Глава 9 — Первая попытка

Утро начиналось как обычно. Те же служанки, то же платье, те же строгие руки Лукреции, поправляющей каждую складку на корсете. Корнелия сидела молча, но внутри неё копилась решимость. Сегодня она не собиралась снова быть красивым фоном в кабинете владык. Сегодня она попробует уйти. Мысль об этом зрела уже несколько дней. С той самой ночи, когда сон снова не шёл, а в голове крутилась одна и та же картина: калитка, ведущая в сад, и то, как редко кто-то из стражи заглядывает туда днём. Она замечала это исподволь — за завтраком, за шитьём, за долгими часами молчаливого сидения в кабинете владык, где взгляд волей-неволей блуждал по окнам и коридорам, запоминая расположение дверей, время смены караула у главного входа, тени, что ложились на плиты двора в разное время суток. Она не собиралась признаваться себе, что это уже похоже на план. Но это было им. План был прост: после утренней «подготовки» она попросит выйти в сад — свежий воздух, прогулка. Служанки наверняка подумают, что это всего лишь каприз. А оттуда — за ограду, в город, к людям. Главное — уйти за пределы этих холодных стен. «Хуже, чем сейчас, не будет», — сказала она себе. Она ошибалась, но узнать об этом ей предстояло позже. Пока Лукреция вплетала в её волосы очередную ленту, Корнелия разглядывала себя в зеркале и репетировала — не слова, а лицо. Спокойное. Слегка скучающее. Ровно настолько заинтересованное в саде, чтобы попросить прогулку, и ровно настолько равнодушное, чтобы никто не заподозрил в этой просьбе что-то большее, чем каприз избалованной гостьи. Она давно поняла: здесь читают не только слова. Здесь читают позы, паузы, слишком быстро бьющийся пульс на шее. Нужно было быть спокойной — по-настоящему, а не притворно, — и она заставляла себя дышать медленно, ровно, пока Лукреция закрепляла последнюю шпильку. — Сеньорита, — сказала Лукреция, когда причёска была завершена, — господин Аро ждёт вас позже. Пока вы можете отдохнуть. Это был её шанс. — Я хотела бы немного прогуляться, — спокойно ответила Корнелия, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — Может быть, в саду. Лукреция смотрела на неё несколько секунд, затем чуть кивнула. — Конечно. Я провожу вас. Слово «провожу» насторожило, но отступать было поздно. Они вышли в длинный коридор, прошли мимо нескольких массивных дверей, спустились по лестницам и наконец оказались у высоких арочных проёмов, за которыми виднелась зелень сада. Сад встретил её запахом роз и журчанием фонтана, и сердце забилось быстрее. Он был прекрасен: подстриженные кусты, гравийные дорожки, кипарисы, каменные скамьи. И за всем этим — ограда. А за оградой начиналась улица. Несколько метров — и свобода. Она шла медленно, изображая праздное любопытство, наклонялась к цветам, трогала лепестки. Лукреция держалась в трёх шагах позади — не ближе, не дальше, ровно в трёх, как привязанная. «Ей нужно отвлечься. Хоть на секунду». Секунда представилась: к террасе подошла служанка с каким-то вопросом, и Лукреция чуть повернула голову. Корнелия двинулась к боковой калитке. Быстро, но не бегом — бег привлекает внимание, бег кричит «я убегаю». Она шла, как ходят по делу: спокойно, целеустремлённо. Гравий хрустел под тонкими башмаками. Десять шагов. Пять. Три. Сердце колотилось так, что она была уверена — его слышно на весь сад. Каждый шаг казался оглушительным, каждый вдох — предательски громким. Она считала шаги про себя, чтобы не думать ни о чём другом, чтобы страх не успел парализовать ноги раньше времени. Рука уже потянулась к кованой ручке. — Сеньорита, куда это вы? Она обернулась. У калитки стоял мужчина, одетый в чёрный костюм. Его лицо было спокойным, но глаза — глаза были того же кровавого оттенка, что и у Лукреции. Он не подошёл. Он просто был там. Только что не было — и вот стоит, будто всегда стоял. — Я хотела просто выйти в город, — произнесла она, стараясь держаться уверенно, хотя голос предательски дрогнул на последнем слове. Мужчина чуть улыбнулся, но улыбка не согревала — она была скорее как холодный скрежет. — В город, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Одна. Через служебную калитку. В такой час. — Разве это преступление? — Она вскинула подбородок, изображая смелость, которой не чувствовала. — Я просто хочу подышать воздухом за пределами этого сада. — Воздух здесь тот же самый, сеньорита, — подметил он. — Разница лишь в том, по какую сторону стены вы его вдыхаете. — Это не ответ. — А вы задали не тот вопрос. — Он склонил голову набок, будто разглядывая её с новым интересом. — Вы спросили, преступление ли это. Я отвечу иначе: это бессмысленно. Даже если бы я сейчас отступил в сторону и пропустил вас, — он слегка развёл руками, — вы бы не прошли и полусотни шагов по улице. — Откуда вам знать? — Боюсь, это невозможно без разрешения владык, — сказал он, будто не услышав её вопроса вовсе, и в этом было что-то особенно жуткое: полное, абсолютное безразличие к тому, что она хочет сказать. — Но… — начала она, но он поднял руку, прерывая её на полуслове, спокойно, без малейшей грубости — и от этого спокойствия сопротивляться было ещё труднее. — Это приказ. Для вашей же безопасности. Он мягко, но настойчиво взял её за локоть и развернул к замку. Хватка была почти вежливой — и абсолютно неоспоримой. — Отпустите, — тихо сказала она, всё ещё пытаясь вырвать руку, зная уже, что это бесполезно. — Пожалуйста. Он не отпустил. Не ответил даже. Просто повёл её обратно по дорожке, ровным, неторопливым шагом, будто сопровождал даму на прогулке, а не конвоировал пленницу. Лукреция уже шла навстречу, и на её лице мелькнуло что-то похожее на раздражение. — Сеньорита, — произнесла она тихо, но в её голосе звенела сталь, — такие прогулки лучше согласовывать. Город опасен. — Опасен для кого? — резко спросила Корнелия, вырывая наконец руку из хватки мужчины, раз уж он больше не считал нужным её удерживать. — Для меня? Лукреция и бровью не повела. — Опасен, или просто мне нельзя уходить? — повторила Корнелия уже тише, устало, будто вопрос был обращён не столько к Лукреции, сколько к самой себе. — И то и другое, сеньорита, — вмешался мужчина, прежде чем Лукреция успела ответить. Он произнёс это почти доброжелательно, как произносят очевидную истину, которую странно даже озвучивать. — Одно неотделимо от другого. Лукреция посмотрела на Корнелию долгим взглядом, в котором не было ни гнева, ни сожаления — только тихое, отработанное веками превосходство. — Идёмте, сеньорита. Вам нужно отдохнуть. — сказала она наконец. — Я не устала, — упрямо произнесла Корнелия. — Значит, вам нужно отдохнуть от того, что случилось, — невозмутимо поправила себя Лукреция, и в этой поправке была вся суть здешних порядков: любое слово, сказанное владыками или их приближёнными, можно было переформулировать так, чтобы оно снова оказалось правдой. Корнелию проводили обратно в её комнату, и дверь за ней закрыли с тихим, но отчётливым щелчком замка. Это был не просто «нежный намёк». Это было предупреждение: здесь она не гостья, а собственность. Впервые за всё время дверь заперли. Значит, до сих пор её не запирали не из милосердия. А потому, что она была недостаточно интересна, чтобы утруждаться. Сегодня она заслужила замок. Она долго стояла у этой запертой двери изнутри, приложив ладонь к холодному дереву, будто через него можно было что-то почувствовать — коридор, свободу, хоть что-то. Потом опустилась на пол рядом, прижавшись спиной к косяку, и просидела так до тех пор, пока за окном не начало смеркаться. За это время она успела передумать многое. Вспомнила каждую деталь провала — мужчину, возникшего из ниоткуда у калитки, взгляд Лукреции, в котором мелькнуло не удивление, а нечто похожее на скуку, будто она видела эту сцену уже десятки раз с другими людьми. Корнелия пыталась понять: заметили её план заранее, или мужчина просто оказался у калитки случайно, по обычному распорядку караула? Она склонялась к первому. Слишком гладко всё вышло, слишком вовремя он появился. Значит, за ней следили внимательнее, чем ей казалось. Значит, даже те редкие минуты, когда рядом как будто никого не было, на самом деле принадлежали кому-то другому — невидимому, вездесущему. Она поймала себя на том, что улыбается — горько, одними уголками губ. «Глупо было надеяться, что меня оставят одну хоть на минуту», — подумала она. И тут же, из упрямства, из злости на саму себя за эту мысль, добавила: «Но в следующий раз я буду умнее». Вечером её всё же вызвали к Аро. Он сидел в своём кресле, как всегда, приветливо улыбаясь, но в его голосе звучала едва уловимая насмешка. — Я слышал, вы сегодня пытались прогуляться в город, сеньорита. — Я хотела подышать воздухом, — ответила она, ощущая, как напряжение сжимает горло. — Конечно, конечно. — Он кивнул с полной серьёзностью, будто принял её объяснение. — Кстати, вы знали, что боковая калитка ведёт в тупик? Оттуда единственный выход — через двор Джакопо, а Джакопо, — Аро мягко улыбнулся, — очень набожный человек. Он бы отвёл вас прямиком к священнику. А священник — к нам. У нас с ним прекрасные отношения. Он говорил это добродушно, почти весело. Как будто рассказывал забавную историю. И Корнелия поняла, что он делает. Он не наказывал её. Он показывал ей карту — карту, на которой все дороги вели сюда. — А если бы я пошла в другую сторону? — тихо спросила она, сама не зная, зачем спрашивает. — Не через калитку. Через главные ворота, например. — О, тогда вас встретил бы Феликс, — с готовностью ответил Аро, будто она спросила о погоде. — Или Деметрий. Или кто-нибудь из стражи, кому в тот час случилось бы стоять там. — Он развёл руками, почти извиняясь. — Видите ли, дитя, дело не в дверях и не в калитках. Вы могли выбрать любой путь. Результат был бы один. Его глаза блеснули, и Корнелия почувствовала, как внутри поднимается волна холода. — Но поймите: мои стены — это защита. Я не хочу, чтобы с вами что-то случилось. А пока вы здесь — всё будет прекрасно. Он перевёл тему разговора так же легко, как и всегда, оставив её с чувством, что за его улыбкой скрывается клетка, из которой нет выхода. В ту ночь, лёжа в постели, глядя в тёмный балдахин над собой, Корнелия поняла: её план провалился. И теперь за ней будут следить куда внимательнее. Она перебирала в памяти каждый свой шаг в саду — десять шагов, пять, три, — пытаясь понять, в какой момент её выдало тело, а не только зоркость Лукреции. Может, походка была слишком целеустремлённой. Может, она слишком долго смотрела на калитку. А может, дело было вовсе не в ней — просто здесь, как и сказал Аро, за ней смотрели всегда, и любой её план был обречён ещё до того, как она успевала его додумать. Она заснула той ночью с ощущением, будто стены комнаты придвинулись ближе, чем были утром. Хотя знала — это лишь воображение. Дни, которые последовали за неудачной попыткой ухода, превратились для Корнелии в бесконечную игру в тени, где она была одновременно и фигурой, и пешкой. Вольтеррская ночь опускалась на замок, но покоя она не приносила — напротив, тёмные коридоры, свет свечей и блеск драгоценных тканей всё сильнее напоминали ей, что теперь она часть этого мира. Первые дни после провала комната казалась ей теснее обычного. Лукреция стала заходить чаще — не только утром и вечером, но и днём, под самыми разными предлогами: проверить, не нужно ли что-то поправить в платье, спросить, не желает ли сеньорита чего-нибудь особенного к ужину. Корнелия быстро поняла: это не забота. Это надзор, обёрнутый в вежливость. И даже когда Лукреции не было рядом физически, у Корнелии не проходило ощущение, что за ней наблюдают — из-за портьеры, из-за приоткрытой двери, из самих стен этого дома, который, казалось, дышал вместе со своими хозяевами. Аро стал появляться всё чаще. Не как грозный и недосягаемый властелин, каким она ожидала его видеть, а словно заботливый опекун, который хочет показать ей, что здесь ей безопасно, что всё ради её же блага. Первым признаком стала небольшая шкатулка, которую одна из служанок поставила на её туалетный столик утром, не сказав ни слова. Внутри лежали украшения — золотые цепочки, изящные броши с рубинами и сапфирами, жемчужные серьги. — Это для вас, — прошептала служанка, её взгляд говорил больше, чем слова. — От господина Аро. Корнелия долго смотрела на эти украшения. Потом взяла одну брошь и взвесила на ладони. Тяжёлая. Настоящее золото, настоящие камни. За такую вещь в этом городе, наверное, можно было купить дом. Она не надела ни одно из украшений в тот день. Но и не убрала шкатулку с глаз — оставила на столике, будто боялась, что её отсутствие заметят и это будет истолковано как неблагодарность. К вечеру она поймала себя на том, что просто смотрит на эти вещи, лежащие на бархате, и думает не об их цене, а о том, сколько ещё таких шкатулок появится, прежде чем она перестанет замечать их вовсе. На следующее утро Лукреция, укладывая её волосы, как бы между делом заметила: — Вы не носите украшения, что подарил господин. — Я ещё не решила, подходят ли они к моим платьям, — солгала Корнелия, стараясь, чтобы голос звучал беспечно. Лукреция ничего не ответила, но в зеркале Корнелия заметила, как та слегка поджала губы — не осуждающе, скорее оценивающе, будто делала пометку в невидимом списке. На следующий день, когда Корнелию одевали к завтраку, ей всё же прикололи на платье одну из брошей — «для гармонии образа», как выразилась Лукреция, — и Корнелия не нашла в себе сил возразить. Вскоре после этого Аро пригласил её в свой кабинет — место, где игра света и теней создавали атмосферу загадочности и тонкой власти. Он сидел в своём кресле, опираясь локтями на массивный письменный стол, и внимательно смотрел на неё, словно оценивая не просто её красоту, а саму сущность. — Вы, должно быть, устали от всех этих изменений, — начал он тихо, голос мягкий, почти ласковый. — Но знайте: я делаю это не ради себя. Это для вас. — Для меня? — Корнелия пыталась уловить истинный смысл его слов. — Вы хотите, чтобы я осталась? Аро улыбнулся, но это была улыбка, которая могла бы стать опасной игрой с огнём. — Я хочу, чтобы вы были в безопасности. И чтобы вы поняли: теперь вы не одна. Здесь, в этом доме, вам никто не причинит вреда. Он подошёл ближе, и её сердце забилось быстрее. Он протянул ей руку — не в качестве угрозы, а словно приглашая к союзу. — Позвольте мне заботиться о вас. Эти слова звучали почти по-отечески, но под ними скрывалась глубокая власть. Корнелия почувствовала, как её мечты о свободе растворяются в мягком голосе, обещающем защиту и покой. — А что, если я не хочу, чтобы обо мне заботились? — спросила она тихо, глядя не на него, а куда-то в сторону, на угасающий огонь в камине. — Что, если я просто хочу решать сама? Аро наклонил голову, будто эта мысль показалась ему одновременно и забавной, и трогательной. — Все хотят решать сами, дитя. В этом и заключается очарование юности — вера в то, что собственные решения непременно лучше чужих. — Он сел напротив неё, сложив пальцы домиком. — Но скажите: многие ли ваши решения привели вас к чему-то хорошему в последнее время? Побег в сад? Попытка уйти через калитку? — Он покачал головой с деланым сожалением. — Я не упрекаю вас. Я лишь прошу довериться моему опыту. Она промолчала, потому что любой ответ лишь дал бы ему новый повод для этой же снисходительной проповеди. Её дни стали насыщены бесконечными мелкими «привилегиями»: позволили выбирать наряды, с которыми она чувствовала себя увереннее; устроили прогулки по внутреннему саду под надзором. Однажды ей даже разрешили выбрать книгу из библиотеки — старую, в кожаном переплёте, на языке, которого она не понимала, — и целый вечер она просидела над ней, водя пальцем по незнакомым буквам просто ради того, чтобы делать хоть что-то своими руками, а не по чужому указанию. Она обнаружила, что если просить о мелочах — о книге, о конкретном блюде на ужин, о цвете нитей для вышивания, которым её теперь тоже занимали, чтобы дни не казались совсем уж пустыми, — ей почти никогда не отказывали. Но стоило произнести слово «выйти», «город», «за стены» — и разговор либо мягко уводили в сторону, либо решительно пресекали. Она училась различать эту границу, как учатся различать невидимую черту в темноте: на ощупь, набивая синяки. Но в этих маленьких подарках всегда сквозила та невидимая цепь, которую нельзя было разорвать словами. Каждый взгляд Аро, каждый его жест напоминали: она — теперь часть его мира. Однажды, когда Корнелия застыла у окна, наблюдая, как на улицах Вольтерры загораются огни, Аро подошёл и тихо сказал: — Иногда я думаю, что вы — моя самая ценная находка. Не забывайте этого. Она ответила лишь слабой улыбкой — слишком много чувств бродило внутри, чтобы произнести что-то ещё. Он ушёл, оставив её одну у окна, и Корнелия ещё долго стояла там, глядя на далёкие огни, которые сегодня, после стольких неудач, казались дальше, чем когда-либо. Она думала не о побеге — впервые за эти дни план не строился сам собой у неё в голове. Она думала о том, что слово «находка» подразумевает того, кто ищет. А то, что находят, никогда не спрашивают, хочет ли оно быть найденным. Она прижалась лбом к холодному стеклу, как делала это уже не раз, и попыталась представить, что где-то там, за этими крышами, за этими стенами, продолжается обычная человеческая жизнь — та, что течёт по своим законам, где утро сменяется днём без чьего-либо позволения, а дверь можно открыть просто потому, что хочется выйти. Ей казалось невозможным, что где-то это всё ещё так просто. Этот мир был красив, опасен и холоден. И теперь Корнелия знала: внутри этой красоты таится плен, из которого не выбраться простым желанием. Она легла спать в ту ночь с одной-единственной твёрдой мыслью, вытеснившей все прочие: если из этого дома нельзя выйти силой и нельзя выйти хитростью — остаётся единственный путь, самый долгий и самый ненадёжный. Ждать. Наблюдать. Копить по крупицам то, что рано или поздно может сложиться в настоящий шанс — не такой, что рушится за десять шагов до калитки, а такой, который сработает наверняка. Она ещё не знала, сколько времени это займёт. Но впервые за эти недели у неё появилось хоть что-то похожее на план — не на побег, а на то, как жить дальше, не теряя себя, пока побег не станет возможен.