О глубоких лужах и синеглазых кошках.

Он закрывает глаза и вдыхает полной грудью. Грязные кеды то и дело цепляются за какой-нибудь камень или ненароком мокнут в луже. Хотя, кажется, это совсем неважно. Где-то недалеко бьёт гром и от чего-то Дадзай уверен, что еще немного и он до нитки промокнет, однако, несмотря на это, возвращаться в приют он по-прежнему не планировал. Сейчас он, вместе с остальными, должен был закончить обедать и пойти в спальню, но вместо этого он съел булочку из ларька и запил ее апельсиновым соком, и этого хватило, чтобы почувствовать призрачную сытость. Вообще-то такой побег стал его маленькой, ежегодной традицией. В свой день рождения он не хотел слышать ни единого слова о том, что Бог к нему благосклонен, раз сберег от смерти и дал ему шанс жить в приюте. Не хотел слушать молитв и пожеланий, чтобы Бог хранил его и дальше. От всего этого тошно становилось настолько, насколько это вообще было возможным. Тихо выдохнув, он прячет ладони в карман потрепанной кофты, балансируя на бордюре. Для разгара летнего денька на улице было достаточно холодно и пасмурно, но это придавало дню какой-то особый шарм. И Осаму это нравилось. Мелкая морось теперь с силой бьет по лужам и по кучерявой макушке. Теперь это и вовсе не назвать моросью, потому что всего за несколько минут едва ощутимые капельки теперь неплохо уменьшали обзор. Волосы приходится собрать, чтобы они не лезли в глаза, а неспешный шаг сменить на бег. Воображение само собой рисовало плывущих по воздуху китов и скатов, да даже самых обычных рыб. Осаму любил представлять что-то такое, особенно в дождь. Или на уроках. Но в дождь, все же, больше! Осаму перебегает из укрытия в укрытие, мимо проносятся бродячие собаки. У них, кажется, какое-то свое, особенно важное дело. Вместе с собаками уносятся и киты с рыбами, оставляя его в гордом одиночестве промокать под дождем. Снова рокочет гром, в этот раз бьёт молния. Он тихо ругается себе под нос, каждый раз наступая в лужу, потому что с каждой такой лужей бег становился все неприятнее и холоднее. Ровно в тот момент, когда он выдыхается, нога застревает в какой-то особенно глубокой луже и обо что-то больно царапается. Он пытается ее выдернуть, но боль становится все сильнее, словно тысячи игл вонзаются в нее, и стоит только опустить взгляд туда, как тут же открывается второе дыхание. Там, в мутной воде огромной лужи, стаями крутились пираньи. Они искрили красными глазками-бусинками и вгрызались в чужую ногу, не давая выдернуть ее из собственной обители. Мерзкие, гадкие рыбы словно держат его своими плавничками, но в конечном счете он оказывается сильнее и выдергивает ногу, продолжая бежать уже не чувствуя боли. В голове не было ни единой мысли кроме той, какого черта сейчас вообще произошло. Юноша оседает в ближайшей беседке, подтягивая ногу к себе. Кровь запачкала штанину и кеды, и носок тоже, но совсем не была раной от укуса. Кожу украшала довольно глубокая, резанная рана. Тогда откуда там пираньи? А были ли они там вообще? Или, быть может, это попросту разыгралась фантазия, которой давненько не давали спуску? Судорожно он копается в рюкзаке, пока наконец не выуживает оттуда перекись и бинт. Вообще-то перекись он намеревался выкинуть, но сестра Мередит настояла на том, чтобы небольшой бутылек был у каждого и отказалась отвечать на вопрос, почему нельзя дать что-нибудь более щадящее. Точнее, на вопрос она, по ее мнению, ответила, но это был попросту набор бессмысленных фраз, никак не объяснивших ее решение. Или, быть может, он плохо слушал? Струя гадкой жидкости выливается на рану и тут же он заматывает ее бинтом, заметно морщась. Ужасно больно, хотя пока еще терпимо. Откинувшись на скамейку, он выдыхает. Тихо, судорожно. После жмурит глаза и старается не открывать их. В какой-то момент боль стихает совсем, становится спокойнее. Ногу он так и держит прижатой к себе и старается ей не двигать, стараясь не сбить блаженное ощущение. Ему кажется, что чья-то тонкая рука проходится по макушке. Она зарывается в мокрые и спутанные кудри, скидывает резинку куда-то на пол. Это чувство заставляет его вздрогнуть и распахнуть глаза. Рядом никого, а гроза уже почти стихла, снова вернувшись к мороси. Он проводит по затылку рукой, а после обнаруживает резинку на полу. Это касание показалось ему очень знакомым, почти до боли приятным, только вот никак не получалось вспомнить, где же он мог чувствовать такое прежде. А мог ли вообще? Потупив взгляд, он подцепил рюкзак и выудил из кармана телефон. Проверив время, обнаружил, что прошло уже около часа с его ухода от того ларька и ровно пятнадцать минут с тех пор, как он должен был быть у мадам Меган. Под наблюдением монашек работать полноценно не получалось, однако он сам, как и многие другие, нашел решение. Помогать старушкам за небольшую плату - далеко не непосильный труд, справится с этим даже десятилетка, а немного заработать все же можно. Прежде, чем уйти, он окинул скамейку взглядом снова. По-прежнему никого. Да и кто вообще будет ошиваться здесь в такую гадкую погоду?

***

Меган принимает его беспокойным взглядом и вопросом о том, все ли в порядке. Она была простой старушкой лет семидесяти, головы на две с половиной ниже Дадзая и уже полностью седой. Осаму ей улыбается и отвечает, что он задержался, потому что прятался от дождя. Та, поверив, кивает и пропускает его внутрь. Работа Осаму здесь была совсем не сложной, только лишь помыть пол да пыль вытереть в трех небольших комнатах дома старушки. Со всем этим он исправно справлялся где-то за полчаса, только вот в этот раз уборка заняла чуть больше времени, потому что замерзшие руки слушаться его совсем не желали. Зато после уборки его, как и в любой раз до этого, угостили чаем и печеньем. Меган даже вспомнила, что у него день рождения, и подарила небольшую, стеклянную фигурку кита. Осаму с ней часто говорил о них или еще о чем. Старики вообще любили как слушать, так и болтать. Найти с ними общий язык совсем не трудно. Дадзай благодарит Меган, а та ласково улыбается. Идиллию прерывает громкоголосая кошка, со всей своей грациозностью и наглостью прыгнувшая на стол, нервно подергивая кончиком хвоста. Имя этой кошки он никак не мог запомнить, как бы ни старался. Любая попытка вбить кличку с виду хрупкой, черной кошечки в голову, заканчивалась ничем, и от этого порой становилось смешно. Все веселье прекращается тогда, когда эта кошечка заглядывает словно в душу. Дадзай почти вздрагивает. Такую реакцию вызывает даже не взгляд, ее вызывает цвет глаз. Синие. И дело не в том, что такой синий это, сам по себе, весьма необычный цвет для глаз кошки, дело в том, что такой синий он некогда видел в её глазах. Только её глаза смотрели мягко, ласково, а глаза кошки смотрели в самую душу, будто вот-вот готовы были выцарапать ее. — Агнес! — удивленно выдыхает старушка и гонит негодяйку со стола, тут же обращая внимание на пустующую миску. Собираясь достать корм, она вдруг тяжело выдыхает и смотрит на Осаму, — Сможешь сходить и купить ей корм? Что-то совсем я запамятовала, а она, бедняжка, голодная видимо. — Конечно, — с опозданием отвечает Осаму, вставая с места, — я схожу, вы не беспокойтесь. Одна нога здесь, другая там! Он отвешивает шутливый поклон и берет протянутые старушкой деньги. По пути за кормом он пытается вспомнить лишь одно: куда же он дел тот кулон? Разве мог он его потерять? Последний раз, кажется, Дадзай видел его очень-очень давно, много лет назад. Уже и не вспомнить, что именно можно было увидеть, открыв его. Но глаза кошки о нём напомнили, и теперь он был уверен в том, что найти его необходимо. Даже, пожалуй, жизненно важно, потому что ни в какую его интерес теперь не отступит, а если и отступит, то, вероятно, не очень то и на долго, потому что вновь и вновь видя синеглазую кошку старушки он будет о нём вспоминать. Агнес — кошка прекрасная, серо-полосатая. С месяц внук мадам Агнес уехал куда-то за границу, оставив несчастной старушке избалованную и абсолютно невоспитанную кошку. Это был первый раз, когда мальчишке вообще довелось её увидеть, потому что во все прошлые разы, стоило ему перешагнуть за порог, быстрым вихрем она убегала за диван или взлетала, словно птица, на шкаф. По словам Меган кошка вообще должна быть вполне себе ласковой и дружелюбной, но, видимо, отсутствие хозяина не лучшим образом сказалось на характере животного. Конечно, есть небольшой шанс, что с ума кошка сходит исключительно от голода и тоски, потому что старушка, на которую её оставили, вечно о чем-нибудь забывала и едва-ли вообще была в состоянии по долгу играть с бедняжкой Агнес.