Часть 20 — Нить

Весь следующий день после того, как ей приснился двойник у камина, Корнелия ловила себя на одном и том же жесте: рука сама поднималась к шее, к тому месту, где во сне висел тяжёлый кулон. Кожа была гладкой, тёплой, живой. Пусто. Пока пусто.. «Я — это ты. Просто чуть позже». — Ерунда, — сказала она вслух, глядя в зеркало. Отражение — бледная девушка с усталыми глазами и растрёпанными за ночь волосами, ничуть не похожая на ту, спокойную, красивую, у камина, — согласно смотрело в ответ. — Сны не сбываются, тем более такие. Но одна фраза, сказанная тем ровным, до ужаса собственным голосом напоследок, никак не шла из головы. «Выбор всегда за тобой. Даже когда кажется, что его нет. Особенно тогда». Если это правда — если выбор действительно был всегда, — то сидеть в комнате и ждать, пока страх медленно доест её изнутри, тоже было выбором. Худшим из возможных. Она вспомнила ночь на лестнице, ледяное презрение Кайуса и собственную улыбку внизу, у последней ступени. Тогда она сделала шаг. Один шаг, который два месяца казался невозможным. Значит, она может сделать ещё один. Утро тянулось, как густой сироп. Служанки пришли и ушли, оставив на подносе завтрак, к которому она едва притронулась: белый хлеб, мёд, разбавленное вино, которое здесь пили вместо воды и к которому она так и не привыкла. За окном по-осеннему прозрачно светило солнце, и где-то далеко, за стенами, жила Вольтерра — настоящая, человеческая, недосягаемая. Оттуда доносился звон колокола, окрики торговцев, скрип телег по булыжнику. Корнелия сидела у окна и слушала эти звуки, как слушают музыку из другой комнаты, куда тебя не зовут. Она поймала себя на том, что снова перебирает в памяти сон — не образы, а именно ощущения. Тепло того камина. Ровный, ленивый голос двойника. И собственное лицо, спокойное, довольное, чужое. Хуже всего было не то, что женщина из сна была вампиром. Хуже было то, что она не выглядела несчастной. Она выглядела так, будто давно перестала бороться и нашла в этом какой-то извращённый, тихий покой. «Вот чего они добиваются, — подумала Корнелия. — Не сломать. Успокоить. Убедить, что так и надо». Она встала так резко, что нога отозвалась тупой болью. Хватит сидеть. Хватит смотреть в окно, за которым живёт мир, к которому она больше не принадлежит. После полудня она взяла трость и вышла в коридор. Делия, вечно дежурившая теперь у её дверей, молча пристроилась следом — тень, приставленная к тени. — Куда прикажете, миледи? — В библиотеку. — Корнелия сама удивилась твёрдости своего голоса. — Здесь ведь есть библиотека? — Здесь есть четыре библиотеки, миледи. — В голосе Делии впервые послышалась растерянность. — Но… — Тогда в ближайшую. Они шли долго — во всяком случае, так казалось Корнелии, которой каждый шаг давался усилием. Коридоры Вольтерры были устроены так, будто их чертил человек, задавшийся целью запутать любого, кто вздумает бежать: галереи переходили в галереи, лестницы вели в тупики, одинаковые двери тянулись рядами, и за каждой мог оказаться как чулан, так и тронный зал. Корнелия старалась запоминать повороты по привычке, выработанной за время плена, — хотя и знала уже, что толку от этого не будет. Здесь её всё равно найдут где угодно. По пути им дважды встретились слуги — из тех, живых, что ещё оставались людьми, — и оба, увидев её, вжались в стену и опустили глаза, будто она была не пленницей, а кем-то, кому подобает уступать дорогу. Это тоже было частью выстроенной вокруг неё лжи: её окружали почтением, чтобы клетка не выглядела клеткой. Ближайшая библиотека оказалась не комнатой, а целым миром. Зал уходил вверх на два яруса; лестницы с коваными перилами опоясывали стены, и всюду, от пола до теряющегося в полумраке потолка, стояли книги. Тысячи, десятки тысяч корешков: кожа, потемневший бархат, стёртое золото тиснения. Пахло здесь не пылью, как она ожидала, а пергаментом, воском, старой бумагой и временем — тем самым временем, которое Корнелия впервые вдохнула в переулке Вольтерры и с тех пор не могла забыть. Библиотека не была пуста. У дальнего окна, в глубоком кресле, сидел Маркус. Корнелия застыла на пороге. Из троих братьев этого она видела реже всех и меньше всех понимала. Аро был ядом в меду. Кайус — обнажённым лезвием. А Маркус был… отсутствием. Пустым креслом, в котором почему-то кто-то сидит. За все месяцы в замке она едва слышала от него десяток слов. Сейчас он медленно повернул голову. И его взгляд, обычно смотревший сквозь мир, сквозь стены, сквозь людей, остановился на ней. И не прошёл насквозь. Задержался. — Простите. — Корнелия отступила на полшага, трость глухо стукнула о паркет. — Я не знала, что здесь кто-то есть. Я уйду, не буду мешать. — Зачем? — Голос у него был тихий и ровный, как вода в очень глубоком, очень старом колодце. — Библиотеки строят для тех, кто хочет знать. А вы раз пришли, то этого хотите. Она колебалась. Бежать было бы трусостью — а трусости она в себе за последние месяцы наелась досыта. Остаться — безумием. Она вспомнила ночную лестницу и выбрала безумие: прошла вдоль высоких стеллажей, делая вид, что читает корешки. Половина названий была на латыни, четверть — на языках, которых она не могла даже опознать. Буквы, похожие на птичьи следы. Знаки, вьющиеся, как виноградная лоза. Делия осталась у дверей — не то стражем, не то живой мебелью. Корнелия почти забыла о ней. — Вы держите трость неправильно. Слова прозвучали внезапно, без всякого перехода, и она вздрогнула. — Слишком крепко, — продолжил Маркус, не глядя на неё — глядя на её руку. — Оттого рука устаёт раньше ноги, и к вечеру у вас болит плечо, шея, и спина. Я вижу, как вы её растираете по вечерам. Держите трость легче. Как держат смычок, а не как держат оружие. Опора должна быть разговором, а не борьбой. Корнелия обернулась. — Откуда вы… — начала она и осеклась. Откуда он знает, что она растирает шею по вечерам? Кто ему докладывает? Или он просто… — Тысячи лет, — сказал он просто, буднично, как называют который час. — За такой срок успеваешь побыть кем угодно. В том числе — раненым. Тело забывает боль, но походку помнит долго. Она осторожно ослабила пальцы на рукояти. И правда — стало легче. Сразу, ощутимо, будто кто-то снял с плеча невидимый груз. И от этой маленькой, непрошеной, действенной доброты ей вдруг стало страшнее, чем от всех улыбок Аро вместе взятых. К жестокости она за эти месяцы притерпелась. К доброте — оказалась не готова. — Сядьте, — сказал Маркус. — Вы стоите на больной ноге и пытаетесь выглядеть сильной, здесь это ни к чему. Она села в кресло напротив, на самый край, готовая в любую секунду вскочить. Некоторое время оба молчали. Огонь в камине у стены шевелил тени на корешках книг, и тишина стояла не давящая, а какая-то… устоявшаяся. Тишина, к которой давно привыкли. — Вы дрожите, — заметил Маркус, не поворачивая головы. — Не от холода. И не от меня, хотя меня вы, конечно, боитесь. Ваши руки не знают, куда себя деть. Это худший вид страха — тот, которому нечем занять руки. Он поднялся, текуче, беззвучно, как поднимается со дна поднятый ил, — отошёл к резному сундучку у дальней стены, откинул крышку. Помедлил секунду. И вернулся с плетёной корзинкой. В корзинке лежали клубки шерсти — серой, некрашеной, простой и длинные тонкие спицы. Пол качнулся у Корнелии под ногами. — Нет, — прошептала она раньше, чем успела подумать, отшатнувшись. — Нет. Я не буду. Только не это. Маркус остановился. Посмотрел на неё внимательно — по-настоящему внимательно, впервые за весь разговор, — и что-то в его древнем неподвижном лице дрогнуло, как рябь на поверхности стоячей воды. — Это всего лишь пряжа, дитя, — сказал он тихо. — Вы смотрите на неё, как на змею. — Пауза. Его тёмные глаза не отпускали её лица. — Любопытно. Обычно так смотрят на то, что уже видели однажды и чего испугались. Корнелия молчала, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники. Сказать ему? Что она видела это — его, эту корзинку, эти спицы, во сне? Что видела саму себя, вяжущую у камина этими самыми движениями? Нельзя. Ни за что. Он не Аро, но он один из них, и любая её тайна в этом доме превращалась в оружие против неё. Он не стал ждать ответа. Сел обратно в кресло, взял спицы, клубок и начал вязать сам. И Корнелия перестала дышать. Потому что она уже видела эти движения. Медленные, ровные, механически отточенные. Спицы, мерно постукивающие в тишине. Наклон головы. Всё точь-в-точь, до последней мелочи, как у той, у камина. Как у неё самой во сне. — Дидима вязала, — сказал вдруг Маркус в тишину, и это имя прозвучало так, словно им не пользовались очень, очень давно, словно с него пришлось сдуть вековую пыль. — Не потому, что было нужно. Нам ничего не нужно, дитя, в этом и ужас бессмертия: у тебя нет ни одной настоящей потребности, только пустота, которую надо чем-то заполнять. Ей просто нравилось. Нравилось, что из одной длинной нити, если терпеливо переплетать её саму с собой, получается ткань. Целое из ниоткуда. — Спицы постукивали, ровно, гипнотически. — Она говорила: всё живое это одна нить. Просто по-разному переплетённая. Люди, годы, судьбы. Он замолчал. Огонь потрескивал. Где-то высоко, под сводами, ворковали забравшиеся в окно голуби. — С тех пор как её не стало, — произнёс он наконец, всё так же ровно, всё так же не поднимая глаз, — я не открывал этот сундук ни разу. Столько прожитых лет учат многому, дитя. Например, тому, что руки помнят то, что сердце давно приказало себе забыть. — Что с ней случилось? — спросила Корнелия тихо, сама не зная, откуда взялась смелость, хотя и так знала ответ на этот вопрос. Всему виной был Аро. — С Дидимой. Спицы замерли. Всего на мгновение, но в этом доме, где каждый жест был выверен, это мгновение сказало больше, чем целая исповедь. — Её не стало, — повторил Маркус, и в этих двух словах была стена, за которую он не собирался никого впускать. — Это всё, что тебе нужно знать. И всё, что я готов сказать. Он снова принялся вязать, но Корнелия успела заметить: теперь его движения были чуть медленнее, чуть тяжелее, будто нить внезапно потяжелела в его пальцах. Она не стала спрашивать дальше. И тогда, не глядя на неё, он протянул ей вторые спицы и клубок серой шерсти. Просто протянул. Без нажима. Без улыбки. Без вездесущего «для вашего же блага». Корнелия смотрела на его протянутую руку — бледную, неподвижную, вечную и на серую пряжу в ней. И взяла. Не потому, что так делала та, красноглазая, у камина. И не потому, что ей велели, впервые за всё это время ей ничего не говорили как нужно. А потому, что её собственные руки, живые, тёплые, дрожащие, отчаянно хотели держать хоть что-нибудь, кроме трости и страха. «Выбор всегда за тобой». Может быть, разница между ней и той женщиной из сна была вовсе не в вязании. Может быть, обе они когда-то взяли в руки эту нить. Разница была в том, зачем её берёшь. И кем при этом остаёшься внутри. Первая петля вышла безнадёжно кривой. Вторая ещё хуже, перекрученной. Нить не слушалась, выскальзывала, затягивалась в узлы. Корнелия закусила губу, раздражаясь на собственные неуклюжие пальцы. На пятой петле Маркус, не говоря ни слова, наклонился и мягко поправил её руки. Его прикосновение было холодным, твёрдым, как мрамор и при этом удивительно, невозможно осторожным. Будто он боялся не её сломать, а спугнуть. — Не тяните, — тихо сказал он. — Нить не любит, когда её тянут. Она рвётся. Дайте ей ложиться самой. Они не услышали, как открылась дверь. Точнее это она не услышала. — Какая чудесная картина. Корнелия вздрогнула так резко, что спица выскользнула из пальцев и покатилась по паркету, звонко и одиноко. У дверей библиотеки стоял Аро, сложив руки на груди, и смотрел на них двоих с выражением глубочайшего, искреннего, почти растроганного умиления. — Нет-нет, прошу, не прерывайтесь. — Он неторопливо подошёл, наклонился, поднял с пола укатившуюся спицу и подал ей с лёгким полупоклоном, так галантно, будто вернул упавший веер на балу. — Маркус, брат мой, ты не перестаёшь меня удивлять. Я не видел эту корзинку… — он бросил короткий взгляд на брата, — очень давно. И что-то мелькнуло между братьями. Не слово. Даже не взгляд. Тень взгляда, отголосок чего-то старого, общего, похороненного. Маркус не ответил. Он снова смотрел сквозь мир. — Я рад, — продолжил Аро, поворачиваясь к Корнелии, и голос его был тёплым мёдом, — искренне рад, что вы нашли общий язык. Маркусу нужны такие отвлечения. А тебе, дитя, компания. И вот опять. «Он прекрасный учитель. Я рад, что вы нашли общий язык. Маркусу нужны такие отвлечения. А тебе компания». Слово в слово. Голос из сна и голос наяву слились в один. Она сидела очень прямо, стискивая спицу побелевшими пальцами, и вежливо, покорно улыбалась, той самой улыбкой, которую отрабатывала неделями, а внутри у неё билась одна единственная мысль, холодная и ясная, как лёд: будущее из сна не надвигалось на неё откуда-то извне, как гроза, которую видно издалека. Оно собиралось вокруг неё. Тихо. Само. Из мелочей. Из спиц, из серой шерсти, из добрых слов, из тёплого камина и осторожных рук, которые впервые за месяцы не делали ей больно. И останавливать его нужно было именно сейчас. Пока у неё ещё были тёплые, живые, дрожащие руки. Пока она ещё помнила, зачем взяла эту нить. — Благодарю за урок, — тихо сказала она Маркусу, поднимаясь и опираясь на трость. — Я, пожалуй, пойду. Устала. — Приходите ещё, — отозвался он, не поднимая глаз от вязания. — Библиотека большая. Места хватит. Аро проводил её до дверей, придержал створку, и на прощание, легко коснувшись её плеча, произнёс: — Видишь, дорогая? Тебе вовсе не обязательно быть здесь несчастной. И это, поняла Корнелия, шагая по коридору, было самое жуткое, что он сказал ей за всё время. Страшнее тронного зала. Страшнее сломанной ноги. Потому что это была правда. Остаток дня она провела у себя, не находя себе места. Пыталась читать одну из тех немногих книг, что понимала, но буквы расплывались, и вместо строк она видела мерное движение спиц. Пыталась смотреть в окно, но за окном садилось солнце, и его свет напоминал ей о том, другом, невозможном пробуждении в собственной комнате, которое оказалось лишь сном во сне. К вечеру, когда небо за окном налилось густой синевой и в замке зажгли свечи, в дверь постучали. Негромко, коротко, вежливо, совсем не так, как стучали служанки Аро, входившие в комнату будто в свою собственную или же сам Аро. — Войдите, — сказала Корнелия, сама удивившись, что кто-то вообще спрашивает разрешения. Дверь отворилась, и вошёл Карлайл с тем же изящным кожаным саквояжем, что и в день, когда вправлял ей ногу. В мягком свете свечей его золотые глаза казались тёплыми, почти человеческими. — Добрый вечер, — сказал он, чуть склонив голову. — Аро попросил меня осмотреть, как заживает нога. Я не помешал? — Нет, — быстро ответила она. Может быть, слишком быстро. — Нет, входите. Пожалуйста. Он поставил саквояж на столик, придвинул стул к её креслу и опустился рядом. Так, чтобы быть с ней на одном уровне, как в тот, первый раз. Всё в нём было противоположностью замку: ни хищной грации, ни бархатной угрозы, ни этой давящей вечности в каждом движении. Просто спокойный, внимательный человек, если забыть, что человеком он не был. — Позволите? — Он мягко коснулся её ноги поверх шины, и его прохладные пальцы прошлись вдоль повязки уверенно и осторожно. — Отёк спал. Хорошо. Вы бережёте её, я вижу. Многие на вашем месте начинали бы ходить слишком рано и потом пожинали последствия всю жизнь. — Мне некуда особенно ходить, — сказала Корнелия, и в голосе прозвучала горечь, которую она не успела спрятать. Карлайл на мгновение замер. Потом поднял на неё глаза и в них было понимание, слишком глубокое, чтобы его можно было изобразить. — Да, — тихо сказал он. — Полагаю, что так. Он не стал утешать её, не стал говорить, что всё наладится, что нужно потерпеть, что Аро желает ей добра. За это она была ему благодарна больше, чем за что-либо. Он просто продолжал менять повязку, молча, аккуратно и в этой тишине было больше сочувствия, чем во всех медовых речах владык. — Можно вас спросить? — решилась она наконец, глядя, как его пальцы ловко закрепляют новую шину. — Спрашивайте. — Давно вы такой? — Она запнулась, подбирая слова. — Я хотела сказать… давно вы вампир? Его руки не дрогнули, но что-то в лице чуть изменилось, не испуг, не досада, а тихая, привычная печаль, какую носят с собой очень долго. — Почти два столетия, — ответил он ровно. — Достаточно, чтобы перестать считать годы. И всё же недостаточно, чтобы привыкнуть. — Как это случилось? Он помолчал, будто решая, стоит ли. Потом опустился на стул рядом, сложив руки на коленях, и заговорил, негромко, размеренно, как рассказывают то, что рассказывали уже много раз и всё же не смогли выговорить до конца. — Я родился в Лондоне, в другую эпоху. Мой отец был священником. Он охотился на чудовищ: на ведьм, на демонов, на вампиров. Порой находил настоящих. Куда чаще несчастных людей, на которых просто указали пальцем. — Тень пробежала по его лицу. — Когда он состарился, охоту возглавил я. Я не хотел этого, но верил, что делаю благое дело. Однажды я выследил вампира и он ранил меня. Вместо того чтобы умереть на грязной мостовой, я стал этим. — Вы стали тем, на кого охотились, — тихо сказала Корнелия. — Именно. — Он слабо, невесело улыбнулся. — Есть особая горечь в том, чтобы превратиться в то, что всю жизнь считал воплощением зла. Первое время я хотел умереть. По-настоящему. Я знал, что мне нужна кровь, человеческая кровь, — и я скорее согласился бы исчезнуть, чем отнять чью-то жизнь. Я прятался, голодал, пытался утопиться, уморить себя жаждой. Ничего не помогало, наша природа цепляется за существование крепче, чем хотелось бы. — И что вас остановило? — Олени, — сказал он просто, и в глазах его мелькнула тень прежней муки, теперь уже давно укрощённой. — Однажды, обезумев от жажды, я напал на стадо диких оленей, проходившее мимо. И понял, что могу жить, не отнимая человеческих жизней, что у меня есть выбор. — Он посмотрел на неё, и взгляд его был удивительно мягок. — С тех пор я не пролил ни капли человеческой крови. Это возможно, Корнелия. Что бы вам здесь ни говорили, что наша природа неизбежна, что мы всего лишь то, чем нас сотворили, это неправда. Выбор есть всегда, даже у чудовища. И здесь выбор, везде выбор, словно судьба нарочно прокручивает события из сна. Та Корнелия, говорила почти то же самое, но в её устах это звучало как приговор, как утешительная ложь для приговорённого. В устах Карлайла те же слова звучали как надежда. — Здесь так не считают, — прошептала она. — Здесь, — Карлайл понизил голос, бросив короткий взгляд на дверь, — считают, что сила даёт право. Что раз мы можем брать, значит, должны. Я думаю иначе, всегда думал. Поэтому и не хочу оставаться при этом дворе, хотя Аро очень настойчиво меня удерживает. — Он мягко усмехнулся. — Мы с ним старые знакомые. Он находит меня забавным. Вампир, отказавшийся от того, что делает вампира вампиром. Он не понимает меня, но, по-своему, уважает. Достаточно, чтобы позволить мне уйти. Он помолчал, застёгивая саквояж, и вдруг посмотрел на неё прямо. —А вы, Корнелия, такие переломы не бывают от того, что человек «оступился на мокрой лестнице». Я достаточно повидал ран, чтобы отличить несчастный случай от не случая. Сердце у неё замерло. Он знал. Он всё понял в тот, первый раз и промолчал, потому что был в чужом доме, гостем и должником. Но он знал. — Тогда почему вы ничего не сделали? — вырвалось у неё, и голос сорвался. — Если вы всё знали… — Потому что я ничего не могу сделать, — ответил он, и в этом признании была вся боль бессилия, которую он нёс в себе. — Против Аро, Кайуса и Маркуса вместе, в самом сердце их власти, я никто. Один вампир, отказавшийся даже от охоты. Если бы я попытался увести вас, нас обоих настигли бы, прежде чем мы дошли бы до ворот города. И тогда вам стало бы только хуже, а я не смог бы приходить и хотя бы облегчать вашу боль. Корнелия опустила взгляд на свои руки. — Мне снятся сны, — прошептала она, сама не зная, зачем говорит это ему. — Страшные. Про то, кем я стану, если останусь. Я вижу себя… одной из них. Спокойной. Довольной. И это пугает меня больше всего, что я буду не мучиться, а радоваться. Карлайл накрыл её руку своей, прохладной, твёрдой, но неожиданно успокаивающей. — Сны — это не пророчества, — сказал он мягко. — Это страхи, надевшие маску будущего. То, что вам снится такое, это не знак, что так будет. Это знак, что вы ещё боретесь. Что вам ещё есть что терять. В тот день, когда вам приснится, что вы счастливы здесь, и вы проснётесь без ужаса, вот тогда стоит бояться по-настоящему. А пока вы просыпаетесь в холодном поту вы живы. По-настоящему живы. Он поднялся, собрал инструменты обратно в саквояж, аккуратно защёлкнул замок. — Нога заживает хорошо. Через две-три недели сможете обходиться без трости, если будете осторожны. — Он помедлил у дверей. — Пока я здесь, у вас есть хотя бы один человек в этих стенах, которому не всё равно. Помните об этом. — Спасибо, — прошептала Корнелия, и это было самое искреннее слово, что она произнесла за все эти дни. Карлайл кивнул, коротко, тепло и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Корнелия ещё долго сидела в кресле, глядя на догорающие в камине угли. Впервые за много дней в груди теплилось что-то упрямое, живое. Слова Карлайла все еще звучали в голове: «Пока вы помните, кто вы, вы не проиграли». Она подняла глаза на своё отражение в тёмном оконном стекле. Бледная, усталая, но с живыми глазами. Она смотрела на падающую звезду над Вольтеррой, но на этот раз Корнелия не загадала ничего. Она просто смотрела на нее и думала о том, что нить, из которой ткут будущее, можно тянуть в разные стороны.