Часть 21 — День до

Корнелия проснулась сама. Это была первая странность этого дня, и она заметила её ещё до того, как открыла глаза, просто по тому, каким пустым было утро вокруг неё. Обычно её будили звуки: скрип двери, шорох юбок, звяканье фарфора на подносе, голос Лукреции, ровный и деловитый, произносящий «доброе утро» тем тоном, каким объявляют не пожелание, а расписание дня. Сегодня не было ничего. Только тишина, густая и неподвижная, как вода в закрытом колодце, и сквозь тяжёлые шторы, узкая полоска света. Она лежала какое-то время, прислушиваясь. Замок вокруг неё дышал так, как дышит всегда, где-то в отдалении ровный, едва уловимый гул, который она давно перестала пытаться расшифровать: то ли ветер в каминных трубах, то ли эхо шагов по коридорам, до которых были сотни футов камня. Но в этой её части замка, в её комнате и за её дверью, стояла тишина иного рода. Не тревожная. Не подозрительная. Просто тишина, в которой никто ничего от неё не хотел. За время в этих стенах Корнелия успела выучить одну простую истину: тишина в доме Вольтури никогда не была случайной. Здесь всё имело значение, всё было языком, на котором с ней разговаривали, даже когда молчали. И теперь то, что никто не пришёл её будить, тоже что-то значило, просто она пока не понимала, что. Она села на кровати, привычным уже движением спустив ноги на холодный пол. Трость стояла у изголовья, там же, где она оставляла её каждый вечер. Она поднялась, оперлась на трость и медленно подошла к окну. За месяцы это стало ритуалом: первым делом, прежде чем позволить себе что-либо ещё, она подходила к окну и смотрела вниз, на сад и город, который жил своей отдельной, недоступной ей жизнью. Сегодня город выглядел иначе. Внизу, на узкой улочке, которую она могла видеть из своего окна лишь частично, суетились люди. Несли что-то длинное и свёрнутое, то ли ковры, то ли отрезы ткани, устанавливали деревянные подпорки вдоль стен домов, и на этих подпорках уже покачивались гирлянды из тёмно-красной, почти бурой материи. Не праздничного алого, не кораллового, именно того тёмного, загустевшего оттенка, который у любого, кто хоть раз видел настоящую кровь, вызывает не мысль о цветах, а мысль о ранах. Двое мужчин у поворота улицы устанавливали высокий деревянный помост, а рядом с ним статую, вырезанную из потемневшего от времени дерева: фигура в длинном одеянии. Корнелия долго смотрела на эту статую, и где-то в глубине сознания, там, где ещё жила девочка из другого мира, зашевелилось неприятное, липкое узнавание. Она читала об этом. Смотрела кино дома, вечером, укутавшись в плед, с чашкой чая, остывающего на тумбочке, потому что фильм оказался куда интереснее чая. Праздник в маленьком тосканском городке. Красные плащи. Толпа. Часовая башня. Девушка, бегущая через площадь наперегонки со временем, чтобы успеть спасти того, кого любит. «Этого не может быть», — подумала она, и тут же одёрнула себя за глупость этой мысли, потому что здесь, в этом замке, слова «этого не может быть» давно потеряли всякий смысл. Она не была той девушкой из фильма. Здесь не было Беллы, не было Эдварда, не было даже намёка на всю ту историю, которую она знала наизусть, потому что смотрела трижды. Здесь был восемнадцатый век, задолго до всего этого, задолго до того, как где-то в далёкой Америке родится девочка, которой будет суждено спасти вампира от солнечного света на этой самой площади. А значит, если праздник, который она видела за окном, действительно был тем самым праздником, а деревянная статуя говорила именно об этом, то она видела нечто, чего никогда не видела ни в фильме, ни в книге. Она видела изнанку легенды, задолго до того, как эта легенда обросла своей кинематографической версией. Она стояла у истока того, что для всего остального мира было лишь красивой декорацией во второй части франшизы. От этой мысли у неё закружилась голова, не от страха, а от того особого, тошнотворного головокружения, которое возникает, когда понимаешь, что твоё единственное преимущество, твоё тайное знание того, «что будет дальше», внезапно оказывается бесполезным. Она знала сюжет книг. Но сюжет книг начинался через два с половиной века после сегодняшнего утра. Всё, что происходило с ней здесь и сейчас, не было прописано ни на одной странице, которую она когда-либо читала. Она была не зрителем, подглядывающим за чужой историей с безопасного расстояния. Она была персонажем без сценария, заброшенным в пролог, которого никто никогда не публиковал. За спиной послышался тихий шорох, и Корнелия обернулась, ожидая увидеть Лукрецию с обычным подносом и обычным утренним смотром. Но это была Делия, она стояла у приоткрытой двери и не входила, а просто ждала, спокойно сложив руки перед собой. — Доброе утро, сеньорита. — Голос у Делии был мягче обычного. — Меня никто не разбудил, — сказала Корнелия, и в этих словах, помимо самого факта, прозвучал невысказанный вопрос: почему? — Это так. — Делия чуть склонила голову, будто извиняясь. — Господин Аро распорядился, чтобы сегодня вас не тревожили с утра и дать вам отдохнуть, сколько вам потребуется. «Господин Аро распорядился». фраза которая Корнелии не понравилось. Она давно усвоила: доброта в этом доме никогда не бывает случайной, и уж тем более она никогда не бывает бесплатной. Каждый жест милосердия здесь был монетой, за которую рано или поздно потребуют сдачи, обычно куда более крупной, чем номинал самой монеты. — А что там, внизу? — спросила она, кивая на окно, за которым по-прежнему тянулись гирлянды тёмно-красной ткани. Делия подошла ближе, бросила короткий взгляд на улицу и снова повернулась к Корнелии. — Готовятся к завтрашнему дню, сеньорита. Завтра большой праздник в городе. — Какой? — День святого Марка. — Делия произнесла это буднично, как называют день недели, хотя Корнелия уже успела заметить: в этом доме буднично произнесённые вещи почти всегда таили в себе самую страшную иронию. — Люди верят, что много веков назад святой Марк изгнал из Вольтерры всю нечисть. Ходят в красных плащах в память о пролитой крови, несут статую через весь город до самого собора. Для них это день избавления. Корнелия ничего не ответила, глядя вниз, на тёмно-красные гирлянды, и Делия, будто почувствовав, что сказала лишнее, мягко перевела разговор на другое. — Вы, наверное, проголодались, сеньорита. Что подать на завтрак? И где вам будет удобнее — здесь или внизу? Корнелия задумалась, за это время у неё выработалась целая система защиты от невыносимости выбора: она научилась хотеть только то, что позволялось, и не хотеть того, что было недостижимо, потому что желание недостижимого было той дверью, через которую в неё каждый раз входило отчаяние. И вот сейчас, когда ей дали настоящий, ничем не ограниченный выбор, где хочешь, что хочешь, она поняла, что не знает ответа. Не потому, что не было желаний. А потому, что желания давно перестали быть чем-то, о чём она позволяла себе думать. — Не знаю, — честно сказала она, и в этом коротком признании было куда больше правды о её жизни здесь, чем в любой из её прежних тирад о свободе. — Пусть будет… как обычно. В комнате. Делия кивнула и вышла, оставив её одну. Позже, позавтракав и одевшись сама в простое домашнее платье, без корсета, без той пытки шнуровкой, которую служанки называли «приличным видом», — она взяла трость и остановилась посреди комнаты, чувствуя странную растерянность. Впервые у неё был целый день, ничем не заполненный, никем не расписанный, и она понятия не имела, что с ним делать. В комнате, где каждый час обычно был подчинён чужой воле: завтрак в такое-то время, зарядка для ноги в такое-то, уроки этикета, которые ей навязывали через Лукрецию, редкие, тщательно дозированные прогулки под конвоем, — свободное время оказалось пугающей пустотой. Она попыталась вспомнить, чего хотела раньше, там, дома, когда у неё был целый вечер без уроков впереди. Читать? Смотреть сериал? Болтать с Аней? Все эти желания казались теперь чужими, принадлежащими какой-то другой девочке, из другой, невозможной жизни. «Чего я хочу?» — спросила она себя, и не нашла ответа. Единственное, что пришло в голову, было не желанием, а бегством от пустоты: библиотека. Там, по крайней мере, были книги, был воздух, был хоть какой-то предлог занять руки и голову чем-то, что не сводилось к перечислению её собственного отчаяния. Делия молча последовала за ней по коридорам — тень, приставленная к тени, как Корнелия давно про себя называла эту вечную стражу. Библиотека встретила её знакомой тишиной, тем особым безмолвием, устоявшимся, привычным, какое бывает только там, где годами, десятилетиями, столетиями никто не повышает голоса. Корнелия медленно прошла вдоль высоких стеллажей, узнавая некоторые корешки, те немногие, что запомнила с прошлых визитов, и одновременно с этим чувствуя, как в груди разливается странная, почти горькая пустота от того, что кресло у дальнего окна сегодня было пустым. Ни Маркуса. Ни корзинки с серой шерстью. Только тлеющие в камине угли, будто кто-то заходил сюда недавно и снова ушёл. Она села в то же кресло, что и в прошлый раз, то, что стояло напротив, и долго сидела, глядя на пустое место, где обычно был Маркус, пытаясь понять, отчего испытывает нечто похожее на разочарование. Не потому, что скучала по нему в привычном смысле этого слова. А потому, что за последние недели его молчаливое, странное присутствие стало единственной вещью в этом замке, которая не требовала от неё игры. С Аро она играла роль благодарной гостьи. С Кайусом роль добычи, которая не доставляет ему удовольствия сдаваться. С Лукрецией и остальными служанками роль послушной куклы. Только с Маркусом, с его тысячелетней усталостью и его редкими, честными до жестокости фразами, она могла просто сидеть в тишине, ничего не изображая. Она взяла с ближайшей полки первую попавшуюся книгу — латынь, разумеется, латынь, здесь почти всё было на латыни или на итальянском, которого она к этому моменту нахваталась ровно настолько, чтобы понимать простые бытовые фразы, и раскрыла её просто для того, чтобы занять руки. Буквы расплывались перед глазами, складываясь не в слова, а в узор, похожий на кружево, похожий на ту самую нить, о которой говорил Маркус. «Всё живое это одна нить. Просто по-разному переплетённая». Она подумала о своей семье, не о выдуманной легенде, которую скормила Аро в самом начале, а о настоящей, той, что осталась за две с половиной сотни лет впереди, в мире, куда, вероятно, не было дороги назад. Мама. Папа. Аня с вечно съезжающим рюкзаком. Всё, что было её нитью, обрезали одним движением, без предупреждения, без прощания, и теперь она сидела здесь, в чужой ткани, которую пыталась то ли распустить, то ли вплести в неё хоть что-то своё, лишь бы не потерять себя окончательно. Она не заметила, сколько времени просидела так, глядя в книгу, которую не читала, думая о доме, которого больше не могла коснуться. Делия деликатно кашлянула где-то у дверей, напоминая о своём существовании, и Корнелия, вздрогнув, вернулась в настоящее. — Сеньорита, — тихо позвала Делия. — Скоро полдень. Не желаете ли перекусить в саду? Погода сегодня хорошая. Корнелия закрыла книгу, так и не прочитав ни строчки, и кивнула. Внутренний сад замка был тем немногим местом, где Корнелия могла хотя бы на короткое время забыть, что находится в тюрьме, не потому, что здесь было меньше стен, а потому, что стены здесь были искусно замаскированы под живую изгородь, увитую плющом, под аккуратно подстриженные кусты, за которыми пряталась подлинная, неприступная каменная кладка. Она медленно прошла по вымощенной каменными плитами дорожке, опираясь на трость, и опустилась на скамью у небольшого фонтана, чья вода в прохладном мартовском воздухе казалась особенно, до звона, ледяной. Несколько запоздалых, упрямых цветов ещё держались у стены, но в целом сад выглядел так, как выглядит любой сад в преддверии весны: голые ветви, влажная, ждущая тепла земля, редкие пятна первой, робкой зелени. Слуги, те немногие живые люди, которых допускали в это крыло замка, принесли поднос с едой и молча удалились, оставив её одну с Делией, застывшей поодаль, у арки, ведущей обратно в галерею. Корнелия ела медленно, без особого аппетита, глядя на воду в фонтане, на игру света и тени под ветвями, и позволяла себе, впервые за долгое время, просто не думать. Не строить планов побега, которые всё равно ничем хорошим не заканчивались. Не вспоминать сон о красноглазой девушке у камина. Не гадать, что означает завтрашний праздник и странная, неестественная мягкость сегодняшнего утра. Именно в этот момент она и услышала его шаги. Аро не подходил бесшумно, как обычно подходили вампиры, желавшие застать её врасплох, словно говоря: «смотри, я не подкрадываюсь, я иду к тебе открыто». Корнелия подняла взгляд и увидела его, идущего по дорожке сада, в тёмном, безупречно сидящем камзоле, с той самой полуулыбкой. — Корнелия. — Он произнёс её имя мягко и нежно, останавливаясь у скамьи. — Я рад видеть, что ты нашла время насладиться садом. Погода сегодня и правда прекрасная, не находишь? — Да, — сказала она, потому что отвечать иначе было бы бессмысленно и опасно одновременно. — Спасибо, что позволили мне… проснуться самой. — Ты заслужила эту маленькую вольность. — Он опустился на скамью рядом с ней, слишком близко, как всегда, и Корнелия почувствовала знакомое напряжение, разлившееся по плечам. — Ты была так терпелива в последние недели. Так послушна. Я это ценю, дорогая, поверь мне, ценю больше, чем ты можешь представить. Она промолчала, разглядывая свои руки на коленях, и ждала, когда за этой преамбулой последует настоящая причина его визита, потому что за месяцы она успела выучить: Аро никогда не тратит слов впустую. — У меня есть просьба, — сказал он, будто прочитав её мысли, хотя, разумеется, прочитать их он не мог, и в этом состояла одна из немногих её побед. — Проведи со мной сегодняшний день. Мне бы хотелось поговорить с тобой. Есть кое-что, что я хочу тебе сказать, и, думаю, для этого разговора больше подойдёт мой кабинет, чем сад. От этих слов у неё внутри дрогнуло, не от самой просьбы, а от того, каким тщательно взвешенным, каким подготовленным был этот тон. Так говорят не о случайной беседе. Так говорят о разговоре, который планировали заранее, возможно, не один день. — Хорошо, — тихо сказала она, потому что отказ никогда не был настоящим вариантом, лишь иллюзией выбора, которую ей великодушно предоставляли, чтобы после в очередной раз показать, что выбора на самом деле не было. Аро поднялся первым и подал ей руку, жест, который выглядел как галантность, но на деле был напоминанием, кто здесь решает темп и направление движения. Корнелия, опираясь на трость, встала сама, проигнорировав протянутую ладонь, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение, не раздражение, а именно удовлетворение, будто её маленькое непослушание было именно тем, чего он ожидал и даже, возможно, желал увидеть. — Идём, — сказал он, и в его голосе звучала та особая, тщательно отмеренная теплота. Кабинет Аро находился не в той части замка, где проходили официальные приёмы, а глубже, в старом крыле, куда Корнелию до этого приводили всего несколько раз. Ничего не изменилось:тот же массивный стол тёмного дерева, те же полки с манускриптами, тот же камин, в котором, в любое время суток, горел огонь, будто здесь никогда не бывало по-настоящему темно и по-настоящему холодно. — Присаживайся, дорогая. Тебе не стоит долго стоять на ноге. Она села, положив трость на колени, и наблюдала, как он неторопливо опускается в кресло напротив. — Ты, должно быть, уже видела приготовления в городе, — начал он, складывая пальцы домиком, точно так же, как делал это всегда, когда собирался произнести нечто, требующее, по его мнению, особого внимания. — День святого Марка. Скажи, дорогая, тебе рассказали легенду, или только про красные плащи и статую? — Делия сказала, что святой изгнал из города всю нечисть, — осторожно ответила Корнелия, следя за каждым его движением. — Изгнал. — Аро едва заметно улыбнулся, откидываясь на спинку кресла с видом человека, предвкушающего рассказ, который любит рассказывать снова и снова, потому что каждый раз находит в нём новое удовольствие. — Красивое слово для того, что произошло на самом деле, но, впрочем, у легенд всегда своя логика, далёкая от истины. Хочешь, я расскажу тебе, как это было? На самом деле Корнелии было интересно, в фильме эту легенду толком не рассказывали, была лишь одна короткая сцена, где Элис вскользь, между делом, объясняла Белле, что в городе отмечают какой-то местный праздник. — Полторы тысячи лет назад, — начал Аро, и голос его стал тем самым, певучим, убаюкивающим тоном, каким рассказывают у камина старые сказки, — в этом городе не случилось ровным счётом ничего похожего на подвиг. Не было ни битвы, ни проповеди, ни святой воды, обратившей в бегство орды чудовищ. Была лишь скучная, будничная вещь — закон. Он поднялся с кресла , неторопливо и подошёл к окну, глядя вниз, на город, где уже зажигались первые огни в преддверии завтрашнего праздника. — Задолго до той ночи, когда родилась легенда, мы установили здесь простое правило, дорогая, и с тех пор ни разу от него не отступили: внутри этого города на людей не охотятся. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Мы живём здесь, среди них, вот уже столько лет, а они об этом даже не догадываются, потому что мы ни разу не дали им повода заподозрить неладное в собственном доме. — Он усмехнулся, не оборачиваясь. — Скучно, не находишь? Никакой славы, никакого героизма. Просто дисциплина. — Тогда откуда взялся святой? — тихо спросила Корнелия, чувствуя, как её затягивает в этот рассказ. — От человеческой веры, дорогая, только и всего. Люди путешествовали. Торговали, роднились, обменивались сплетнями между городами, и рано или поздно всякий, кто провёл в Вольтерре достаточно времени, замечал: здесь спокойно. Слишком спокойно. В соседних городах пропадали путники, находили тела на дорогах, шептались о чуме, о волках, о дьяволе, а Вольтерра стояла невредимой, поколение за поколением, будто её оберегала невидимая рука. Человеку невыносимо жить с необъяснённой удачей, Корнелия. Ему нужна причина. И если причины не существует явно, он её выдумывает, потому что выдуманная причина всегда лучше пустоты. — И они выдумали святого. — Выдумали спасителя, — поправил её Аро, чуть подняв палец. — Кого-то, кто когда-то, где-то, каким-то усилием воли выторговал этот покой у самой тьмы. Сперва это был просто безымянный слух: «здесь кто-то охраняет город». Затем слуху понадобилось имя, потому что безымянные чудеса плохо приживаются в молитвах и балладах. А имя, как это часто бывает, взяли не с неба. Взяли с земли. С той самой, по которой я хожу вот уже тысячи лет. Корнелия нахмурилась, не сразу поняв, к чему он клонит. — Мой брат, — продолжил Аро мягче, почти нежно, — всегда появлялся на людях чаще, чем мы с Кайусом. Он любил, тогда ещё любил, наблюдать за городом, сидеть у окон ратуши, показываться на площадях в дни решений, которые касались горожан напрямую. Бледный, неизменный человек, из поколения в поколение остающийся тем же самым, сколько бы лет ни прошло. Людям это, конечно, тоже требовало объяснения и они его нашли, как находят объяснение всему, что не укладывается в привычную им картину мира. Сперва просто шептались: «это его рук дело, того господина, что не стареет». Потом кто-то, за давностью лет уже не установить, кто именно, дал этому господину имя святого заступника, а не бессмертного правителя, потому что версия с чудом куда приятнее версии с чудовищем, сидящим у тебя на пороге. Марк. Марко. Маркус. Со временем имена сливаются, особенно когда их произносят с почтением и страхом одновременно. Он сделал паузу, явно наслаждаясь тем, как внимательно она слушает. — Прекрасная ирония, не находишь? Они не ошиблись в главном, они действительно чтут своего избавителя, только не понимают, что чествуют не память о святом, а самого виновника торжества, живого и совершенно равнодушного к их благодарности. Дальше легенда, разумеется, оделась плотью сама. Ему приписали крест, приписали проповеди, приписали изгнание нечисти процессией и даже мученическую смерть где-то на задворках Румынии, потому что человеку недостаточно бессмертного покровителя, ему нужна законченная история, начало и конец, подвиг и жертва. А мы, — Аро развёл руками с видом человека, признающего маленькую, необременительную слабость, — мы не спешили их разубеждать. Согласись, дорогая, куда удобнее, чтобы город верил, что находится под защитой святого, а не под присмотром весьма голодных временами соседей. Вера в чудо не задаёт лишних вопросов. Страх перед истиной задаёт их слишком много. Корнелия почувствовала, как пересыхает во рту. — И как Маркус к этому относится ? — спросила она тихо. — Что город празднует его самого, только не понимая этого? — Поначалу его это забавляло, но он уже давно перестал находить в этом хоть каплю интересного. Мой брат в последние века мало что находит забавным. Сидит в библиотеке, пока весь город внизу несёт его собственную статую по улицам и благодарит небо за избавление от него самого. Признайся, дорогая, в этом есть своя, особая поэзия. Она вспомнила ровный, усталый голос Маркуса, его слова о том, что «руки помнят то, что сердце давно приказало себе забыть», и что-то в груди у неё сжалось — не страх, а что-то более сложное, более горькое: жалость к существу, чьим собственным именем город внизу веками праздновал победу над ним самим, не подозревая об этом. — Зачем вы мне это рассказываете? — спросила она, и голос её прозвучал тише, чем ей хотелось бы. — Потому что легенды имеют свойство повторяться, дорогая, — сказал Аро, и в его голосе появилась новая, более весомая нотка. — Город внизу верит, что этот день — день избавления. День, когда что-то старое закончилось и началось что-то новое. — Он подался вперёд, и расстояние между их креслами вдруг показалось Корнелии до странного маленьким. — Я подумал, что было бы красиво, если бы этот день значил то же самое и для тебя. — Я не понимаю, — сказала она, оставаясь в недоумении как эта легенда может быть связана с ней. — Завтра, — произнёс Аро мягко, почти нежно, — твой день рождения, Корнелия. Она моргнула, не сразу осознав услышанное, а потом, осознав буквально, чуть было не рассмеялась от абсурдности этих слов, хотя смеяться в этом кабинете было последним, что стоило делать. — Вы ошибаетесь, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и ровно — Я родилась в сентябре. Моё день рождения в сентябре. — Нет, — мягко, но абсолютно непоколебимо возразил Аро, и в этом коротком слове была такая уверенность, что Корнелия задумалась о правдивости своих слов. — Он завтра. — Я знаю, когда я родилась, — она почувствовала, как в груди начинает подниматься первая тень раздражения. — Вы не можете переписать мне дату рождения только потому, что она удобно совпадает с вашим праздником. Аро молчал несколько долгих секунд, глядя на неё с тем самым выражением, которое она видела у него лишь однажды — в тот вечер, когда она бросила ему в лицо: «Мы не семья». Выражение терпеливого, почти отеческого сожаления к тому, кто ещё не понял простой истины. — Ты не поняла меня, дорогая, — сказал он наконец, и голос его стал ещё мягче, ещё тише. — Я не спорю с датой твоего человеческого рождения. Сентябрь, ты сказала? Пусть будет сентябрь. Но я говорю не об этом рождении. Он сделал паузу, и в этой паузе было что-то настолько зловещее, что Корнелия вцепилась в рукоять своей трости так, что ее пальцы побледнели. — Завтра, — продолжил он, — ты родишься снова. Слова упали в тишину кабинета, как камень в стоячую воду, и круги от них расходились медленно, неотвратимо, добираясь до самых дальних уголков её сознания. «Ты родишься снова». Не «мы отпразднуем». Не «я приготовил подарок». Не «завтра особенный день для тебя». Именно это, родишься снова, сказанное с той же интонацией, с какой он говорил бы о восходе солнца или смене времён года: как о неизбежности, о факте, который не обсуждается, а просто случается. Она поняла. В одно мгновение, в одну ужасающую вспышку ясности, которая пробила сквозь всю её растерянность, сквозь всё непонимание, она поняла, что он имеет в виду. Обращение. Он собирался обратить её. Завтра. В день праздника, названного в честь его же собственного брата, в день, когда весь город будет ходить в красных плащах, славя изгнание вампиров из Вольтерры, он собирался сделать её одной из них. Навсегда. Комната вокруг неё будто покачнулась, свет свечей расплылся в мутные, дрожащие пятна, а голос Аро, продолжавший что-то говорить, размеренно, спокойно, будто речь шла о самой естественной вещи на свете, начал доноситься до неё как сквозь толщу воды, приглушённый, лишённый смысла, отдельные слова всплывали на поверхность и снова тонули: «...не будешь больше бояться... вечность... я обещаю тебе...» Она не слышала. Не могла слышать. Всё её сознание сузилось до одного-единственного образа, вспыхнувшего перед внутренним взором с беспощадной яркостью: она в этом замке. Не через месяц, не через год, а навсегда. Эти каменные стены, это резное кресло, этот кабинет — станут единственными, что она будет видеть перед собой на протяжении вечности, потому что вечность, в отличие от человеческой жизни, не заканчивается. Не будет двери, в которую однажды получится выйти. Не будет момента, когда состаришься, ослабнешь и умрёшь, освободившись наконец от этого золочёного плена смертью, единственной свободой, которая до сих пор оставалась хоть теоретически возможной. Будет только это. Замок. Аро. Спицы Маркуса. Ледяное презрение Кайуса. Стены, стены, стены без конца, без края, без надежды. «Я никогда не выберусь, — билась в её голове единственная мысль, оглушительная, парализующая. — Даже смерть больше не будет выходом». Аро продолжал говорить. Она видела, как двигаются его губы, видела, как он подался вперёд, как его лицо приблизилось, выражая нечто, что должно было, вероятно, сойти за нежность, но не слышала ни звука. В ушах стоял гул, тот самый оглушительный гул из её первого дня в этом мире, когда она провалилась сквозь тьму из своей уютной спальни в чужую, враждебную реальность. Тогда это было падение из одного мира в другой. Сейчас падение из последней надежды в окончательную, бесповоротную безнадёжность. — ...ты понимаешь, о чём я говорю, дорогая? — донеслись до неё, наконец, отдельные слова, прорвавшиеся сквозь пелену. — Корнелия? Она моргнула. Мир вокруг снова обрёл резкость, свечи, огонь в камине, лицо Аро в опасной близости от её собственного, его глаза, внимательно следящие за каждой тенью, пробегающей по её лицу. И тогда что-то внутри неё сломалось. Не тихо, не постепенно, а разом, как натянутая до предела струна, которая не выдерживает последнего оборота колка. — Нет, — сказала она, и голос её прозвучал чужим, слишком громким для тишины кабинета. — Нет. Вы не можете этого сделать. Аро приподнял бровь, но не отстранился, продолжая смотреть на неё с тем же терпеливым вниманием. — Дорогая моя... — Не смейте! — Она вскочила с кресла, забыв про больную ногу, и тут же качнулась, вынужденная опереться на подлокотник, но ярость, прорвавшаяся наружу, была сильнее боли, сильнее страха, сильнее всего, что удерживало её месяцами в рамках вынужденной покорности. — У вас нет права! Вы не можете так со мной поступить! Я не хочу! Вы слышите меня, я не хочу этого! — Корнелия... — Я человек! — выкрикнула она, и в этом крике было всё, вся боль последних месяцев, все унижения, все ночи, проведённые в слезах, вся ярость, копившаяся под слоем вынужденного смирения. — Я человек, а не... не вещь, которую можно переделать по своему усмотрению! Вы не спросили меня! Вы никогда меня не спрашивали! Вы просто решаете за меня, где мне жить, что мне носить, с кем мне разговаривать, а теперь ещё и... и это? Мою жизнь? Само моё существование? Кем я буду до конца времён? Она задыхалась, слова вырывались из неё быстрее, чем она успевала их обдумать, но остановиться уже не могла — плотина, которую она возводила месяцами, наконец рухнула, и всё, что скопилось за ней, хлынуло наружу единым, неудержимым потоком. — Вы говорите, что заботитесь обо мне! Что я вам дорога! Но разве это забота? Отнять у человека последнее, что у него осталось, его собственную смерть? Даже пленникам в тюрьмах оставляют надежду однажды умереть и освободиться! А вы хотите лишить меня даже этого! Вы хотите, чтобы я осталась здесь навсегда, в этих стенах, с вами, без единого шанса когда-либо вырваться, даже ценой собственной жизни! Аро слушал её молча, не перебивая, и в его лице не было ни гнева, ни раздражения, только внимание, пристальное, почти хищное внимание охотника, наблюдающего за последними, самыми отчаянными метаниями загнанной добычи. — Я не хочу становиться такой, как вы! — выкрикнула она, и голос сорвался на последнем слове, превратившись в рыдание. — Я не хочу пить кровь! Не хочу жить вечно! Не хочу забыть, кем я была! Не хочу... — Она замолчала, задыхаясь, чувствуя, как по щекам, наконец, потекли слёзы, которые она изо всех сил сдерживала все эти минуты. —Я лучше умру человеком, чем стану... этим. Аро поднялся из кресла — медленно, без всякой угрозы в движениях, и на мгновение Корнелии показалось, что он вот-вот разгневается, накажет её за эту вспышку, как наказывал за прежние. Но вместо этого он подошёл ближе, и в его красных, обманчиво тёплых глазах она увидела не гнев, а нечто иное, терпение, спокойное, безграничное терпение человека, который давно знает, чем закончится этот разговор, и готов ждать столько, сколько потребуется. — Ты боишься, — сказал он мягко, делая шаг к ней. — Я понимаю твой страх, дорогая, поверь мне, я видел этот страх много раз за свою жизнь, и он всегда один и тот же, страх перед неизвестностью, страх перед переменой, которая кажется концом, хотя на самом деле является лишь началом. Но подумай, только представь, моя дорогая… Он подошёл ближе, и Корнелия, всё ещё дрожащая, всё ещё оглушённая собственным криком, не нашла в себе сил отпрянуть. — Только представь, — продолжил он тем же тихим, почти убаюкивающим тоном, каким рассказывают сказку, — что больше никогда не будет этой мучительно ноющей боли в ноге. Что тебе больше не нужна будет трость, не нужно будет считать шаги, бояться подвернуть ступню на неровной плитке, бояться, что старая травма снова уложит тебя в постель на недели. Твоё тело станет совершенным, моя дорогая. Сильным. Неуязвимым. Ни одна рана больше не причинит тебе боли дольше нескольких мгновений. Ни одна болезнь, ни одна слабость человеческой плоти больше никогда тебя не коснётся. Корнелия хотела возразить, хотела снова закричать, что ей не нужно это совершенство, купленное такой ценой, но голос куда-то пропал, застрял в горле сухим, беззвучным комом. — Ты будешь видеть мир таким, каким его не видит ни один человек, — говорил Аро, и в его голосе появилось что-то похожее на настоящее увлечение, на искренний, почти детский восторг человека, описывающего чудо. — Цвета, которые ты сейчас даже не способна различить. Звуки, слишком тихие для человеческого слуха. Ты будешь помнить каждый миг своей новой жизни с абсолютной, кристальной ясностью, ни одно воспоминание не потускнеет, не сотрётся временем, как стираются человеческие воспоминания, оставляя после себя лишь блёклые тени. — Больше не будет этого страха, который я вижу в твоих глазах каждый раз, когда ты смотришь на лестницу. Не будет этой боли, которая читается на твоём лице каждый раз, когда ты слишком долго стоишь. Ты будешь свободна от всего, что делает человеческое тело таким... хрупким. Таким временным. — Это не свобода, — прошептала она, находя наконец силы для слов, хотя голос дрожал так сильно, что она едва узнавала его. — Это тюрьма без выхода. Вы просто... вы просто делаете клетку удобнее. Но она всё равно остаётся клеткой. Аро наклонил голову, будто взвешивая её слова, будто действительно обдумывал их, а не просто ждал, пока она закончит. — Клетка, в которой не болит нога, — сказал он тихо, — всё же лучше клетки, в которой болит. Не находишь? И это было хуже всего. Хуже прямых угроз, хуже насмешек Кайуса, хуже холодного расчёта, с которым Джейн разглядывала её как вещь. Потому что в словах Аро — в этой картине безболезненного, совершенного, вечного плена, была своя, извращённая, но неопровержимая логика, и часть Корнелии, та самая измученная, уставшая часть, что месяцами боролась с болью в ноге, с холодом, со страхом, вдруг на одну ужасающую секунду прислушалась к этим словам с чем-то похожим на искушение. И именно это её сломало окончательно. Она не помнила, в какой именно момент рыдания, вновь прорвались наружу, просто в одно мгновение она сидела, вцепившись в трость, слушая его голос, а в следующее её уже сотрясали судорожные, неконтролируемые всхлипы, и она, закрыв лицо руками, чувствуя, как всё её тело трясётся от рыданий, которые она не могла остановить, как ни пыталась. — Нет, — повторяла она снова и снова, уже не столько ему, сколько самой себе, будто это слово было последним якорем, последней опорой, за которую она могла цепляться. — Нет, нет, нет... Она плакала так, как не плакала с самого первого дня в этом мире, — не тихими, аккуратными слезами, которые можно скрыть или сдержать, а тем страшным, рвущим на части рыданием, что накатывает, когда исчерпаны все силы, все аргументы, вся способность бороться. Она плакала о доме, которого больше не было. О матери, которая никогда не узнает, что случилось с её дочерью. О той, прежней жизни, полной мелких, глупых, драгоценных вещей. О себе самой, той, кем она была ещё несколько месяцев назад, и той, кем она теперь, судя по всему, была обречена стать: улыбающейся, покорной, безмятежной тенью, вяжущей у камина и не помнящей кто она на самом деле. Аро опустился перед ней на одно колено, жест, настолько неожиданный в своей почти человеческой мягкости, что на мгновение прорвал даже пелену её отчаяния, и осторожно, невероятно осторожно взял её лицо в свои холодные ладони, вынуждая поднять голову. — Тише, тише, дитя мое, — прошептал он, и его большие пальцы медленно, почти нежно смахнули слёзы с её щёк, сначала с одной, потом с другой, движение настолько родное, настолько тревожаще ласковое, что Корнелия задрожала ещё сильнее, не в силах отстраниться, скованная и рыданиями, и странным, парализующим оцепенением. — Я понимаю. Понимаю, как тебе страшно. Она замотала головой, пытаясь высвободиться, но его пальцы держали её лицо мягко, но неумолимо, вынуждая смотреть прямо в его бездонные глаза. — Ты не понимаешь, — прошептала она сквозь всхлипы. — Вы не можете понимать. Вы не человек. Вы забыли, каково это — бояться смерти... бояться того, что твоё тело изменят без твоего согласия... вы забыли, каково это быть смертным. — Возможно, — согласился он тихо, не отпуская её лица. — Но я помню, каково это терять. А я не хочу потерять тебя, Корнелия. Никогда. Она снова разрыдалась, уже не находя слов, чувствуя, как всё её тело сотрясается от плача, от ужаса, от бессилия что-либо изменить, а он продолжал держать её лицо в своих холодных ладонях, стирая слёзы с той же терпеливой нежностью, с какой садовник ухаживает за особенно хрупким, особенно ценным цветком. — Послушай меня, — сказал он тихо, наклоняясь ближе. — Это будет почти не больно. Обещаю тебе. Я сам сделаю это, а не поручу кому-то ещё, и я знаю, как сделать боль минимальной, короткой. Три дня, дорогая, максимум три дня и всё закончится. Я буду рядом всё это время. Я не оставлю тебя ни на минуту. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы тебе не было так страшно, как сейчас. — Пожалуйста, — прошептала она, и это слово далось ей с трудом, разодранным горлом, сквозь всхлипы, которые никак не желали униматься. — Пожалуйста, не надо. Я сделаю всё, что угодно, только не это. — Тише, — снова повторил Аро, и в этом коротком слове была не жестокость, а нечто худшее, абсолютная, непоколебимая уверенность в собственной правоте, та уверенность, против которой не было никакого оружия, потому что она даже не считала нужным спорить. Он провёл большим пальцем по её щеке ещё раз, будто убаюкивая ребёнка, и заговорил тем же мягким, безмятежным тоном: — Тебе не нужно ничего заслуживать, дорогая. Это не наказание. Это дар. Единственное, что тебе нужно сейчас, это отдых. Ты пережила потрясение, а потрясение требует покоя, а не решений. Он слегка отстранился, продолжая держать одну ладонь на её щеке, и его взгляд скользнул по её лицу с тем особым, тщательно скрываемым удовлетворением, которое Корнелия видела прежде на лестнице, в день своего падения. — Ты вся дрожишь, — сказал он почти с укором, будто это она сама была виновата в собственном состоянии. — Тебе нужно лечь. Мы поговорим об этом завтра, когда ты успокоишься и сможешь мыслить ясно, без этой… — он сделал короткую паузу, подбирая слово, — без этой понятной, но всё же излишней паники. Он отпустил её лицо и повернулся к двери, и Корнелия, всё ещё не в силах произнести ни слова, всё ещё сотрясаемая беззвучными теперь, выдохшимися рыданиями, смотрела, как он открывает дверь и коротко, почти буднично отдаёт приказ страже, стоявшей снаружи. — Проводите сеньориту в её покои, — сказал он тем же ровным, но лишённым всякого следа недавней «нежности» голосом, каким отдавал бы распоряжение о смене белья или подаче ужина. — Ей нужен отдых. Двое стражников, неслышно возникшие в дверях, шагнули к ней с той же почтительной, отработанной вежливостью, с какой сопровождали её всегда, один протянул руку, чтобы взять её под локоть, второй наклонился за упавшей тростью. И что-то в этом жесте, в этих чужих пальцах, смыкающихся на её руке, будто она была вещью, которую переносят из одной комнаты в другую, сделало то, чего не смогли сделать ни слёзы, ни паника, ни даже сами слова о втором рождении. Корнелия вырвалась. Рывком, резко, всем телом, отшатнувшись от протянутой руки с такой яростью, что стражник от неожиданности отступил на шаг. — Не трогайте меня! — Голос сорвался на крик, хриплый после недавних рыданий, но в нём было столько ярости, что даже Аро, уже отвернувшийся было к столу, снова обернулся к ней. — Я сама пойду. Слышите? Сама! Она наклонилась неловко, слишком резко для больной ноги, отозвавшейся новой вспышкой боли и подняла свою трость с пола сама, прежде чем кто-либо из стражников успел до неё дотянуться. Пальцы дрожали, но хватка на резной рукояти была твёрдой, почти яростной, будто эта трость была последним, что ей ещё принадлежало по-настоящему. — Меня не нужно нести, как куклу, — сказала она, глядя не на стражников, а прямо на Аро, и в её голосе, несмотря на дрожь, прозвучало что-то новое, что-то, чего не было там ещё минуту назад. — Я дойду сама. На своих ногах. Пока и это у меня не отобрали, хотя пытались. В кабинете повисла тишина. Стражники замерли, не зная, как поступить, переводя взгляды то на неё, то на своего господина, ожидая распоряжения. Аро смотрел на неё несколько долгих секунд и на его лице, вопреки всем ожиданиям, не было ни гнева, ни раздражения. — Пусть идёт сама, — сказал он тихо, не сводя с неё глаз. — Просто проводите её. Стражники расступились, освобождая ей путь к двери. Корнелия прошла мимо них, опираясь на трость, стараясь держать прямо. У самой двери она на мгновение замерла, чувствуя за спиной его взгляд, тяжёлый и пристальный, но не обернулась. — Отдохни, дорогая, — донеслось ей вслед, мягко, почти нежно. — Завтра будет долгий день. Она не ответила. Просто вышла в коридор, и дверь за её спиной закрылась. Стражники двинулись следом, держась на почтительном расстоянии, как он и приказал. Корнелия шла, чувствуя, как с каждым шагом уходит последняя сила, которая ещё держала её на ногах, с одной единственной мыслью в голове: завтра уже ничего не будет как прежде.