Глава 3 Падение

Кап-кап… Равномерный, холодный, безразличный звук. Он был первым, что пробилось сквозь статический шум в моём сознании. Капля. Падение. Удар. Пауза. Я не видел, но мои аудиосенсоры, работавшие на пределе, улавливали каждую вибрацию. Влага растекалась по каменному полу, смешиваясь с пылью и ржавчиной. Да, и в аду идёт дождь — серый, кислотный, оставляющий на металле глубокие шрамы, похожие на слёзы. Когда-то в моей прошлой жизни я любил звук дождя. Он успокаивал. Здесь он был лишь метрономом, отсчитывающим секунды моей агонии. Надежда? Это слово казалось артефактом из другой, давно забытой реальности. Я лежал на полу, раскиданный, как сломанный манекен. Моё «лицо», мой экран, было разбито на тысячу острых осколков. Что случилось? Память была повреждена, как побитый жёсткий диск, но некоторые файлы всё же удалось восстановить. Фрагменты. Осколки. Воспоминание о той ночи было таким же осколочным. Я сидел в своей норе, которую называл домом — сыром, тёмном подвале, — и пытался творить. Это казалось единственным логичным занятием в мире, лишённом логики. Я писал истории, пытаясь найти в этом хаосе хоть какую-то систему. Одна была про клоуна-педофила, другая — про австрийского художника. Я часами слушал местные радиопередачи, вылавливая крупицы информации о здешней истории, чтобы мои тексты не выглядели полным бредом. Я тщательно выверял факты, пытаясь создать что-то осмысленное. В моём старом мире этого было бы достаточно, чтобы тебя заметили. Но здесь... часы в бесконечных очередях в демонические издательства заканчивались одним и тем же: презрительным взглядом и фразой: «Что это за нудятина? Где кровь? Где страдания?». Меня посылали куда подальше. Мои произведения были слишком... структурированными для этого мира, упивающегося собственным безумием. В тот вечер, вернувшись в свою лачугу после очередной неудачи, я застал гостя. Грешник, похожий на тёмного паука, с красной повязкой, на которой был грубо нарисован радиоприёмник. Он не искал денег. Он искал развлечений. Моя отстранённость, моё молчание, моё странное тело — всё это сделало меня идеальной мишенью для того, кто устал от привычных греховных утех. «Что, железяка, язык проглотил? Или у тебя только помехи вместо голоса?» — прошипел он тогда. Главное, чему меня научила та ночь: в аду нужно уметь не только жить, но и умирать. Он напал с ножом и кулаками. Я отбивался, мой тяжёлый металлический корпус давал мне преимущество в силе, но он был быстр и ловок. Я помню скрежет его лезвия по моему металлу, звук, от которого мои внутренние схемы сжимались. А потом пришли его друзья. Боль.... Бесконечная, нелепая, системная боль. Они не просто били — они разрывали. Я чувствовал, как кабели, мои мышцы, с треском отрываются от каркаса. Помню, как мои оборванные провода, каждый по-своему, подчиняясь какому-то базовому протоколу самосохранения, извивались на полу и инстинктивно ползли к моему центральному ядру, пытаясь снова замкнуть цепь, восстановить целостность. Но не всё можно было восстановить. Последнее, что я почувствовал, — это оглушительный удар по голове. Звон разбитого стекла. И темнота. Абсолютная, непроглядная темнота. Паника тех, кто потерял зрение, мне чужда: я не ослеп, я потерял сенсоры. Я превратился в обесточенный процессор, запертый в чёрной коробке собственного тела. Я слышал лишь треск замыканий внутри себя и ледяной, пустой звук окружающего мира. Это был конец. FATAL ERROR. Но именно тогда, в отчаянии, на грани полного отключения, я сделал это. Не думая, не анализируя, а просто подчиняясь воле к существованию. Я послал импульс из своего нутра, из разрушенного кинескопа. Это был жест отчаяния, беззвучный крик в пустоту. И вдруг темнота... ответила. Мир передо мной вспыхнул не светом, а контурами. Это было похоже на трёхмерную модель, созданную в старом графическом редакторе. Предметы стали точками, от которых отражались мои сигналы, создавая карту пространства. Стены. Стол. Осколки моего собственного корпуса на полу. Эхолокация. Я вспомнил: почти каждый грешник здесь владеет даром или магией. Кажется, я нашёл свою. Это было не зрение, а чистые данные. И я мог их читать. Хоть я и обрёл новый навык, оставаться там было опасно. Они могли вернуться. Я собрал свои распечатки — всё, что у меня было, — и ушёл. Двигаться было тяжело. Каждые несколько шагов я останавливался, посылал импульс, обновляя карту, чтобы не врезаться в стену или не угодить в чью-то пасть. Улицы Ада, даже через призму моего нового «зрения», были ужасны. Я «видел» энергетические всплески ссор, тёмные, движущиеся пятна других грешников, ощущал вибрацию от далёких взрывов. Это было напряжённое, опасное путешествие. На одном из сканирований я заметил большое, полуразрушенное здание. Оно стояло на отшибе, одинокое и угрюмое. Его энергетическая сигнатура была слабой, почти нулевой. Заброшено. Идеально. Открыв дверь, я вошёл внутрь. Дождь хлестнул мне в разбитое лицо. Я положил рукописи на стол и просто лёг на пол. Нужно было обдумать, что со мной стало. Я лежал и считал утраты: глаза, прошлое, веру. Всё, что осталось — холодная электрическая память и предательское ощущение, что я всё ещё функционирую. Но в аду функциональность — не признак жизни, а приговор к продолжению агонии. Движение — единственная иллюзия, которая не сразу разоблачает смерть. Поэтому я встал. Долго я бродил по заброшенным коридорам, пока в мою разбитую голову не пришла идея: а что, если проверить, как на меня действует электричество? Как-то же я восстановился после разрыва на куски. Хуже уже не будет. Найдя старую розетку, я воткнул в неё два провода. Ощущение было невероятным: я почувствовал всё здание. Каждый кабель, каждую лампочку, каждый выключатель. Дом оказался заброшенным отелем, полностью отрезанным от городских коммуникаций. В подвале стоял старый паровой генератор, но электросеть была настолько древней, что запуск генератора сжёг бы её дотла. Просканировав энергетическую ветку, мой импульс наткнулся на старый телевизор в холле. Он был большой, громоздкий, но его экран... мой эхо-сигнал показал, что он цел. И тогда родился план. Не просто выжить. А починить себя. Заменить не всю голову, а лишь экран. — Надеюсь, это меня не убьёт... во второй раз, — прохрипели мои динамики. Поиск инструментов превратился в квест. Слепой, в непроглядной тьме, ориентируясь лишь на электрические эхо, я обследовал несколько технических помещений. Я «чувствовал» форму каждого предмета: холодный, гладкий металл гаечного ключа, зазубренные края пилы, шершавую поверхность ржавой отвёртки. Наконец, в одной из кладовых, я наткнулся на ящик с инструментами. Настал решающий момент. Один телевизор уже отнял у меня жизнь; я надеялся, что второй её не заберёт. Операция началась. Сначала я осторожно, осколок за осколком, снял остатки старого экрана. Затем, подползая к телевизору-донору, начал самую сложную часть. Это было похоже на отладку критической системы в полной темноте. «Отсоединить катодный луч... проверить напряжение на аноде... осторожно, не замкнуть...». Осторожно, миллиметр за миллиметром, я отделял экран от его корпуса. Полностью отсоединив его, я нанёс по краю что-то, по ощущениям похожее на клей, и прикрепил новый экран к своей голове. Я опустил голову и стал ждать. Мучительная тишина. Каждая секунда растягивалась в вечность. Наконец, я услышал странные звуки с улицы. Не выдержав, я поднял голову. Экран не отвалился. Напрягая новые сенсоры, я дал команду на включение. Мир вернулся. Но он был другим. Всё было в оттенках чёрного, белого и серого. «Что-то всё-таки не так с моей головой», — подумал я, но даже такое изображение было лучше темноты. Я подошёл к окну, чтобы впервые за долгое время увидеть мир. Там, внизу, стояла фигура. Даже в чёрно-белом изображении от неё веяло властью. Высокий, стройный силуэт в белом костюме, казавшемся ослепительным пятном на фоне багровой земли. Он неторопливо, с какой-то театральной грацией, чертил на земле сложный символ своей тростью. Я не мог разглядеть лица, лишь общие черты, но чувствовал ауру неимоверной силы, исходившую от него. Вдруг символ вспыхнул тусклым светом. Фигура сделала шаг назад, и с неба на неё опустилось что-то... маленькое. От которой я почувствовал силу, и волну давления, власти, заставившая мои сенсоры затрещать. Фигура едва заметно кивнула в ответ на этот невидимый жест и исчезла в открывшемся рядом портале. — Что за хрень? — вырвалось сквозь потрескавшиеся динамики. Я решил выйти и разобраться, но дверь не поддавалась. Заперто. Я хотел разбить окно, но замер. Передо мной были не просто окна, а витражи, знакомые до боли в голове. Витражи с изображением яблок. Кто в аду так любит яблоки, чтобы делать из них витражи? Риторический вопрос. Это означало одно. Меня отрезали от... мира. Навсегда. Я оказался в ловушке. Я восстановил зрение лишь для того, чтобы увидеть решётку своей новой тюрьмы. — Что за блядство.