Глава 9

Глава 9. После поцелуя — неловкость Утро пришло неумолимо, как бы Гермиона ни старалась задержать тьму за окнами. Она проснулась внезапно, с резким вдохом, будто выплыла из глубокой воды. Первое, что ощутила — тёплое дыхание рядом, второе — запах огневиски, смешанный с мазью для ран. Она медленно повернула голову и увидела его. Драко спал на диване, на спине, раскинув руки, словно не боялся мира. Его волосы были растрёпаны, тонкие пряди падали на лоб, лицо бледное, но удивительно спокойное. В этой расслабленности исчезли насмешки, язвительность, колючий блеск глаз — остался только усталый молодой мужчина, переживший слишком многое. Гермиона тихо поднялась, стараясь не шуметь, хотя сердце билось громко. Вчера… Она стиснула зубы, прогоняя воспоминание, но оно вернулось с неумолимой ясностью: его губы, его пальцы, дрожащие от усталости, его голос — низкий, хриплый, но настоящий. Она коснулась губ кончиками пальцев и резко убрала руку, будто обожглась. — Это ошибка, — прошептала она себе. — Просто ошибка. Она прошла на кухню и занялась привычным делом: чайник, хлеб, масло, чашки. Простые движения успокаивали. Но как только раздался скрип дивана, спокойствие испарилось. — У тебя на завтрак всегда так скромно? — прозвучал его сонный, хрипловатый голос. Она обернулась. Драко стоял в дверях, опираясь плечом о косяк, всё ещё в расстёгнутой рубашке. Волосы торчали в разные стороны, но в глазах уже блеснуло знакомое: насмешка. — Я не обязана устраивать пир, — сухо ответила она, ставя чашку на стол. Он хмыкнул и взял хлеб. Но взгляд его задержался на ней дольше, чем следовало. Она почувствовала, как щеки начинают предательски теплеть, и поспешно отвела глаза. Они ели молча. Гермиона наливала чай, сосредоточенно размазывала масло по хлебу, делая вид, что её не смущает тишина. Но каждый раз, когда она поднимала глаза, замечала, что он смотрит. Не откровенно — скорее украдкой, будто боялся, что она уловит его взгляд, но не мог оторваться. Драко держал чашку в руках и изредка делал глоток, но всё внимание было не на завтраке. В его мыслях она предстала другой — не той вечной всезнайкой из школьных лет, а женщиной с мягким утренним светом на лице. Без боевого выражения, без ледяной сдержанности, только усталость и решимость. Особенно его взгляд цеплялся за один выбившийся локон — упругая кудряшка, которая никак не желала слушаться, падала ей на висок и мягко трепетала при каждом движении. Он поймал себя на том, что хочет протянуть руку и заправить его за ухо. Но не сделал. Глупо. Опасно. Но почему именно в такие моменты она кажется особенно… настоящей? — мелькнуло в голове, и он резко вернулся к хлебу, будто пытался стереть мысль вместе с крошками. Она всё же заметила его взгляд, и её пальцы дрогнули на ручке чашки. Сердце заколотилось быстрее, но Гермиона сделала вид, что сосредоточена на чае. Когда чашки опустели, в комнате повисла тишина. Гермиона собрала посуду и поставила её в раковину, нарочно делая вид, что вся сосредоточена на воде и мыле. Драко встал из-за стола чуть резче, чем хотел, будто опасался, что ещё секунда рядом с ней — и он скажет что-то лишнее. — Ну… спасибо за… — он замялся, поправил манжету рубашки и отвёл взгляд. — Завтрак. Она слегка кивнула, не оборачиваясь. — Всегда пожалуйста. Он шагнул к двери, задержался на пороге. Хотел сказать что-то — «береги себя», «я вернусь», хотя не было причин для этих слов. Но вместо этого бросил короткое: — Увидимся в Министерстве у каминов. И вышел. Гермиона осталась одна, прислушиваясь к тишине квартиры. В груди у неё ещё вибрировало напряжение от его присутствия. А за дверью Драко остановился на несколько секунд, сжал кулаки и прошептал: Идиот. Даже попрощаться нормально не смог. В Министерстве царила привычная суета. Коридоры звенели шагами, свитки перелетали с рук на руки, где-то вдали гремели котлы. Но стоило им с Драко появиться вместе, как шум вокруг будто стих. Он был одет, как всегда, безупречно: тёмный костюм с идеальной посадкой, белоснежная рубашка, галстук, завязанный без единой складки. Даже после ночи, полной крови и схваток, он выглядел так, будто вышел с обложки журнала — холодный, собранный, неприступный. На его фоне Гермиона казалась проще: строгая мантия, немного помятая от раннего утра, тёмная юбка, волосы, собранные в хвост, из которого всё равно выбивались упрямые кудри. Но именно эта простота делала её живой, настоящей, и оттого — ещё более заметной рядом с ним. Их появление вместе выглядело так странно, что даже самые занятые сотрудники поднимали головы и бросали взгляды, полные догадок. Он шёл привычной уверенной походкой, слыша за спиной гул шёпотов. Обыденность — он к этому привык ещё со школьных лет. Малфой. Для них это всегда будет клеймо, даже если он явится в сияющем доспехе или с медалью за заслуги. Но рядом шла она. Простая чёрная мантия, волосы собраны кое-как, упрямый локон выбился и падал на висок. На ней не было ни блеска, ни показной строгости, но именно это почему-то бросалось в глаза сильнее, чем идеально выглаженный галстук или его собственный костюм. Странно, — отметил он про себя, — среди сотни людей в безупречных мантиях замечают именно её. Не потому, что она Гермиона Грейнджер, символ победы. А потому, что она… настоящая. Настоящая до раздражения. Он поймал на себе очередной подозрительный взгляд коллег и невольно усмехнулся. Да, завидуйте. Она идёт рядом со мной. Даже если сама ещё этого не понимает. А вот взгляды, обращённые на Драко, были другими. Подозрение, насмешка, тень недоверия. Кто-то при виде него демонстративно замолкал, кто-то шептался за спиной. В воздухе висело: пособник, фамилия, наследие. Гермиона почувствовала укол злости. Она знала, что он пришёл туда ради неё, что он рисковал жизнью. И теперь эти люди осуждали его, даже не зная правды. — Хватит, — сказала она тихо, когда они остались наедине в коридоре. — Это несправедливо. — Что? — он приподнял бровь. — Эти взгляды, слова. Они не знают, что ты сделал. Я могу… — Не смей, — резко перебил он. Его глаза холодно блеснули. — Мне не нужна твоя жалость, Грейнджер. Она замерла. Слова обожгли. Он прошёл мимо, даже не обернувшись, а в груди у неё осталось ощущение пустоты и злости одновременно. Позднее, в своём кабинете, Гермиона поймала себя на том, что глаза скользят по строкам, но смысл не задерживается. Чернила сливались в серые пятна, буквы плясали, и сколько бы раз она ни перечитывала абзац, слова не складывались в мысли. В голове, словно навязчивая мелодия, снова и снова всплывал один образ — его спина, удаляющаяся по коридору. Прямая, холодная, будто высеченная из камня. Она упрямо пыталась прогнать воспоминание, но оно возвращалось: его голос, резкий, обрывающий её попытку защитить его; блеск глаз, в которых она успела уловить нечто большее, чем раздражение. Почему он отталкивает? — мысленно повторяла она, сжимая пальцы до белых костяшек. — Почему делает вид, будто всё это ничего не значит? Ведь он мог погибнуть. Ради меня. И я это видела. Пальцы сами собой коснулись губ. На миг дыхание сбилось, внутри поднялась волна — не страха, не злости, а чего-то гораздо опаснее: воспоминание о том самом прикосновении, о тепле и горечи в поцелуе, от которого она клялась себе отмахнуться. Она резко сжала кулак, словно хотела вырвать это чувство силой, и уткнулась в свитки. Чернила снова поплыли, но теперь причина была в том, что глаза жгло от непрошеной влаги. Гермиона моргнула, выровняла дыхание и заставила себя сосредоточиться на бумаге. Потому что другого выхода у неё не было. Потому что именно работа всегда спасала от собственных мыслей. Вечером она задержалась в архиве. Сквозь высокие окна пробивался лунный свет, холодный и серебристый, отбрасывая на стены вытянутые тени. Полки тянулись рядами, запах пыли и старых свитков будто заглушал дыхание. Гермиона сидела, согнувшись над документами, волосы спадали на лицо, локон упал на щёку, и она раз за разом убирала его, не замечая. Когда дверь тихо скрипнула, она даже не подняла головы. — Опять работаешь допоздна? — голос Драко прозвучал нарочито равнодушно, но внутри у него всё сжалось. Он не сразу понял, зачем вообще пришёл сюда. Просто не смог пройти мимо, когда почувствовал её присутствие в пустых коридорах. — А ты что здесь делаешь? — резко спросила она, не оборачиваясь. — Просто мимо проходил, — он привычно усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. Она всё-таки подняла глаза — и встретила его взгляд. Лунный свет скользнул по её лицу, задержался на выбившемся кудрявом локоне, и Драко вдруг поймал себя на том, что не может оторваться. Она выглядела уставшей, но именно эта усталость делала её реальной, живой — не недосягаемой святошей, а женщиной, которой он почему-то не хотел давать исчезнуть в чужих архивах и бесконечной работе. Напряжение повисло между ними. — Ты притворяешься, будто ничего не было, — сказала Гермиона тихо, но её слова ударили в самую суть. — Будто не рисковал ради меня. Будто мы… — Хватит, Грейнджер, — перебил он. Голос сорвался на хрип, а в глазах мелькнула уязвимость, которую он пытался скрыть насмешками. — Не усложняй. Он сделал шаг ближе. Почувствовал её дыхание, увидел, как она едва заметно прикусила губу, и внутри всё оборвалось. Его пальцы непроизвольно сжались — ещё шаг, и он коснётся её, ещё мгновение — и между ними не останется стены. Он хотел поцеловать её так сильно, что это желание жгло, как проклятие. Но именно это и испугало его. Он резко выдохнул, отступил назад, словно только что сделал шаг в пустоту, и отвернулся. — Ты… — начала она, но он не дал договорить. Развернулся и вышел из кабинета, чувствуя, как сердце бьётся слишком громко, будто пытаясь выбить грудную клетку изнутри. Для Гермионы это выглядело как бегство. Для него же — как единственный способ не утонуть в том, к чему он не был готов. За дверью он остановился, прижавшись спиной к холодной стене коридора. Воздух в груди обжигал, словно он только что пробежал десятки лестничных пролётов. «Идиот», — выругался Драко про себя, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в кожу. Он почти коснулся её. В голове всё ещё стоял её взгляд — тёплый, живой, слишком близкий. Он ощущал запах её волос, едва слышное дрожание дыхания, и от этого внутри всё сжималось в тугой узел. «Я не имею права», — пронеслось в голове. — «Она — Грейнджер. Та, кто всегда была по другую сторону. Та, кто заслуживает кого угодно, только не меня». Но воспоминания предательски возвращали его в тот миг: её локон, выбившийся на щёку, усталость, которую он хотел забрать, словно мог это сделать. И то, как она смотрела на него — без презрения, без ненависти, просто… как на человека. Он ударил кулаком по стене, глухо и резко. — Чёрт… — выдохнул он. Бежать было легче, чем признать правду. Признать, что он тянется к ней. Что она стала для него тем, чего он боялся сильнее любого проклятия: слабостью. Но в глубине, за всеми слоями страха и самоненависти, теплел другой голос. Тот, который шептал: «Ты почти позволил себе быть живым». Драко резко оттолкнулся от стены и пошёл вперёд, в темноту коридора. С каждым шагом он убеждал себя, что это было правильно. Что расстояние — единственное, что может защитить их обоих. И всё же сердце билось так, будто он оставил не просто кабинет. Будто он оставил её. Гермиона сидела неподвижно, словно заклинанием прикованная к месту. Дверь за ним закрылась, звук отскочил эхом от каменных стен архива, и тишина накрыла её тяжелым куполом. Она ещё ощущала его присутствие — тепло дыхания, шаг ближе, напряжение, которое висело между ними, пока он не отступил. В груди гулко отдавалось то, что могло произойти, и именно эта «почти случившаяся близость» ломала её больше всего. Её пальцы дрожали. Она стиснула их, вдавила ногти в ладони, пытаясь вернуть себе контроль. Но в мыслях снова и снова повторялась сцена: его глаза — не холодные и насмешливые, какими привыкла их видеть, а открытые, уязвимые, почти отчаянные. Он хотел… — мысль обожгла, и она резко вскочила, прошлась по кабинету, словно движение могло вытеснить воспоминание. Но он ушёл. Она уткнулась ладонями в стол, опустила голову. Внутри разрывалась противоречивая боль: злость на него за то, что оттолкнул, и на себя — за то, что ей было так тяжело отпустить этот миг. — Почему ты всегда уходишь? — прошептала она в пустоту, но ответом было лишь эхо её собственного голоса. Когда она подняла голову, глаза горели влагой, которую она не позволила стать слезами. Гермиона выпрямилась, собрала все бумаги в стопку, аккуратно, почти механически. Только так она могла сохранить видимость контроля. Но сердце всё равно билось так, будто она потеряла что-то важное. Что-то, что уже не вернуть.