Глава 13 Хитрость темноты

В полном непонимании, что делать, чего я хочу, что является правильным в моём случае? Я направился в свой номер. Каждый шаг отдавался эхом в пустых коридорах отеля, которые теперь были залиты светом. Светом, который я сам вернул этому месту. Ирония заключалась в том, что чем ярче становилось вокруг, тем темнее и гуще казался хаос в моей голове. Моё сознание превратилось в старый радиоприёмник, разрывающийся между двумя мощными станциями, которые пытались заглушить друг друга. На одной частоте — Аластор: пронзительное шипение статики, сладкие, как яд, обещания власти и смех, царапающий стекло изнутри моего экрана. На другой — Чарли: тихая, едва уловимая, тёплая мелодия, воспоминание о прикосновении, которое на миг заглушило всю мою внутреннюю боль. Какая из этих трансляций моя? Какая из них ведёт к выживанию, а какая — к самоуничтожению? Я не знал. Мой номер — забытая богом каморка на втором этаже, которую я обустроил под своё убежище — встретил меня тишиной и пылью. Единственная лампочка под потолком, которую я тоже починил, мерцала, бросая дрожащие тени на стены, напоминающие решётку. Я опустился на край старого матраса, положив свою телевизионную голову на руки. Мой экран вспыхивал белым шумом, обрывками воспоминаний из прошлой жизни, ошибками кода. Впервые с момента падения сюда я был в полном отчаянии. И в этот момент, в самую тёмную минуту моего отчаяния, я заметил движение. Из узкой трещины в стене у пола, ловко изгибаясь, пролезла знакомая маленькая чёрно-белая фигурка. Кики. — У тебя в голове громко, — пропищала она, садясь передо мной. Её единственный красный глаз внимательно смотрел на мой экран. — Громче, чем у того, с ушками. Он мне не нравится. Он... грустный. Внутри очень-очень тихо и пусто, поэтому он делает свой голос таким громким снаружи. Он хочет, чтобы все слушали его радио, потому что боится тишины. Её простая и в то же время глубокая проницательность поразила меня. — Кто ты такая... на самом деле? Ты не просто кошка. Кики наклонила голову, и белые пятна на её ушах сложились в сердечко. — Я — ключи от отеля. Этот дом... он живой. И он выбирает, кому открывать свои двери. А кому... закрывать. Я просто помогаю ему решить. Поэтому я и вижу их всех насквозь. — Если ты всё чувствуешь... расскажи мне о них. — Хорошо! — весело согласилась Кики. — Я составила их портреты. Чарли — это солнышко. Я видела, как она пыталась научить одного грешника-паука вязать. Он связал сеть и украл всю еду с кухни. Она не рассердилась. Она сказала: «Отличная работа! Но в следующий раз давай свяжем шарф!». Она иногда светит так ярко, что сама не видит, куда идёт. — Вэгги — это палка! Очень острая палка, которой солнышко пытается отгонять плохих жуков. Когда тот олень впервые пришёл, она спала у двери Чарли три ночи. С копьём. Как маленький, сердитый дракон, охраняющий своё сокровище. Она боится, что солнышко погаснет. — Энджел — блестящая обёртка от конфеты. Он оставляет блёстки везде, где проходит. Как следы. Чтобы все смотрели на блёстки, а не на него. Я однажды видела, как он плакал, когда думал, что никто не видит, обнимая своего маленького поросёнка. Слёзы были не блестящие. — Хаск... он — старая, поцарапанная бутылка. Когда-то в ней было что-то очень хорошее, но всё выпили. Иногда он смотрит на свои карты так, будто они могут рассказать ему, как всё вернуть назад. Но они никогда не рассказывают. Поэтому он злится и пьёт ещё больше. — А Ниффти — большой-большой глаз, который бегает по дому и ищет грязь! — хихикнула Кики. — Она думает, что если всё будет чистым, то все будут счастливы. Но иногда она так увлекается, что хочет «убрать» и самих грешников. Её описания были не просто наблюдениями. Это были диагнозы. Диагнозы, которые были поставлены фанатами сериала... до моего попадания сюда. — А теперь твоя очередь, — сказала она. — Ты светишься не так, как другие. — Свечусь? Как? — Обычные грешники... они как лампочки. Горят одним цветом. А ты... ты как сломанный телевизор. Внутри много-много цветов, и все они кричат одновременно. И иногда... пробивается белый свет. Как тогда, когда ты был... не здесь. Это... остатки. Того, кем ты был. Твой дом. Он борется со всеми остальными кричащими цветами. Поэтому тебе так громко внутри. Я видела такой свет раньше. Давно. У тех, других. — Что с ними случилось? — спросил я, чувствуя, как холодеют мои провода. — Они... сломались, — грустно ответила Кики. — Их «злые шкурки» не выдержали. Один рассыпался на тысячу кусочков от злости. Другой... просто погас, как старая лампочка, от грусти. Поэтому папа и построил этот дом. Чтобы у вас был... якорь. Она замолчала, глядя на меня своим единственным глазом. И в этом взгляде было столько понимания, что стена моей отчуждённости, которую я так долго строил, пошатнулась. — Я... я не выбирал эту форму, — прохрипел мой динамик, и я рассказал ей всё: о падении, пустом театре, странном контракте и об инициалах "LMS". При этих буквах единственный глаз Кики широко раскрылся. — LMS? — переспросила она тихо. — Это инициалы моего папы. Он любит оставлять свою подпись на своих игрушках. — Игрушках? Я не игрушка! Я... я был человеком! — мой голос сорвался на статический крик. — Все сломанные игрушки когда-то были чем-то другим, — печально ответила Кики. — Поэтому папа и хотел им помочь. Он даже хотел сделать отель, который ПОМОЖЕТ ВСЕМ ПРИНЯТЬ СЕБЯ, но давно-давно. Но он не знал, как починить их вторые шкурки, которые постоянно рвались. У обычных грешников есть домашняя шкурка, а есть злая, которую они надевают и снимают. А вы... вы всегда в злой. Поэтому она такая тонкая. Поэтому папа и не смог. Поэтому он построил этот дом. Вокруг меня. Чтобы такие, как ты, могли спрятаться. И чтобы я могла грызть провода, когда кто-то плохой пытается сделать этот дом своим. Она уже собиралась исчезнуть, но я её остановил. — Подожди. Значит, я... просто обречён? Любая сильная эмоция, любой конфликт... будет просто разрывать меня на части? Кики вернулась. — Да. Не только злость. И радость тоже. И надежда, — она указала лапкой на мой экран. — Любой сильный цвет в твоём телевизоре. Они делают твою «злую шкурку» тонкой. Поэтому она рвётся. — Я не хочу, — прохрипел я. — Я не хочу терять... тепло. — А не нужно терять, — ответила Кики. — Не заглушить. А научиться управлять. Как громкостью. Делать тише, когда нужно, и громче, когда безопасно. Ты хочешь отблагодарить солнышко? — Отблагодарить? Чем я могу ей помочь, если я сам едва держусь на плаву? — Солнышко хочет, чтобы все были счастливы. Но вокруг много плохих жуков. И тот грустный Олень. Они делают ей больно. Если ты будешь стабильным, если твоя шкурка не будет рваться от каждого дуновения ветра, ты сможешь её защитить. Ты можешь стать её щитом. Ты можешь быть тем, кто не сломается, когда все остальные сломаются. Тем, кто останется холодным и рассудительным, когда вокруг будет царить хаос. Это будет твоя благодарность. И твоя цель. Она отступила назад к трещине, но снова остановилась. — И ещё одно... Давным-давно я видела одного маленького, смешного клоуна. Он просто заставлял всех смеяться. А рядом был большой, страшный дядя, который кричал и показывал всем, какой он могущественный. Но знаешь что? Все слушались клоуна. Не потому, что боялись. А потому, что с ним было... спокойно. Сила — не всегда в громкости. Иногда она в тишине. Учись делать тише, сломанный телевизор. Ради неё. С этими словами она окончательно исчезла. Я остался сидеть в полной тишине. Я только что излил душу маленькому котёнку-демону и в ответ получил ключ к пониманию всего моего существования. Отчаяние исчезло, уступив место не просто шоку, а чему-то новому. Решимости. Да, мне не нравилась идея стать ещё более отстранённым. Мне было противно от мысли, что придётся приглушить то единственное тепло, которое я почувствовал. Но Кики была права. Это был единственный путь. Не просто выжить, но и иметь цель. Защитить единственный источник света в этом проклятом месте, став не громким, а тихим. Я поднялся. Шум в моей голове никуда не делся. Но теперь я знал, что у меня есть ручка громкости. И я научусь ею пользоваться.