Глава 8 — Неделя

Время в замке потеряло привычную текучесть. Корнелия перестала считать часы и дни — они слились в одну бесконечную, тягучую ленту, где утро не отличалось от вечера, а вечер — от ночи. Единственным маркером были служанки: их приход означал начало, уход — конец очередного бесконечного дня. Каждое утро начиналось одинаково: тихий, но настойчивый стук в дверь. Дверь распахивалась прежде, чем она успевала ответить, и в комнату вливался поток — Лукреция впереди, за ней три молчаливые тени. Никто не спрашивал её согласия. Никто не ждал, пока она проснётся окончательно. Первые два дня Корнелия пыталась сопротивляться. Она отворачивалась, когда служанки приближались с гребнями. Сжимала зубы, когда пальцы Лукреции касались её плеч, поправляя лямки сорочки. Она говорила «нет» — тихо, но твёрдо. Её никто не слышал. На третий день она перестала говорить «нет». Не потому, что сдалась. Потому что поняла: сопротивление здесь было бессмысленным, как попытка остановить прилив голыми руками. Они не злились, не наказывали — они просто делали своё дело, и её слова скользили по ним, как вода по камню. — Пожалуйста, не так туго, — попросила она однажды, когда Лукреция затягивала шнуровку корсета так, что рёбра заныли. — Так носят все дамы в этом городе, сеньорита. Вы привыкнете. Тело привыкает ко всему быстрее, чем разум. — Голос был ровным, без тени сочувствия или злорадства. Корнелия хотела сказать, что ей не нужна эта красота, что она не просила этого, — но слова застревали в горле. Она просто смотрела в стену, пока чужие руки затягивали шнуровку. Приходилось терпеть. И каждый раз, глядя на своё отражение в большом овальном зеркале, Корнелия почти не узнавала себя. Иногда, когда Лукреция отлучалась на минуту, Корнелия пыталась заговорить с девушками. Они были молоды — самая старшая, наверное, едва перешагнула двадцать, самая младшая и вовсе выглядела как подросток. Но все они двигались с одинаковой, вымуштрованной точностью, и в их глазах не было ни любопытства, ни страха, ни надежды. — Как тебя зовут? — спросила Корнелия однажды у той, что с утра расчёсывала ей волосы — самой юной, с рыжеватыми прядями, выбивающимися из-под чепца. Девушка вздрогнула и отдёрнула руки, будто обожглась. — Простите, сеньорита. Нам не велено разговаривать с вами. — Но я просто хочу знать твоё имя. — Пожалуйста, — прошептала девушка, и в её голосе послышалась такая искренняя, такая отчаянная мольба, что у Корнелии сжалось сердце. — Пожалуйста, не надо. Мне здесь ещё жить. Больше Корнелия ни у кого ничего не спрашивала. Она поняла одну простую вещь: доброта в этих стенах стоила слишком дорого, и слуги не могли позволить себе платить эту цену за чужую любезность. У каждого из них были свои причины бояться, свои прежние ошибки, за которые уже пришлось расплачиваться, и её вежливость могла обернуться для кого-то из них наказанием, о котором она даже не узнает. И всё же однажды, спустя ещё несколько дней, та самая рыжеватая девушка сама нарушила молчание — коротко, почти незаметно. Это случилось вечером, когда она в последний раз за день зашла проверить свечи. Лукреции поблизости не было. — Вам не по нраву каша, сеньорита? — спросила она тихо, кивнув на нетронутую с утра тарелку у окна. — Вы совсем ничего не съели. — Просто не хочется, — ответила Корнелия, удивлённая тем, что к ней вообще обратились без приказа сверху. Девушка помолчала, поправляя фитиль свечи, а потом произнесла — так тихо, что Корнелия скорее угадала слова по движению губ, чем расслышала их: — Ешьте, сеньорита. Прошу вас. Здесь не любят, когда гостьи слабеют. — Она подняла глаза, и в них, впервые за все эти дни, мелькнуло что-то похожее на настоящую тревогу за другого человека. — Мне нельзя больше говорить. Простите. И вышла, оставив Корнелию наедине с этим коротким, почти украденным напоминанием о том, что где-то за холодной вымуштрованностью этих людей всё же оставались живые, испуганные, но не до конца остывшие сердца. По вечерам, когда служанки уходили и дверь закрывалась до утра, наступало то время, которого Корнелия боялась почти так же, как самого Аро, — время наедине с собой. Тишина в комнате в такие часы становилась плотной, осязаемой; она садилась на подоконник, поджав под себя ноги, и смотрела на огни города за стенами, пытаясь угадать в них хоть что-то знакомое. Иногда она разговаривала сама с собой — вслух, тихо, чтобы услышать хоть один живой человеческий голос, пусть и свой собственный. — Сегодня четвёртый день, — сказала она себе однажды, глядя на пляшущее пламя свечи. — Или пятый. Я уже сбилась. — Она провела пальцем по холодному стеклу. Иногда в такие вечера она пыталась вспоминать — намеренно, будто выполняя упражнение, боясь однажды обнаружить, что забыла. Мамин голос. Как она произносила её имя, когда сердилась, и как — когда была довольна. Форму папиных рук. Смех Ани, всегда слишком громкий для маленькой комнаты. Она перебирала эти воспоминания, как чётки, снова и снова, — и каждый раз, дойдя до конца, начинала заново, потому что останавливаться было страшнее всего. После утреннего ритуала Корнелию одевали и вели в так называемую «малую столовую» — на самом деле это была комната, превращённая в место для её трапез. Огромный стол чёрного дерева, сервированный на одного человека — неё. Хрусталь, тяжёлое серебро, фарфор с позолотой. Тарелки ломились от изысканных яств: фрукты, которых она не могла назвать, нежная выпечка. Она почти не притрагивалась к еде первые несколько дней. Желудок сводило от напряжения, даже запах казался слишком резким. Лукреция наблюдала за ней с невыразимым лицом, но ничего не говорила. Однако уже на третий день меню изменилось: утром ей подали простую кашу с мёдом и тёплое молоко. Простую, почти домашнюю еду. Корнелия замерла, глядя на чашку. Это был не случайный жест. Её прочитали, как открытую книгу. Увидели, что она не ест изысков, — и подстроились. Чтобы она не теряла силы. Чтобы не заболела. Чтобы оставалась здоровой достаточно долго. Она съела кашу до последней ложки, чувствуя себя предательницей. Предательницей собственного страха, собственного отвращения. После завтрака начиналась главная часть дня — аудиенция у владык. Это слово звучало в её голове с каждым днём всё громче. Владыки. Хозяева замка. Иногда это были просто присутствия, когда её звали просто «составить компанию». Корнелия сидела на позолоченном стуле в углу кабинета владык, сложив руки на коленях, и слушала, как он обсуждает дела на незнакомом языке. Слова лились плавно, как музыка, но в их интонациях сквозили сталь, холод, скрытые угрозы. Она не знала языка, но понимала, что речь шла о власти. О границах. О ком-то, кто посмел переступить невидимую черту. В этих беседах она была невидимым слушателем — и всё же её присутствие не было случайным. Аро иногда поворачивал голову, проверяя, на месте ли она. Она чувствовала себя мебелью, которая умеет дышать. Однажды, во время одной из таких затянувшихся аудиенций, в кабинет вошёл гонец — смертный, судя по бледности и суетливости движений, взмокший, будто скакал всю ночь без остановки. Он что-то доложил, задыхаясь, кланяясь до земли, и Аро слушал его с той же безмятежной улыбкой, с какой обычно слушал и Корнелию. Когда гонец закончил, Аро произнёс что-то короткое, ровным, почти ласковым тоном — и стражи у дверей увели гонца прочь. Больше Корнелия его не видела. Ни в тот день, ни после. Она не спросила, что случилось. Не потому, что не хотела знать. А потому, что уже понимала: любой ответ будет произнесён тем же ровным, ласковым тоном, каким Аро говорил решительно всё в этом доме — и от этой ровности ей станет только страшнее. Однажды за столом впервые был Маркус. Его присутствие отличалось от Аро — он был тихим, почти безучастным, и всё же его взгляд будто пронизывал до глубины. Он едва что-то говорил, отвечал односложно, но от этого его молчание было ещё более тяжёлым. — Маркус, — с тем особым теплом, которое он умел придавать голосу, сказал Аро, — это наша гостья, сеньорита Корнелия. Маркус поднял глаза, посмотрел долго — дольше, чем требовала вежливость, дольше, чем смотрел на что-либо в этой комнате, — и тихо кивнул. — Редкая, — произнёс он медленно, словно доставая слова с большой глубины. — Редкая красота. — Все, кого сюда приводят, наверное, редкие, — тихо сказала Корнелия, сама удивившись собственной смелости. — Иначе зачем бы их приводили? Маркус посмотрел на неё чуть дольше обычного, будто взвешивая, стоит ли отвечать. — Не все, — произнёс он наконец. — Большинство — просто красивые. Редкость — это другое. — Он не пояснил, что имеет в виду, и снова отвернулся. Больше за это время он не сказал ни слова. Но Корнелия почему-то запомнила этот взгляд лучше всех улыбок Аро — потому что в нём, единственном во всём замке, не было ни голода, ни любопытства, ни расчёта. В нём была усталость. Каждая её попытка заговорить об уходе разбивалась о невидимую стену. Если говорила с Аро — он переводил тему на что-то совершенно постороннее, будто не слышал её слов. Если с Маркусом — тот молчал так, словно вообще ничего не было сказано. Иногда она получала в ответ вежливое «мы обсудим это позже», но позже никогда не наступало. Со временем она поняла: её слова здесь не имеют веса. В обычные часы, когда не было встреч, она оставалась в своей комнате. И не потому, что ей запрещали выходить. Замок был велик, но каждый его зал, каждая галерея, каждый коридор казался наполненным чужим, холодным присутствием. Ей не нужно было видеть клыков, чтобы понять — эти люди не просто люди. Несколько раз, выйдя в коридор, она чувствовала на себе взгляды. Кто-то из прислуги проходил слишком тихо, чьи-то шаги замирали за её спиной. А однажды из бокового прохода ей навстречу вышла девочка. Маленькая, хрупкая, в тёмном плаще, со светлыми волосами, собранными в строгий узел, и лицом ангела с рождественской открытки. Корнелия узнала её мгновенно. И впервые за неделю ей пришлось приложить всю волю, чтобы не побежать. — Ты — новая гостья хозяина. — Джейн не спрашивала. Она рассматривала Корнелию неторопливо, как рассматривают насекомое, решая, интересно ли оно настолько, чтобы оторвать ему крылья. — Он сказал: тебя нельзя трогать. — Я… рада знакомству, — выговорила Корнелия. — Нет, — просто ответила Джейн. — Не рада. Ты боишься, и это правильно. — Она сделала шаг ближе, и Корнелии пришлось напрячь всё тело, чтобы не отступить. Джейн обошла её, встала за спиной и склонила голову набок, улыбаясь светло и ласково. — Кстати. Я бы на твоём месте не ходила по замку одна. Здесь у всех приказ тебя не трогать. — Пауза. — Приказы иногда путаются в головах. Люди ведь так похожи друг на друга. Когда Корнелия обернулась, коридор был пуст. С того момента Корнелия поняла: её комната — единственное место, где она может чувствовать хоть иллюзию безопасности. Дни текли однообразно: утренние сборы, иногда — встреча с Аро или Маркусом, потом часы в одиночестве. За окном шумела Вольтерра, но мир за стенами казался недосягаемым. Даже не зная всех законов этого места, она понимала, что выйти просто так — невозможно. Иногда, сидя на кровати, она мысленно перебирала возможные варианты побега. Но каждый план рушился ещё в зародыше. Она знала, что даже если доберётся до улицы, до ворот города, её настигнут. И тогда — неизвестно, что будет дальше. Так проходила неделя — одна и та же, но каждая капля этого времени отравляла её всё сильнее. С каждым днём Корнелия всё яснее ощущала, что её жизнь в замке меняется — медленно, но необратимо. Поначалу ей приносили просто красивые, но относительно простые платья, сшитые из качественных тканей, но без лишней роскоши. Теперь же, спустя неделю, одежда становилась всё богаче, всё изысканнее, а каждая деталь казалась тщательно подобранной не для удобства, а для демонстрации. Каждое утро начиналось с того же — Лукреция и служанки входили в её комнату без стука, словно хозяева, а не гости. В их руках всегда были аккуратно сложенные наряды, но теперь это были платья глубоких насыщенных цветов: тёмно-бордовые, сапфирово-синие, изумрудные. Тяжёлый шёлк переливался в лучах утреннего света, тонкие золотые нити вплетались в вышивку, на манжетах и воротниках блестело кружево ручной работы. Прически становились сложнее. Теперь её волосы не просто расчёсывали и укладывали — их искусно заплетали, вплетая тонкие жемчужные нити или закрепляя шпильками с драгоценными камнями. Лукреция всегда смотрела на результат так, будто проверяла работу художника, а не парикмахера. — Прекрасно, — могла тихо сказать она, отступая на шаг, чтобы оценить Корнелию целиком. — Господин Аро будет доволен. Эти слова, произнесённые буднично, заставляли сердце девушки сжиматься. «Доволен чем? — думала она. — Тем, как я выгляжу? Или тем, что я всё больше становлюсь частью этого места?» Аро часто подходил к ней, словно между делом, и задавал вопросы — лёгкие, ничего не значащие на первый взгляд. — Скажите, сеньорита, — говорил он с мягкой улыбкой, — какой цвет вы предпочитаете? Бордовый или, может быть, небесно-голубой? Она осторожно отвечала, но каждый раз замечала, что её ответы находят отражение в следующем дне: платье, которое ей приносили утром, почти всегда соответствовало её вчерашнему выбору. Иногда Аро садился напротив, ведя беседу почти как с ребёнком, выуживая из неё мелочи — от того, что она любит пить, до того, какие места ей кажутся красивыми. — А цветы? — спросил он однажды. — Какие вам милее? — Ромашки, — ответила она, не подумав. — Простые. Полевые. — Ромашки, — повторил он с тем удовольствием, с каким знаток повторяет название редкого вина. — Как честно. Мне нравится в вас эта простота, дитя. Она — как глоток свежего воздуха после изысков. Через несколько дней, во время короткой прогулки по саду под присмотром двух молчаливых стражей, она увидела свежую грядку — маленькую, аккуратную, полную белых ромашек, ещё влажных от полива. Садовник, не поднимая на неё глаз, коротко поклонился и вернулся к работе. Она стояла перед этими цветами долго. И вместо радости почувствовала озноб — потому что поняла: даже её тоска по простому, забытому дому здесь превращена в услугу, аккуратно высаженную рядами в чужую, ухоженную землю. Каждый день, почти без исключений, часами она сидела в кабинете владык, пока Аро, Кайус, иногда Маркус вели дела. Однажды она поймала себя на том, что просидела так три часа и ни разу не подумала о побеге — просто сидела и смотрела на огонь. Это напугало её сильнее всего, что случилось за неделю. В ту ночь она достала из причёски одну шпильку — тонкую, стальную, с жемчужиной, — и спрятала её под матрас. Она не знала зачем. Шпилькой нельзя убить вампира, нельзя открыть эти двери, нельзя вернуться домой. Но это была первая вещь в этом замке, о которой не знал никто, кроме неё.