Восхваляя Христа.

Они сидят при свете слабого, ручного фонарика. Кровати были сдвинуты впервые за долгое время, на них сидели трое мальчишек. Они были единственным источником шума, по крайней мере, на ближайшие три комнаты в сторону, потому что ничего больше, кроме собственного шепота и смеха они не слышали. — Говорю вам! Это правда. Чистейшая! — заверяет один из них остальных, а сам сейчас едва сдерживает смех, — Разве вы сами о таком не слышали? Да не может быть такого! Рампо, ладно Ацуши, но ты-то всю жизнь здесь живешь! Рампо пожимает плечами, бросая взгляд на Накаджиму, которого, кажется, здорово напугал рассказ Осаму. Он тихо выдыхает и, все же, решает над мальчиком смиловаться. — Не слышал конечно! Ты же это только что придумал, Дадзай. Вообще-то легенды о том, что первая управляющая в приюте была ведьмой, ворующей детей, ходили давно и знали об этом абсолютно все, даже младшие, да вот только Ацуши приехал сюда недавно и оказался пугливым в таких вещах настолько, что едва ли смог бы спать после рассказа Осаму. От ответа Рампо он только недовольно закатывает глаза и пожимает плечами, перебрасывая ему фонарик. — Ну и пожалуйста! Тогда сам что-нибудь интересное расскажи, раз моя история тебе не нравится. Я, вообще-то, для вас стараюсь! — он складывает руки на груди, да вот только Эдогава ясно видит, что его сосед ни капли не обижен. Притворяться обиженным или невиновным Осаму в принципе не умел. Ни тогда, когда они познакомились, ни сейчас. Ненадолго он задумывается. Вспомнить такую историю, чтобы Ацуши им не мешал спать ночами, было достаточно трудно, но он, в целом, справился. — А вы слышали историю о том, как мальчик, который здесь жил когда-то, пропал без вести? — он ловит на себе два заинтересованных взгляда и, удовлетворенный реакцией слушателей, продолжает, — говорят, что он жил здесь еще когда Сестра Агнес была совсем юной. Он любил запугивать младших историями о призраках и вампирах, и вот в одну ночь, когда он намеревался зайти к ним в комнату в простыне под покровом ночи, сам пропал! Не нашли ни тела, ни простыни. Взял и пропал! Посреди коридора. Говорят, что он за собой не оставил совсем ничего, не нашли даже носка. Правда, говорят, что в ночь, когда он пропал, половицы в коридоре скрипели так, будто там бродит кто-то помимо него и.. Рассказ вдруг прерывается. Первым реагирует Ацуши, бросая взгляд на дверь. Он, защищенный одеяловым панцирем, едва ли должен был бояться беспокойного призрака из рассказов, однако, кажется, вот-вот и он сиганет под кровать, в надежде что этот самый призрак его там не достанет. Шаги приближаются неумолимо, медленно. Они втроем вслушиваются, и все втроем перестают дышать, когда кто-то останавливается прямо напротив их двери и со скрипом открывает ее. Где-то между инфарктом Ацуши и громким смехом Осаму в комнату просачивается медная макушка Тачихары. Он оглядывает всех сидящих, закрывает за собой дверь и изо всех сил старается не засмеяться, наблюдая за тем, как Рампо старается приглушить смех Дадзая подушкой и успокоить Накаджиму. — Я как всегда вовремя? — он все же тихо смеется, усаживаясь на кровать рядом с Ацуши. Чуть подумав, он укладывает ладонь ему на плечо, — Это чем таким они тебя запугали, пока меня не было? И, главное, почему именно тогда, когда меня не было? Ацуши отмирает только тогда, когда слышит беззлобную подколку. Он поднимает голову и хмурится. Вообще-то он не был таким уж трусом, правда вот призраков боялся до ужаса и, хотя ему очень нравилось слушать их жуткие истории по ночам, пугаться и после смеяться, он из раза в раз просил не тушить свет полностью. Никто, впрочем, насчет этого не возражал, если не считать Сестру Мередит, но ребята всегда умело с ней договаривались, а со временем она и вовсе перестала обращать на это хоть какое-то внимание. — Пропавшим мальчиком, — отзывается он, — хотя мне кажется, что Рампо выдумал эту историю, чтобы Осаму меня больше так сильно не пугал. — А вот и не выдумал! — Тогда почему раньше не рассказал? — подключается Осаму, лукаво щурясь, — неужели момент выжидал? Не верю! — Решил, что рано вам знать такое! — он хватает подушку и бьет ей Дадзая в лицо, после придавливая его всем весом к кровати, удобно уложившись на его длинную тушу, — И вообще, не было подходящего случая. Я и до этого хорошие истории рассказывал! — Но в этот раз решил припугнуть его? — Мичизу кивает на Осаму, безуспешно пытающегося скинуть с себя Рампо. Тот, в свою очередь, пожимает плечами, прикрывая малахитовые глаза. Все разговоры внезапно стихают, когда в коридоре снова слышатся шаги. Мальчишки — все, кроме Дадзая — вслушиваются и почти не дышат. Рампо тушит фонарик, и комната погружается во мрак. Только звездочки, развешанные над местом, где стояла кровать Осаму, излучают неощутимый свет. Кто-то останавливается за их дверью и неспешно опускает ручку. Кажется, этот кто-то даже самую малость напугал Тачихару. Со скрипом дверь открывается и, в момент, когда это происходит, Рампо вдруг с грохотом валится на пол и тихо шипит от слабой боли, а Дадзай, наконец, вдыхает полной грудью. Тишина, которая повисла, когда на пороге комнаты они увидели священника, оглушила всех четверых. — У вас пять минут, чтобы привести комнату в порядок и улечься спать прежде, чем я позову сюда сестру Мередит, — почти пугающе спокойный тон заставил их всех мгновенно взяться за работу. У них ушло три минуты из пяти, чтобы расставить кровати по местам и крайне убедительно сделать вид, что все четверо за несколько секунд уснули. Разумеется, только по их мнению. Священник тихо выдыхает, желает им доброй ночи и, прикрыв дверь, неслышно удаляется. Первым, кто после его ухода подает голос, оказывается Ацуши. Он внимательно осматривается и осторожно садится. — Жуткий же он, — тихий выдох перекрывается глухим шуршанием со стороны кровати Осаму. Он, кажется, запутался в одеяле, но быстро с ним спрятался. — Согласен! Просто жуть. Вам не кажется, что он больше на покойника похож? — Или на вампира, — подхватывает Тачихара, — Как его там зовут? — Федор, — откликается, судя по голосу, Рампо. Следом за этим слышится шелест фантика, —Директор сказал, что он из России. — А это уже не важно! У него даже имя вампирское! — Ага, — усмехается Дадзай, — и приехал он, чтобы выпить свежей крови наших младшеньких.

***

Он сидит, сложив руки с головой на стол. Свободное время после завтрака всегда было временем странным, сонным. Все уже вроде проснулись, а вроде до сих пор спят и все свои действия выполняют тоже во сне. Особенно это чувствовалось зимой, летом все были куда бодрее. — Долго спать собрался, соня? — Тачихара смеется, но ему в ответ слышится только недовольный бубнеж. Кажется, разбудить его ребятам так и не удалось, потому что вот-вот и он совершит фатальную ошибку, расплачиваться за которую придется долго и мучительно, потому что боль в спине — одна из самых гадких болей. Особенно когда просыпаешься. Когда на столе с тихим стуком расставляются шашки он все же приоткрывает янтарные глаза и садится практически ровно, только вот просыпаться по-прежнему, видимо, не спешит. — И все же знаешь, Ацуши, мне кажется, был прав, — Мичизу явно намекает на их ночной разговор, только вот чтобы понять это, приходится приложить немалые усилия. Осаму отмирает только тогда, когда ему предоставляют первый ход. Его он совершает почти не раздумывая. Ему, вообще-то, больше по душе были шахматы, вот только необходимость думать утром слишком усердно в его планы явно не входила. — Думаю, он скорее странный, чем жуткий, — зевает Осаму, потягиваясь, — в любом случае, он не кажется мне плохим. — Да он вылитый вампир! Только церкви не боится. Сильный, значит. — Может ведьмак? Колдует, наводит порчи, и прикрывается рясой! Словно и не при делах вовсе! — Осаму перекрывает ход Тачихаре и, явно довольный своим положением на доске, заглядывает другу в глаза, — А представь, если и на нас навел? За то, что ночью не спали! Или за то, что могли привлечь сестер и помешать ему принести кого-нибудь в жертву! За обсуждением ведьм, вампиров и культов проходят целых три партии. Только в одной победа осталась за Мичизу, потому что первые две его голова была полностью забита загадочной личностью нового священника. Если бы Дадзай не жил с ним в одной комнате, то мог бы подумать, что тот следит за ним. Их разговор прекратился только потому, что объект обсуждения оказался в опасной близости и сейчас, не давая покоя сидящему к нему спиной Тачихаре, что-то обсуждал с сестрой Мередит, которой ночью им угрожал. Мередит вообще была главной героиней рассказов про ведьм, потому что кто-кто, а она точно была не из их мира, иначе Дадзаю никак не удавалось понять, каким образом она жила по всем тем безумным, выдуманным ей же, правилам, по которым она призывала жить и всех приютских детей, за которыми она следила. Они даже не заметили, как время постепенно подошло к девяти, и обоим пришлось, бросив доску на столе, со всех ног бежать на кружки. Дадзаю, правда, как оказалось, торопиться было совсем некогда, потому что и к его приходу, и через десять минут после, Сестра Мария, ведущая скрипку, так и не появилась. И через пятнадцать минут, к слову, тоже, зато через семнадцать в кабинет зашли Мередит и Федор, и, если второй пока говорить явно не собирался, первая начала свою речь на горе всем присутствующим. — Сестра Мария сегодня, к несчастью, не сможет провести у вас занятие всвязи с болезнью, — начала монахиня, а Осаму вдруг показалось, что сегодня и вовсе можно было не приходить — именно поэтому, чтобы так внезапно не прерывать ваши уроки, ее будет заменять Отец Федор до тех пор, пока она ни сможет выйти к вам снова. Из нудных рассказов сестры Мередит они, впрочем, узнают не так уж и много. Все приютские дети обладали особенным навыком вычленять из того, что она говорит, самое важное, потому что говорила она много и, как правило, одно и то же, только разными словами и иногда отвлекаясь на нечто совершенно не относящееся к теме разговора. Осаму помнит, как однажды попался ей после отбоя и каким-то образом, он так и не понял каких, от проблем с дисциплиной Сестра дошла до голодающих детей, дворовых кошек и прочего, чем обычно пытались пробудить совесть. Совесть Дадзая не пробудилась, зато он ловко подметил что, вообще-то, всем здесь недалеко до статуса уличных беспризорников и, как должна видеть Сестра, дисциплине это не помогает. За это на следующий день голодающим ребенком стал сам Осаму, правда только до обеда, потому что в обед он перелез через дырку в заборе и купил себе поесть в ближайшем ларьке. Отец Джон, тогда еще будучи резвым дедулькой, к ужину обратил внимание, что один из детей не ест, за что Мередит, конечно, досталось, потому что о такой мере наказания тут же прознал директор, а он такого не терпит. — Отец Федор, как вы знаете, прибыл сюда недавно, поэтому прошу вас не слушаться его. Он к вашим выходкам, — почему-то на этих словах Дадзай поймал на себе многозначительный взгляд сестры, — В противном случае вместо занятий скрипкой вы будете целый час сидеть молча. Поняли? Ребята устало закивали. Судя по всему, их интерес к новому священнику превысил нежелание сломать себе голову, слушая Сестру. По их лицам Осаму сумел понять, что больше первого предложения о том, какой Отец замечательный человек и музыкант, ему знать было совсем не нужно. Восхваляли Федора не хуже, чем Иисуса, и ему захотелось пошутить о том, что Сестре строит уйти в новую веру. Остановил его взгляд алых глаз. Шибусава не хуже остальных чувствовал, когда он что-то замышляет. Дадзай пожал плечами и закатил глаза, а Тацухико лишь неуловимо усмехнулся. — Достаточно, Сестра. Думаю, они вас поняли, — улыбка священника ласковая и спокойная. От чего-то при ее виде Дадзаю хочется сморщиться и отвернуться. Было в ней что-то странное. Убедившись, что все действительно всё поняли, Мередит покидает класс и еще несколько раз на протяжении всего занятия заглядывает к ним, чтобы проверить обстановку. Проверять там, впрочем, было нечего: обычное скучное занятие-знакомство, после которого Федор почему-то исчез и целый день не попадался никому на глаза. Именно тогда Осаму и понял, что, вообще-то, заметить его просто так в приюте довольно-таки сложно, особенно в послеобеденное время. Об этом он тут же сообщил Рампо и Тачихаре, и за рекордные три минуты они составили около пяти версий того, куда он мог деваться. И все пять развили до того хорошо, что в каждую из них Осаму мог бы и поверить, если бы был несколько младше. — Мередит его почти как Христа там нахваливала, — выдыхает Осаму, — Не переживет она, если Отец вдруг окажется оборотнем! Или культистом. Парни тихо смеются. Пока Рампо поливает цветы, остальные только делают вид, что заняты делом. Как только во дворе появляется Мередит, они начинают притворяться еще натуральнее, вот только в конечном счете не выдерживают, потому что слишком пристальный взгляд Сестры расколет каждого. В особенности, если этот “каждый” буквально несколько секунд назад надумывал себе такие истории, связанные с ней и новым священником. Когда она уходит, Дадзай озвучивает новую версию. По его мнению, сестра наверняка сделала куклу-вуду и затянула его в их приют насильно. Или вообще воскресила мертвого, потому что самой ей надоело следить за ними. В конечном счете цветы так и остаются политыми не до конца.