Глава 10 — За чёрными воротами

День начался так же, как и всегда: служанки, шуршание тканей, мягкий шелест шагов по коврам, запах горячего хлеба и сладкого вина, которое она так и не привыкла пить по утрам. Но в этот день Корнелия уже с утра чувствовала дрожь в пальцах и не могла сосредоточиться на разговорах Лукреции о погоде и новом платье. Её первая попытка уйти, несколько дней назад, окончилась унижением — её вернули в комнату, как ребёнка, которого застали за шалостью. Но сегодня она собиралась быть осторожнее. Три недели она готовилась к этому дню — не считала их специально, но, оглядываясь назад, поняла, что именно столько прошло с той неудачи у боковой калитки. Три недели она копила сведения по крупицам: замечала, в какие часы стража сменяется у главных ворот, в какие — расходятся по своим делам приближённые владык, в какие — сам замок как будто выдыхает и на четверть часа забывает следить за каждым её шагом. Она делала это осторожно, никогда не глядя слишком долго, никогда не спрашивая напрямую — просто примечала, как примечают узор на давно знакомых обоях, не отдавая себе отчёта, зачем это делаешь, пока однажды не понимаешь, что можешь начертить его по памяти. В этот раз она выбрала момент, когда в замке становилось тихо — ближе к полудню, когда большинство вампиров уходили по своим «делам», а коридоры пустели. Она слышала, как двери кабинета Аро захлопнулись, и его шаги растворились где-то в дальнем крыле. Служанка оставила её в комнате, сказав, что вернётся через час, чтобы отнести её в сад. Час — этого было достаточно. Корнелия переоделась в самое простое платье из тех, что ей давали — бледно-серое, без вышивки и лишних деталей. Оно не кричало о богатстве и не бросалось в глаза. Волосы она собрала в низкий пучок и наверх натянула шляпку. Она знала: чем меньше она будет похожа на «диковинную куклу» Аро, тем меньше шанс, что её узнают или остановят. Она оглядела себя в зеркале — незнакомая девушка в сером, ничем не примечательная, из тех, кого не удостаивают вторым взглядом. Хорошо, подумала она. Именно то, что нужно. Она шла тихо, стараясь не издавать ни звука. Мраморный пол был холодным, и каждый её шаг отдавался эхом. Она держалась ближе к стенам, прячась за колоннами, пока не дошла до служебного коридора — того самого, где запахи кухни смешивались с запахом сырой каменной кладки. Этот путь она запомнила ещё в первые дни, когда Лукреция вела её в сад и они случайно прошли мимо задних ворот. Там не было ни роскошных арок, ни кованых калиток — просто массивная деревянная дверь с железными петлями, ведущая к узкой улочке за пределами замка. По дороге ей встретился только один человек — старый слуга, тащивший корзину с бельём, — но он даже не поднял на неё глаз, привычно уступив дорогу той, кого принял за одну из младших служанок. Корнелия воспользовалась этим мгновением и ускорила шаг, чувствуя, как сердце колотится всё сильнее с каждым пройденным поворотом. Сегодня у ворот никого не было. Сердце забилось так, что она боялась, его стук услышит весь коридор. Она подошла к двери, потянула за тяжёлое железное кольцо — и почувствовала, как дверь поддаётся. За щелью пробился резкий запах улицы — свежий воздух, смешанный с пылью и лёгким ароматом цветущих трав. Она протиснулась в узкую щель, придержала дверь, чтобы та не скрипнула громче необходимого, и вышла. Вышла! Она стояла на узкой мощёной улочке, зажатой между высокими каменными стенами замка с одной стороны и рядом невзрачных домов — с другой. Воздух был другим здесь — живым, наполненным запахами хлеба из дальней пекарни, дыма, конского пота и чего-то ещё, неуловимого, что она про себя называла просто «городом». Никогда прежде обычная грязная мостовая не казалась ей такой прекрасной. Она сделала шаг. Потом ещё один. Ноги слушались плохо, будто отвыкли ходить не по мягким коврам, а по настоящему, неровному камню. Она пошла быстрее, почти побежала, стараясь при этом не привлекать внимания — держась ближе к стенам, опустив голову, как делают все, кто спешит по своим делам и не хочет, чтобы его останавливали. Улица вильнула, и она свернула вместе с ней, чувствуя, как в груди разгорается что-то похожее на надежду — дикое, почти невозможное чувство, которое она уже почти забыла, как называть. Ещё квартал. Ещё один поворот, и она затеряется среди более людных улиц, где толпа скроет её лучше любых стен. Она завернула за угол — — и остановилась так резко, что чуть не упала. — Сеньорита. Голос был тихим, почти ласковым, и от неожиданности у неё перехватило дыхание. Она подняла глаза. Деметрий стоял прямо перед ней, посреди узкого переулка, будто ждал её здесь всё это время, — спокойный, безупречный, точь-в-точь такой, каким она его помнила с экрана. За ним, чуть в отдалении, виднелись ещё двое в тёмных плащах, лениво прислонившиеся к стене, словно случайные прохожие, которым просто вздумалось здесь постоять. Надежда, разгоревшаяся было в её груди, погасла так же быстро, как вспыхнула — будто кто-то одним движением задул свечу. Она замерла. Оглянулась — назад, туда, откуда пришла, — но путь к отступлению, разумеется, был уже отрезан: ещё двое стояли и там. — Далеко собрались, сеньорита? — сказал он, его голос звучал как мягкий шелест, но в нём чувствовался металл. — Не самое подходящее утро для прогулок по городу в одиночестве. — Я… — начала она, но слова застряли в горле. — Я просто хотела прогуляться по улицам. Ненадолго. — Прогулки подождут. — Голос был мягким шелестом, под которым звенел металл. — А господин Аро будет разочарован, если узнает, что вы ушли без его ведома. — Он не обязан узнавать, — тихо сказала она, сама не веря в то, что произносит это вслух. — Это ведь останется между нами. Разве нет? Деметрий посмотрел на неё почти с интересом — так смотрят на ребёнка, который предлагает взрослому сделку, не понимая, насколько она безнадёжна. — Между нами не бывает секретов от господина Аро, сеньорита, — сказал он мягко. — Ни у меня, ни у кого-либо ещё в этом доме. Вы удивитесь, как быстро он узнаёт то, что, казалось бы, должно было остаться между двумя людьми. Она смотрела на него — и вдруг спросила то, о чём думала все три недели, пока чертила в голове свою жалкую карту: — Вы давно шли за мной? Деметрий чуть склонил голову набок. И впервые за весь разговор в его лице мелькнуло что-то живое — не жалость, нет. Скорее, вежливое сочувствие профессионала к дилетанту. — С тех пор, как вы вышли из своей комнаты, сеньорита. Мы просто дали вам дойти чуть дальше, чем в прошлый раз. Чтобы вы сами увидели: разница между дверью и вот этим переулком для нас не имеет ровным счётом никакого значения. — То есть вы знали, — тихо произнесла она, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Знали с самого начала. С той минуты, как я переоделась. — Я знал раньше, — поправил он её без всякого злорадства, будто уточнял безобидную деталь. — Я знал, что вы отправитесь в путь сегодня, ещё вчера вечером. Ваши шаги в последние недели были слишком… осторожными. Люди, которым нечего скрывать, не изучают расписание стражи так внимательно, как изучали его вы. Она закрыла глаза. Три недели. Три недели наблюдений, расчётов, надежды. Три недели она чувствовала себя умной. И несколько кварталов настоящей, живой, дышащей свободы — ровно для того, чтобы падение оказалось больнее. — Тогда зачем вы ждали? — спросила она, открыв глаза, и в голосе прорвалась та горечь, которую она не смогла сдержать. — Зачем позволили мне выйти? Дойти до угла? Зачем не остановили сразу у двери, если всё равно знали? Деметрий чуть помолчал, будто подбирая слова, которые прозвучали бы не слишком жестоко. — Потому что так распорядился господин, — сказал он наконец. — Он хотел, чтобы вы прошли этот путь до конца. Чтобы почувствовали вкус улицы под ногами. Чтобы поверили, хоть на минуту, что у вас получилось. Урок усваивается крепче, когда его успеваешь полюбить, прежде чем он оборвётся. Эти слова ударили сильнее, чем любая насмешка. Она не просто проиграла. Ей позволили почти выиграть — так, чтобы урок запомнился как можно ярче. Он не повёл её обратно тем же служебным ходом, каким она вышла. Он просто указал рукой — вежливо, буднично, — и двое стражей, до этого молчаливо стоявших у стены, теперь пристроились по бокам, не касаясь её, но и не оставляя ни малейшего пространства для нового рывка. Так, окружённая с трёх сторон, она прошла обратно тот же путь — мимо пекарни, мимо конюшни, мимо всего, что несколько минут назад казалось ей почти свободой, — и снова оказалась перед той же деревянной дверью с железными петлями. Дверь за её спиной закрылась с глухим, безнадёжным стуком. Она не вернулась в свою комнату. Деметрий, не говоря ни слова, мягко направил её знакомым маршрутом — к кабинету Аро. Дверь была приоткрыта, словно хозяин уже ждал. Деметрий отступил, растворившись в полумраке коридора, а Корнелия оказалась на пороге. Аро, как всегда, сидел за массивным столом, покрытым тёмным деревом. Он скользил пальцами по гладкой поверхности, а его взгляд, встретивший её на пороге, говорил, что он уже всё знает. — Входите, сеньорита, — произнёс он, и его голос был тихим, с тягучими нотками, от которых у неё холодило затылок. — Вы выглядите взволнованной. Она вошла и села на краю резного стула, не прикасаясь к спинке, будто готова была бежать в любую секунду. — Я слышал, вы снова хотели уйти, — сказал он, не повышая голоса. — И, насколько я понимаю, на этот раз вам даже удалось выйти за порог. Поздравляю. Не с побегом — с тем, что вы почувствовали улицу под ногами. Это ведь чего-то стоит, не правда ли? Она вздрогнула от того, с какой лёгкостью он произнёс это — будто хвалил её за небольшое, милое достижение. — Вы, наверное, думаете, что я держу вас здесь ради своей прихоти, — продолжил он. — Но я хочу, чтобы вы поняли: снаружи всё может быть куда опаснее, чем несколько минут прогулки по тихому переулку средь бела дня. — Опаснее, чем здесь? — тихо спросила она. Аро подошёл ближе и, взяв её руку, на мгновение задержал её в своей. Пустота, абсолютная тишина. Аро каждый раз восхищался этой тишиной. Его способности не действовали на неё. И каждый раз, когда он касался её руки, в его глазах она становилась всё более уникальной. — Здесь вам ничего не угрожает. А там вы будете игрушкой для кого-то, кто не будет столь же милосерден. Его взгляд задержался на её лице дольше, чем нужно. Он отпустил её руку и добавил, уже почти шёпотом: — Вы слишком ценны, чтобы вас терять. Она сглотнула и почувствовала, как к горлу подступает ком. Унижение от поимки и страх смешались в ней, рождая отчаянную смелость. — Почему вы меня не слышите? — выдохнула она, и её голос дрогнул. — Вы слушаете, но не слышите. Аро чуть приподнял брови, но ничего не сказал, явно приглашая её продолжить. — Я хочу уйти, — сказала она прямо, но голос всё равно вышел мягче, чем ей хотелось. — Вы правда многое сделали для меня — приютили, заботились, — она запнулась, чувствуя, как взгляд Аро становится чуть тяжелее, — но мне пора. Она заметила, как уголки его губ чуть приподнялись. Не в насмешке — скорее в мягком, почти жалостливом удивлении. — И куда же вы хотите уйти? — спросил он, облокотившись на стол. Корнелия глубоко вдохнула. Ей нужна была причина. Что-то убедительное. Что-то, что не вызовет у него ненужных вопросов. — Мне нужно искать семью, — тихо сказала она, глядя в сторону, чтобы не встретиться с его глазами. — Если они ещё живы. Она добавила эти слова почти шёпотом, как будто боялась их собственной силы. Аро медленно встал из-за стола. Движения его были такими плавными, что казалось, он просто перетекает из одного положения в другое. Он подошёл к окну, где густые бордовые шторы едва пропускали дневной свет. — Семью, — повторил он, и в этом слове было столько интонаций, что она не могла понять, какая из них главная — интерес, сомнение или тихое осуждение. Он повернулся к ней, и на его лице появилась та самая мягкая улыбка, которую она уже начала бояться. — Вы так молоды, — сказал он, медленно подходя ближе. — И так беззащитны. Мне трудно поверить, что кто-то, кто дорожит вами, позволил бы вам бродить по улицам одной. — Я справлюсь, — поспешно сказала Корнелия, но тут же поняла, что её голос прозвучал неуверенно. — Сегодня утром я справлялась вполне неплохо. Пока не завернула за угол. Аро чуть наклонил голову, словно рассматривая её под другим углом, как редкий экспонат, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовольствие от её колкости. — Забавно, что вы вспоминаете именно этот угол как свою неудачу, — заметил он, — а не как доказательство того, что даже пройдя целую улицу, вы не отдалились от меня ни на шаг. Моя дорогая, вы не представляете, какие опасности подстерегают вас за этими стенами по-настоящему, не в тихом переулке под присмотром Деметрия, а там, куда мои люди не дотянутся так быстро. Люди жестоки. А то, что скрывается в тенях, — он сделал паузу, и её сердце замерло, — оно ещё опаснее. — Откуда вам знать, что я не справлюсь? — вдруг спросила она, сама удивившись собственной дерзости. — Вы никогда не видели меня по-настоящему там, снаружи, без ваших людей за спиной. Может быть, я совсем другая, когда рядом нет ни вас, ни ваших стен. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на неподдельное удивление — не досаду, а именно удивление, как будто она задела струну, которой он не ожидал в ней найти. — Возможно, — согласился он мягко. — Но даже если вы правы, дитя, даже если там, снаружи, вы сильнее и находчивее, чем я предполагаю, — это не отменяет того, что снаружи есть силы куда старше и куда безжалостнее любого человеческого злодея. Против них ваша находчивость будет так же бесполезна, как была бесполезна сегодня утром против одного-единственного Деметрия — а ведь его вы даже не видели, пока не столкнулись с ним лицом к лицу. Это был точный удар, и Корнелия почувствовала, как гаснет её короткая вспышка смелости. — Но… — попыталась вставить она, но он, мягко, почти ласково, перебил её: — Мы же не хотим, чтобы вы пострадали, верно? Он снова оказался слишком близко. Его взгляд был тёплым, но в нём чувствовалась сила, от которой невозможно было отвести глаза. — Здесь вы в безопасности, — продолжил он, произнося слова медленно, как будто вбивая их в её сознание. — Здесь вы под моей защитой. Она попыталась что-то возразить, но каждое её «но» он ловко гасил, меняя тему или мягко улыбаясь так, что её слова теряли вес. — Вы говорите о семье, — Аро вернулся за стол, — но ведь мы уже почти семья, не так ли? Корнелия сжала руки в замок, чтобы они не дрожали. Она знала: чем дольше она здесь, тем труднее будет уйти. Он говорил с ней так, как говорят с ребёнком, который капризничает, но которого всё равно не отпустят гулять без присмотра. — Мы не семья, — тихо, но твёрдо сказала она. — Семья — это те, кого выбираешь сам. Или те, с кем родился. А вы… — она замялась, подбирая слово, — вы меня нашли. Как находят вещь на дороге. Аро посмотрел на неё долгим взглядом, и что-то в этом взгляде дрогнуло — не гнев, а, кажется, лёгкая, почти незаметная боль, тут же спрятанная за привычной улыбкой. — Как жестоко вы формулируете, дитя, — сказал он мягко. — Но хорошо. Пусть я нашёл вас. Разве это делает мою заботу менее искренней? Разве найдёныш не заслуживает дома так же, как и рождённый в нём? Она не нашла, что ответить. Каждый его довод был выстроен так безупречно, что спорить с ним было всё равно что спорить с зеркалом — оно лишь отражало твои же слова, вывернутые наизнанку. — Подумайте, сеньорита, — сказал он, глядя прямо в её глаза. — Если ваши родственники живы, они захотят знать, что вы в целости и сохранности. А где ещё вы будете в большей безопасности, чем здесь? Она молчала. Любое слово могло прозвучать как согласие. — Вот и прекрасно, — Аро мягко кивнул, словно они только что пришли к взаимопониманию. — Мы поговорим об этом позже. А сейчас я бы хотел, чтобы вы остались со мной. Корнелия поняла, что разговор окончен — не потому, что он так сказал, а потому, что каждый жест, каждый его взгляд уже поставили точку. Она осталась в кабинете ещё около часа — Аро расспрашивал её о пустяках, будто ничего не произошло: нравится ли ей вкус здешнего мёда, не холодно ли ей вечерами, читала ли она что-нибудь из книг, что он присылал в её комнату. Она отвечала односложно, механически, чувствуя себя выжатой до дна, а он, казалось, вовсе не замечал этой пустоты в её голосе — или замечал, но не находил нужным на неё указывать. Когда её наконец отпустили, она вышла из кабинета на ватных ногах и медленно побрела по коридору — не в сторону своей комнаты, а куда глаза глядят, лишь бы подальше от этой тяжёлой, удушливой доброты. Она остановилась у одного из высоких окон, выходивших во внутренний двор, и долго стояла там, глядя на серое, затянутое облаками небо. Три недели труда. Три недели тайных наблюдений, тщательно спрятанных под маской покорности. Несколько драгоценных минут настоящей улицы под ногами. И всё это время, оказывается, Аро знал — знал заранее, знал в подробностях, — и позволил ей не просто дойти до порога, а выйти за него, пройти квартал, поверить, что получилось, — только для того, чтобы урок унижения прозвучал как можно громче. «Он позволил мне почти коснуться свободы, — думала она, прижавшись лбом к холодному стеклу, — только для того, чтобы я сама, своими ногами, вышла на эту улицу и своими же глазами увидела, как бессмысленно было бежать. Чтобы в следующий раз я даже не подумала, что дверь и город хоть что-то меняют». Она подумала о Деметрии, о его ровном, лишённом злобы голосе, о том, как легко, почти без усилия он разрушил план, на который она потратила три недели жизни, — просто дав ей пройти чуть дальше, чем в прошлый раз. И о том, что где-то в глубине этого дома, за резными дверями, сидит человек — если его вообще можно было называть человеком, — для которого её отчаяние было лишь ещё одной страницей в очень долгой, очень скучной книге, которую он перечитывал уже не первое столетие. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и впервые за эти недели позволила себе не плакать, а разозлиться.