Глава 4 Все это полный цирк

Изучая первый этаж отеля, я размышлял. Размышлял о том, что со мной произошло. А произошло со мной полное дерьмо — техническое, эмоциональное, экзистенциальное. Я застрял в этом отеле без права выхода. И это не метафора — это физический факт, зафиксированный в моих внутренних логах. После того как существо — то самое, с маленьким телом в белом пальто — ушло, я потратил полчаса, пытаясь разбить витраж. Кидал в него стулья — тяжёлые, деревянные, с металлическими заклёпками, которые царапали мои кабели. Но каждый стул рассыпался в воздухе, будто был сделан из прессованной пыли. Ни единой трещины. Витраж остался целым, как и моя безысходность. А запер меня весёлый придурок — тот самый, что носит костюм с утками и говорит, будто ведёт шоу для мёртвых детей. У него фетиш на уток? Или на кого-то ещё? Плевать. Меня интересует другое: • Почему падший ангел меня не заметил? Его глаза — жёлтые, как янтарь — прошли мимо, будто я часть интерьера. Я… я же видел, что он посмотрел на меня… • Почему именно сегодня, после Нового года, когда даже ад празднует окончание восхождения ангелов, он заблокировал отель? • И что мне тут делать? Магию Люцифера я не пробью — моё тело не выдержит такую нагрузку. Категории несопоставимы. Падший, хочешь не хочешь, сильнее. Вывод один: я здесь заперт, как минимум, до тех пор, пока не появится весёлая дурочка — принцесса ада. Она, кстати, любит появляться с музыкой, конфетти и моральными дилеммами. Надо встряхнуться. Я чувствую, как эмоционально разваливаюсь. Сигналы слабеют. Надо искать плюсы. Один из них — я починил себе экран. Теперь он показывает только серо-белую картинку, но, по крайней мере, я вижу. И… всё? Какие ещё плюсы? Подойдя к своим наброскам текста — которые были обгоревшим, с отпечатками пальцев, которые мне не принадлежат — я заметил, как почти весь текст растёкся, как чёрно-красная кровь. Это не чернила. Это что-то другое. Что-то органическое, чего здесь быть не должно. Но это потом. Сначала нужно исследовать место в котором я оказался. — Придётся исследовать это место, — проговорил я глухо, со скрипом динамиков, звучащих как голоса радио, настроенного на мёртвую частоту. Я прошёл в ту самую кладовку — узкую, душную, с запахом гнили и старого металла — и заметил трещину. Диаметром примерно четыре сантиметра. Она пульсировала, как живая рана на стене. Недолго думая, я оторвал конец одного из своих кабелей — тот, что шёл к левому динамику — и просунул его в отверстие. На удивление, кабель не встретил сопротивления. Будто защита была только на структуре, а не на области. Пришлось экспериментировать. Я пошёл в зал — тот самый, где портреты демонов смотрят с осуждением — и оторвал один из "пальцев", отбросил его. Пытался им двигать. Ничего. Кусок не реагировал на мои мысли, просто полз ко мне, как запрограммированная машина. Но как только он коснулся моего тела — другие провода подхватили его, как пауки, и прикрепили на место. Я подумал: а если оставить только один провод, соединяющий меня с конечностью? Недолго думая, я начал отрывать руку, оставив лишь один-единственный провод. Смерть дала мне уверенность, что я могу как-то управлять частями тела. И даже через сильную боль — боль, звучащую как фоновый гул — я мог двигать ею на расстоянии. — Получилось! У меня получилось! — подумал я, проводя ещё несколько экспериментов. Рука могла спокойно прыгать, как жаба, и легко выполняла все мои команды. Пока провод не натянулся и не лопнул, разрывая весь контроль. С громким грохотом она упала на пол. Но сразу развернулась и поползла ко мне, как верный пёс. В этих экспериментах я поднялся на самый верхний этаж — VIP-номер, где панорамное окно не даёт света — только чёрную бездну. Электричества нет нигде. Только тьма и холод. — И куда я полез? — произнёс я голосом, звучащим как сломанный граммофон. Глядя на город вдали, я заметил лишь одну живую точку — электрическую подстанцию, в 30–45 метрах. Она мерцала, как луч надежды, который поможет мне провести еще один эксперимент. Нацелившись на неё, я спустился вниз, ища отверстие, в которое мог бы просунуть руку. И если повезёт — возможно, я смогу пробить барьер. Хотя бы одним куском пройти сквозь него. Я полз вдоль стены, ощупывая её своими проволочными пальцами, скрипящими при каждом движении, как старые дверные петли. Кабели, тянущиеся от плеча к кисти, натягивались, как струны, и каждый контакт с холодной поверхностью вызывал во мне отголоски —боли. Будто каждый раз, когда я двигаюсь, я черпаю какую-то силу, которая во мне уже на исходе. Я потратил слишком много времени. И если это окажется бесполезным… я не знаю, что ещё буду делать. Сил уже ни на что не осталось. Отверстие я нашёл — овальной формы, с зазубринами, как рот какого-то существа. Я просунул руку, с усилием и царапинами, и она пролезла. Один из пальцев я сделал заострённым — он мог передавать импульс. Никакого сопротивления. Никакой защиты. Я больше ничего не мог сделать. Я разделился. Отсоединил часть себя. Я одновременно чувствовал себя внутри и снаружи. Отправил её вперёд, как разведчика. Рука ползла, перебирая пальцами, как краб. Я не знал, что ищу — контакт, импульс, спасение? И тогда я нащупал что-то похожее на металлическую сетку. Дал команде перелезть. Следил, как запас кабеля, отделённого как верёвка, почти закончился. Надеясь на лучшее, я почувствовал, как сетка закончилась, и рука, перелезшая, ждала дальнейших команд. Прополз немного дальше — нащупал толстый провод. Залез по нему, почувствовал небольшой закрытый энергощиток. Залез на него, открыл, и воткнул заострённый палец в один из переключателей. И я почувствовал. Это было не только электричество. Тепловой след? Магнитное поле? Нет. Это было… нечто иное — нечто, что буквально тянуло меня туда — в электрическую сеть. Будто я мог попасть разумом в любую точку, в любой подключённый прибор, соединённый через эту подстанцию. Недолго думая, я решил просмотреть, какими приборами пользуются грешники. Я прошерстил несколько районов. Ничего интересного. Пока не нашёл телестудию. Подключившись к камере, передо мной предстала картина: — Что? Эти прихвостни старой техники снова засрали мой магазин?! — взревел V с яростью. — Да… да… Босс, они начали атаковать самые уязвимые точки… — сказал какой-то грешник, похожий на осколки фарфоровой куклы. — Старый дряхлый олень никак не поймёт, что его эпоха закончилась. Вцепился в своё радио, как в последнюю кость, — с иронией сказал Vox, усаживаясь перед камерой. — Врубайте эфир. У меня есть сенсация про нашего ёбаного радиотелефониста, — с безумной улыбкой сказал он, прогнав помощника. — Один… два… три… Вы в эфире, — сказал демон за камерой, которого я уже не видел. — Ну что, мои цифровые ублюдки, сегодня у нас особенный выпуск. Потому что я наконец-то решил сказать вслух то, что все давно думают. Аластор. Да-да, тот самый «радиодемон». Большой, красный, самовлюблённый кусок ретро-дерьма. Вокс щёлкает пальцами — и по команде на экране появляется фото Аластора, которое начинает глючить, как сломанный VHS. — Этот ходячий архив из тридцатых думает, что его улыбка — это стиль. Ага, стиль, как у сломанного тостера. Ты не демон, ты — голосовой фильтр, застрявший в прошлом. И знаешь что? Твои «шоу» — это цирк для слепых. Без сценария, без смысла, без тока. Вокс наклоняется ближе к камере, его глаза сверкают, как перегретые лампы. — Ты думаешь, что ты страшный? Блядь, я видел больше ужаса в коде *Windows Vista. Ты — ошибка, Аластор. Глюк в системе. И если ты ещё раз влезешь в мой эфир со своим «ха-ха-ха, я тут главный» — я тебя перезапишу, блядь, в формате .trash. И в тот же момент я почувствовал, как кроме меня в кадре появилась ещё одна сущность. На фоне — звук разряда, задний план начал мигать красным. — Ты не король. Ты — декорация. И знаешь, что самое хреновое? Ты даже не интересный. Ты — как реклама зубной пасты в аду. Никто не просил, но она всё равно лезет в глаза. Вокс усмехается, щёлкает пультом — изображение Аластора исчезает. — А теперь — к настоящему контенту. Без старых, заскорузлых, самовлюблённых радио-призраков. Добро пожаловать в открытие моей компании Voxhole — это будущее. А ты, Аластор, иди нахуй в своё прошлое. Сказал он, и, заметив сбой в камере, щёлкнул пальцами — и меня отбросило назад, прямо в моё тело, всё ещё лежащее в отеле, без руки, которая всё ещё была подключена к щитку. Я подумал: — А что если… ворваться в эфир? Всё равно мне тут нечего делать… И я почувствовал, как на моём экране проступает улыбка безумия. Слабая, дрожащая, как первый импульс перед перегрузкой. Но сначала — имя и образ. Я должен выглядеть знакомо, чтобы не сразу заметили подмену. Я подумал: а что если принять облик ещё одного знакомого телевизора — с длинным носом и кубической головой-экраном. Он будет носить белую рубашку и жёлтый галстук под красным фраком, с золотыми буквами TV на левой стороне. На нём — чёрные брюки, подпоясанные круглым золотым ремнём, длинные жёлтые туфли на чёрной подошве и белые перчатки. Ну если я уже здесь… почему бы не высмеять всех и вся? Всё равно, глядя на передачу Вокса, я вспомнил: весь их ад — это сюр. И даже больше — это цирк-шапито одного падшего. Так что над выбором имени я не заморачивался. Взял то, что было со мной с самого начала, когда я попал в эту клоунаду. Philips. Вот как теперь я буду называться. Если я уже в цирке — почему бы мне не стать главным клоуном? И в этот момент что-то щёлкнуло. Не в проводах. Внутри. Как будто остатки логики перегорели, и на их месте вспыхнуло нечто другое — весёлое, искажённое, безумное.