них, уставившись в стену и пытаясь мысленно перенестись куда угодно, только не сюда. Она чувствовала, как ее волосы укладывают, заплетают, вплетают в них ленты. Потом настала очередь одежды. Сначала на нее надели тонкую, почти прозрачную льняную сорочку. Потом началось самое ужасное — корсет. Его принесли, и Корнелия с ужасом увидела, насколько он был узким. Когда служанки начали затягивать шнуровку на спине, Корнелия почувствовала, как ребра сжимаются, а дыхание перехватывает. — Слишком туго, — сдавленно прошептала она. — Я не могу дышать. Лукреция, наблюдающая за процессом с одобрением, ответила, не меняя выражения лица: — Такова мода, сеньорита. Красота, особенно такая утонченная, как ваша, требует определенных жертв. Пожалуйста, потерпите. Приходилось терпеть. Она стояла, пытаясь дышать мелкими, прерывистыми вздохами, пока ее затягивали в этот изысканный саркофаг. Наконец последняя шпилька была вколота в её волосы, последняя складка на платье расправлена. Служанки отступили, оглядывая свою работу, а Лукреция коротко кивнула на высокое зеркало в золочёной раме, стоявшее у стены. — К зеркалу, — скомандовала Лукреция. Корнелию мягко подтолкнули к большому, овальному зеркалу в золоченой раме, что висело на стене. Она медленно подняла взгляд. И застыла. Из зеркала на неё смотрела незнакомка. Белоснежные волосы были уложены в сложную, высокую причёску, открывавшую шею. Голубой шёлк платья облегал фигуру, стянутую корсетом, подчёркивая тонкую талию. Бледное лицо в обрамлении этого холодного голубого цвета обрело новую жизнь — красивую, застывшую, неживую. Как у фарфоровой куклы, которую достали из коробки, нарядили и посадили на полку. За этим безупречным фасадом не осталось почти ничего от настоящей Корнелии — той девочки в пижаме с котятами, что засыпала под наполовину горящей гирляндой. Только красивый, безмолвный, пустой сосуд. Она смотрела на себя и думала, что мама её не узнала бы. И тут же — что мама, наверное, как раз сейчас входит в её комнату со словами «Кора, вставай, опоздаешь», находит пустую, нетронутую кровать — и не понимает. Не понимает, куда исчезла её дочь. Что-то дрогнуло у неё внутри, подступило к горлу, но она стиснула зубы и загнала это обратно. Не опять. Нельзя. Не сейчас. — Прекрасно. — На губах Лукреции дрогнуло что-то, отдалённо похожее на улыбку, — удовлетворение мастера от хорошо выполненной работы. — Теперь вы готовы. И помните, сеньорита: от вашего поведения сегодня зависит многое. Очень многое. Господин не любит… разочарований. Её повели по длинным, извилистым коридорам замка. Тяжёлое платье шелестело в такт шагам, подол мёл каменные плиты. Корнелия держала спину неестественно прямо — корсет не оставлял иного выбора, — и мысленно, как заклинание, как молитву, повторяла заготовленные ответы, отшлифованные за бессонную ночь: «Я издалека… с севера… путешествовала с семьёй… мы разделились… я заблудилась…» Но чем ближе была массивная тёмная дверь в конце коридора, тем яснее она понимала, что все эти слова, все эти хрупкие ложные конструкции ничего не стоят. Не спасут. Если Аро уже решил, что она ему интересна, — а он решил, в этом она не сомневалась ни секунды, — то никакая заготовка не выдержит его взгляда. Двойные двери распахнулись перед ней. Кабинет встретил её тишиной и слабым, уютным треском камина — и от этого уюта было только страшнее. Стены до самого потолка терялись в тёмных книжных полках, забитых томами в кожаных переплётах. Тяжёлые бордовые шторы на высоких окнах были задёрнуты, впуская лишь узкие полосы дневного света. Массивный стол чёрного дерева был завален бумагами, свитками, странными медными приборами, похожими на астрономические, — и над всем этим витал запах старого пергамента, воска и чего-то ещё, древнего и холодного. И он. Аро сидел за столом так, будто всё пространство комнаты, весь этот замок, весь мир подчинялись единственно его воле. Длинные бледные пальцы были переплетены на тёмной столешнице. Взгляд — внимательный, живой, почти ласковый — обратился к ней, стоило ей войти. И в этой ласковости, как и вчера, скрывалась холодная, безжалостная, всё подмечающая оценка. — Сеньорита Корнелия. — Бархатный голос наполнил тишину, сделав её ещё более гнетущей. — Я рад, что вы нашли силы присоединиться ко мне. Прошу, входите, не стойте на пороге. Вам удалось отдохнуть? Тон, которым он говорил, был неожиданным. Она ожидала допроса, ледяного давления, а вместо этого он обращался к ней почти как к ребёнку, которого хотят успокоить перед неприятным разговором. Это сбивало с толку, но вместе с тем — настораживало. — Да, синьор. Благодарю вас. — Она опустила взгляд, пряча дрожь в голосе и в руках, и сделала несколько шагов вперёд. — Прекрасно, прекрасно. — Он кивнул, не сводя с неё глаз. — Вчера я обещал вам ночлег и защиту — и, как видите, своё слово сдержал. Комната пришлась вам по вкусу? Всё ли было в порядке? — Да. Спасибо. Всё было… очень хорошо. — Я рад. — Пауза. Его голос стал чуть серьёзнее, чуть весомее. — Но скажите мне, дитя. Вы ведь понимаете, что в городе сейчас неспокойно? Времена нынче тяжёлые. Не лучшая пора для одиноких путешественников. А для одиноких путешественниц — тем более. Вот оно. Ловушка начинала мягко, бесшумно смыкаться. — Да, возможно, — осторожно ответила она. — Но мне всё же нужно… — Ах, нет-нет-нет. — Он поднял руку — мягко, непререкаемо, плавным жестом, будто отрезая опасную нить разговора. — В таких обстоятельствах было бы чистым безрассудством отпускать столь хрупкую, столь беззащитную особу одну, на произвол судьбы. Мы же не хотим, чтобы с вами что-нибудь случилось, верно? Это было бы… непростительно с моей стороны. Его слова прозвучали мягко, но в них чувствовалась твёрдая стена, об которую разбивалась любая попытка возражать. Корнелия почувствовала, как внутри всё сжимается — он явно не собирался просто так её отпускать. — Но мне, — снова начала она, но снова была вежливо перебита. — Сеньорита, — Аро чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к оттенкам ее голоса, к скрытой в нем панике. — Я понимаю, что у вас, возможно, есть планы, но позвольте заметить: безопасность должна стоять выше всего. Здесь, в этих стенах, под моей крышей, вам ничего не угрожает. Я лично ручаюсь за это. — Я я очень благодарна за вашу заботу, однако — осторожно произнесла она, стараясь придать голосу чуть больше тепла. — Вот и прекрасно, — его улыбка стала чуть шире, в глазах вспыхнули искорки удовлетворения. — Я уверен, мы найдем чем вас занять в этом доме, пока город не станет спокойнее. Спорить было бессмысленно — всё равно что спорить со стеной, обитой мягким бархатом. Толкаешь — а она поддаётся, обволакивает, и всё равно не сдвигается ни на волос. Хорошо, подумала Корнелия. Раз меня держат — попробую хотя бы понять правила этой игры. — Скажите… — Она заставила свой голос звучать заинтересованно, а не испуганно. — Как долго, по-вашему, в городе будет небезопасно? — О, это зависит от многих факторов, дитя. — Он сделал лёгкое, неопределённое движение рукой. — От погоды. От настроения горожан. От поведения некоторых… гостей. — Он усмехнулся какой-то своей мысли и перевёл взгляд на пляшущий в камине огонь. Она попробовала ещё раз: — А эти гости они опасны? — Опасность — понятие относительное, моя дорогая. — Он снова посмотрел на неё, и в его глазах мелькнул огонёк интереса: вопрос ему понравился. — Волк опасен для овцы — и совершенно безразличен для бури. Всё зависит от того, кем именно вы приходитесь волку. — И кем прихожусь я? — вырвалось у неё прежде, чем она успела прикусить язык. В кабинете стало очень тихо. Даже огонь в камине, казалось, притих. Аро смотрел на неё долго, пристально, и в его алых глазах что-то дрогнуло — искра неподдельного, живого, азартного удовольствия. Как у шахматиста, чей противник — которого он уже мысленно списал со счетов — вдруг сделал неожиданный, небанальный ход. — А вот это, — произнёс он наконец, мягко, почти нежно, — самый интересный вопрос из всех, что звучали в этой комнате. — Он чуть подался вперёд. — И знаете, что самое чудесное, дитя? У нас с вами будет столь угодно времени, чтобы найти на него ответ. Вместе. Он поднялся из-за стола — плавно, бесшумно, — и обошёл его. Проходя мимо узкой полосы дневного света, что пробивалась между шторами, он едва заметно, естественно, будто не задумываясь, обогнул её. Отступил в тень. Корнелия отметила это краем сознания — и тут же спрятала своё наблюдение поглубже. Он подошёл к окну, к задёрнутым шторам, и остановился, сложив руки за спиной, глядя на них так, будто видел сквозь ткань спящий за ними город. — Я ведь обещал, что мы обменяемся историями. — Голос его звучал теперь мечтательно. — Признаться, всю минувшую ночь я предвкушал вашу. Откуда вы. Как оказались совсем одна на наших улицах. Отчего у вас взгляд человека, который видит всё вокруг впервые — будто новорождённый, впервые открывший глаза. — Он обернулся, и Корнелия почувствовала, как заготовленные фразы — «с севера, путешествовала, потерялась» — выстраиваются в горле, готовые к бою, дрожащие, жалкие. — Но знаете что? Я передумал. — …Передумали? — Она моргнула, сбитая с толку. — Хорошие истории нельзя торопить. — Он улыбнулся ей — мягко, почти по-отечески, и от этой мягкости мороз шёл по коже. — Их нельзя вырывать силой, они от этого портятся, теряют вкус. Вы расскажете мне свою, когда сами того захотите. А вы захотите, дитя. Рано или поздно — захотите. Все хотят. — Он сделал шаг к ней. — Одиночество, видите ли, — прекрасный, терпеливый рассказчик. А одиночества в этом доме в избытке. Оно развяжет вам язык вернее любого допроса. Он произнёс это так буднично, так спокойно, что не сразу можно было осознать весь ужас сказанного. Он не боялся её лжи. Он даже не собирался её слушать. Он просто вычеркнул её из уравнения — как вычёркивают из планов дождь: не спорят с ним, не гневаются, просто ждут, пока пройдёт. — Всё, что вам нужно сейчас, — продолжал он, — это отдыхать. Осмотреться. Присмотреться к дому, к его обитателям. Освоиться. Мы хотим, чтобы вы чувствовали себя здесь как дома. Слова прозвучали почти нежно. Но в них была железная нота, и Корнелия расслышала её со всей ясностью. «Как дома» — в его устах означало «навсегда». — Синьор, — сказала она тихо, делая последнюю, отчаянную попытку. — А если я всё же захочу уйти? Просто… гипотетически. Аро посмотрел на неё долгим, тёплым, почти сострадательным взглядом. — Какое чудесное слово — «гипотетически», — произнёс он с искренним удовольствием. — Люди так любят его. Оно позволяет нам обсуждать вещи, которых не случится, будто те возможны, оно успокаивает. — Он подошёл ближе и, прежде чем она успела отстраниться, мягко взял её руку в свою. Холод. И — тишина. Она увидела, как по его лицу разлилось то самое выражение блаженного, почти болезненного покоя, которого она не понимала и от которого её мутило. Он держал её руку на секунду дольше положенного, потом ещё на одну, вслушиваясь во что-то, чего она не могла ни слышать, ни постичь. Она кивнула, заставляя свои губы растянуться в вежливую, покорную улыбку, но внутри уже знала с абсолютной ясностью: уйти отсюда будет куда сложнее, чем ей казалось вчера. Гораздо сложнее. Потому что ее тюремщик был не просто стражем у двери. Он был пауком, который уже начал опутывать ее шелком иллюзии заботы и безопасности, и с каждым мгновением эта паутина становилась все прочнее.