Глава 11 — Разговор за закрытыми дверями

Ночь в Вольтерре была не просто тишиной, а густым, почти осязаемым отсутствием звука, какое может возникнуть только в логове бессмертных, для которых темнота — родная стихия. Замок дышал, и его дыхание было подобно шелесту старинного пергамента — едва уловимому, но наполняющему каждый уголок. В кабинете, где при дневном свете горели десятки свечей, сейчас теплились лишь несколько, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. Их тусклый, почти интимный свет выхватывал из мрака лишь массивный стол, да кресло, в котором сидел Аро. Он задумчиво глядел на окно, за которым тянулось чёрное, беззвёздное небо. Его длинные пальцы мерно постукивали по резному подлокотнику, а взгляд был рассеянный, будто он видел что-то далеко за пределами комнаты. Маркус, как всегда, пребывал в своём безмятежно-отрешённом состоянии, расположившись в кресле у стены. Он молчал, но в его взгляде, устремлённом в никуда, всегда было что-то, что заставляло задуматься: слышит ли он разговор, или просто отрешился от всего? Эту картину молчаливого созерцания взорвал резкий звук — дверь в кабинет бесцеремонно распахнулась. На пороге стоял Кайус, его стройная, поджарая фигура вырисовывалась на фоне слабо освещённого коридора. На его лице играла привычная язвительная ухмылка. — Ну и что за милая семейная идиллия, — протянул он, входя и позволяя двери захлопнуться за спиной с глухим стуком, нарушившим тишину. — Прямо вижу: два патриарха клана, два столпа нашей доблестной семьи, сидят в полумраке и коротают вечность в благородном молчании. Просто сердце согревается. Аро не спешил отвечать, лишь слегка повернул голову в сторону брата. — Тебя что-то беспокоит, Кайус? — мягко спросил он, голосом, в котором не было ни намёка на раздражение. — Ну, — Кайус не стал церемониться. Он подошёл к столу и упёрся ладонями в полированную столешницу, наклоняясь вперёд, словно хищник, готовящийся к прыжку. Его глаза, острые и насмешливые, сверлили Аро. — Я вот думаю, братец, — он намеренно растянул слово, — ты ведь не хочешь отпускать эту девчонку. Эту бледную мышку, что шныряет по нашим коридорам. Аро позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. — И почему ты так решил? — Потому что я тебя знаю, — фыркнул Кайус, отступая на шаг и скрестив руки на груди. — Ты можешь строить из себя благородного покровителя, улыбаться этому смертному отребью, но если что-то приглянулось тебе по-настоящему, ты будешь держать это здесь, — он резко стукнул костяшками пальцев по столу, — до самого конца. Пока не надоест. А с тобой это случается ой как не скоро. Маркус слегка шевельнулся, будто издалека услышал обрывок разговора. — Девочка — тихо повторил он, не глядя на них. — Та, что появилась недавно. — Ага, именно она, — Кайус обернулся к нему, ухмылка стала ещё шире. — Ну правда, Аро, она же похожа на белого испуганного кролика, которого загнали в угол. Или на котёнка, который впервые вышел за порог дома и обомлел от огромного и страшного мира. Ты видел, как она смотрит на всё вокруг? Глаза — круглые, огромные, как у ребёнка. Аро не ответил сразу. Он откинулся на спинку кресла, сложив изящные пальцы перед собой. — Её внешность действительно необычна, — сказал он наконец, глядя куда-то поверх плеча Кая. — Она выделяется. Среди серой массы смертных она, как единственная жемчужина в груде булыжников. — Да уж, выделяется, — усмехнулся Кайус, но в его смехе послышалась лёгкая нотка неуверенности. — Бледная, почти фарфоровая кожа, волосы — будто первый иней. У людей и без того хватает предрассудков, а тут она выглядит так, будто сошла со страниц старинного манускрипта о призраках или феях. Неудивительно, что ты обратил внимание. Ты всегда ценил изящные диковинки. — И не только он, — тихо добавил Маркус. Его голос был медленным, но в нём сквозило что-то настороженное. — Она привлекает внимание. Это всегда опасно. — Вот именно! — подхватил Кайус, указывая в сторону Маркуса. — Но, брат, давай смотреть правде в глаза. Что она будет делать в клане? Чем она может быть полезной? Ты ведь понимаешь, она тут как снег посреди итальянского лета — красиво, но ненадолго. Тает на глазах. Даже как «декоративный элемент» в твоей коллекции она долго не продержится. Хрупкая смертная. Аро чуть прищурился, и на его лице появилась та едва заметная тень, которая предшествовала любому серьёзному высказыванию. — Я не держу её здесь ради забавы, Кайус. — Да ну? — Кайус хмыкнул, но его взгляд стал внимательнее. — Тогда ради чего? Аро поднялся и медленно подошёл к столу, встав напротив брата. — Иногда, — начал он, — на пути длиною в века встречаешь нечто по-настоящему редкое. Не только внешне. Нечто, что трогает душу, что отзывается эхом в самой глубине бессмертия. И тогда понимаешь, что выпустить это из рук — значит совершить непростительную ошибку. Потерять уникальный шанс навсегда. — Ты говоришь, как алхимик, нашедший философский камень, или как сумасшедший коллекционер, одержимый единственным в своём роде шедевром, — фыркнул Кайус. — Хотя это в твоём стиле. — Возможно, — Аро снова улыбнулся, и на этот раз улыбка была странной, почти человеческой, что делало её лишь страшней. — Но скажи мне, брат, разве наша многовековая мудрость, наша сила не обязывают нас сохранять то, что обладает ценностью? Защищать хрупкую красоту от грубости мира? Маркус снова пошевелился. Он медленно повернул голову к Аро, и в его глазах, обычно пустых, мелькнула вспышка живого, почти болезненного интереса. — Ценность — повторил он. — Определяется тем, что мы готовы за неё отдать. — Именно, — кивнул Аро. — А я готов многое, чтобы сохранить эту девушку здесь. Кайус посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах смешались недоверие, насмешка и проблеск чего-то, что могло быть пониманием. — Ладно, допустим, ты хочешь её оставить. Но она ведь человек, Аро. Плоть и кровь. И в отличие от некоторых других смертных, что крутятся вокруг нас, она не выглядит готовой принять наш мир и его правила. Аро чуть приподнял бровь. — Люди удивительно приспосабливаются, Кайус. Они гибки, как тростник. Нужно лишь дать им время. И правильные условия. Он замолчал, и в тишине комнаты его следующая фраза прозвучала с особой весомостью. — И есть кое-что ещё. Нечто, что делает её не просто редкой, а единственной. Кайус нахмурился, ожидая продолжения. Даже Маркус, казалось, замер. Аро сделал паузу, наслаждаясь моментом, прежде чем рассказать. — Я не могу читать её мысли. В кабинете повисла гробовая тишина. Даже насмешливую ухмылку Кайуса сдуло с его лица, сменившись чистым, ничем не приукрашенным изумлением. — Что? — выдохнул он, не веря своим ушам. — Это невозможно. — Возможно, — мягко парировал Аро. — Каждый раз, когда я к ней прикасаюсь, — он посмотрел на свою ладонь, словно видя на ней отпечаток её пальцев, — я ощущаю лишь пустоту. Абсолютную, оглушительную тишину. Ни намёка на эмоцию, ни обрывка мысли. Ничего. Он поднял глаза на брата, и в них горел странный огонь — смесь научного интереса и одержимости коллекционера, нашедшего бесценный артефакт. — Мои способности на неё не действуют. Она для меня — закрытая книга. Чистый, нетронутый лист. Она единственное существо в этом мире, чей разум для меня — тайна. Я касался цезарей и еретиков, королей и нищих, младенцев в колыбели и стариков на смертном одре. Я слышал мысли умирающих в последний миг перед тем, как их сердца останавливались. Но я не встречал ни одного разума, который был бы для меня закрыт. До неё. Кайус молчал, переваривая услышанное. Это меняло всё. Это возводило девчонку из статуса «мимолётного увлечения» в нечто совершенно иное. Он выпрямился, оттолкнувшись от стола, и несколько секунд просто стоял, глядя то на Аро, то в пустоту перед собой, будто заново пересчитывая в уме все дни, что прошли с появления этой белой девушки в их доме, — пытаясь понять, что он мог упустить. — И давно ты это знаешь? — спросил он наконец, и в его голосе прозвучало что-то похожее на подозрение. — Или ты, как обычно, держал это при себе, наслаждаясь тем, что знаешь больше остальных? — С первой же нашей встречи, — спокойно ответил Аро. — Я взял её за руку на улице, ещё до того, как она переступила порог этого дома. И тогда же понял, что нашёл нечто, ради чего стоило прожить эти две тысячи лет скуки. — Столько лет скуки, — с горькой иронией повторил Кайус. — И вот, значит, чем всё закончилось. Ты влюбился в тишину. — Я не говорил о любви, — мягко поправил его Аро. — Я говорил о ценности. — Для тебя это одно и то же, братец, ты просто, пока это отрицаешь. Аро не ответил, лишь чуть склонил голову, будто эта колкость не заслуживала возражения. Кайус медленно повернул голову — не к Аро больше, а к Маркусу, который всё это время сидел неподвижно, глядя в темноту за окном, будто разговор братьев не касался его вовсе. — А ты, Маркус? — спросил Кайус, и в его голосе впервые за весь разговор не было ни насмешки, ни яда — только настороженное, почти нервное любопытство. — Ты видишь её нити? Её связи? Ты же видишь их у всех — у слуг, у гвардии, даже у смертных на площади, если постараешься. Что ты видишь у неё? Маркус долго молчал. Так долго, что Кайус нетерпеливо шевельнулся, будто собираясь повторить вопрос. — Ничего, — сказал наконец Маркус. Слово упало в тишину кабинета тяжело, как камень в колодец. — Ничего? — переспросил Кайус, и в его голосе зазвенело что-то похожее на тревогу. — То есть у неё нет никаких связей? Ни к чему? Ни к кому? — Я не вижу их, — уточнил Маркус, и в его ровном, безучастном голосе Кайусу почудилась едва уловимая, тщательно спрятанная неуверенность. — Это не значит, что их нет. Это значит, что я их не вижу. Он сделал паузу, и в комнате стало ещё тише, чем прежде. — Когда я смотрю на неё, — продолжил Маркус, — я вижу пространство. Просто пространство. Как будто гляжу в место, где нить должна быть, — и её нет. Ни оборванной. Ни потёртой. Ни едва заметной. Её попросту нет там, где ей полагается быть. Как будто кто-то стёр черновой набросок, прежде чем я успел разглядеть, что на нём было изображено. — Значит, у неё нет никого, — произнёс Кайус, он не хотел признавать такой уникальности. — Ни семьи, ни любимого, ни единой связи с миром. — Я не сказал этого, — возразил Маркус, и впервые за весь разговор в его голосе прозвучало что-то похожее на нетерпение. — Я сказал, что не вижу. Она сама, глядя тебе в глаза, говорила о семье, о доме, а так чувственно лгать, что хочет к семье, нужно уметь. Она не похожа на существо без привязанностей, Кайус. Она похожа на существо, чьи привязанности скрыты от меня так же надёжно, как её мысли скрыты от Аро. Кайус несколько секунд смотрел на него, и что-то в его лице менялось — от подозрения к настоящему, неприкрытому возмущению. — И ты молчал, — произнёс он медленно, чеканя каждое слово. — Всё это время молчал о том, что твой дар тоже спотыкается об эту девчонку? — Он шагнул к креслу Маркуса. — Ладно Аро — у него слабость к редким игрушкам, это старая болезнь недоговаривать то что ему интересно, я к ней привык. Но ты, Маркус? Как ты мог промолчать о том, что не видишь связей у неё вовсе? — Ты не спрашивал, — сказал Маркус просто. — Я спрашиваю сейчас! — И я отвечаю сейчас. — В голосе Маркуса не было ни раздражения, ни оправдания — только ровная, отработанная веками констатация. — Я не выношу на общий стол каждое своё наблюдение, Кайус. Я смотрю. Я запоминаю. Я говорю, когда нахожу нужным. — А сейчас ты нашёл нужным только потому, что я спросил напрямую, — мрачно заключил Кайус, отступая обратно к столу. Он перевёл взгляд с одного брата на другого, и в этом взгляде читалось что-то, близкое к тревоге настоящего охотника, впервые заметившего, что дичь ведёт себя не по правилам. — Значит, у нас на руках создание, чей разум закрыт для одного из нас, и чьи связи невидимы для другого. Замечательно. Просто превосходно. — Он невесело рассмеялся. — Знаете, братья, я начинаю думать, что вы оба нашли себе занятную головоломку, а мне, как обычно, остаётся довольствоваться ролью того, кто в итоге разгребает последствия. — Никаких последствий разгребать не придётся, — спокойно возразил Аро. — Она не представляет опасности, Кайус. Кайус фыркнул, развернулся и пошёл к двери, но у самого порога остановился и, не оборачиваясь, добавил: — Приглядывай за ней внимательнее, Аро. Мне не нравится, когда в моём доме появляется что-то, чего не поддается нашим дарам. В этот момент тишина в комнате стала особенно плотной, почти осязаемой. Где-то за окнами ухнул ночной ветер, а в коридоре за дверью прозвучали шаги — лёгкие, почти неслышные, торопливые. Шаги служанки, направлявшейся в покои Корнелии. Корнелия же в эту ночь спала беспокойно, ворочаясь на шелковых простынях. Ей снились тени, которые шептались за её спиной, и чей-то спокойный, властный голос, произносящий слова, которые не могла понять. Она не знала, что её судьба не просто обсуждалась за закрытыми дверями — она взвешивалась на невидимых весах бессмертной воли. И чаша, перевесившая другую, уже, возможно, определила её будущее без её ведома, закольцевав его стенами замка прочнее любых железных решёток.