Предисловие

Боль была последним, что он чувствовал. Острый, жгучий взрыв в ухе, затем — влажная пустота. Звук выстрела слился с рёвом его собственной ярости в один оглушительный гул. Он не упал сразу. Он стоял, смотря сквозь затуманивающийся взгляд на искажённое ненавистью лицо Бутчера. Бутчера. Жалкого, хромого, смертного червя. Из его рта шла кровь, смешиваясь с дождём, стекая по подбородку. Империя Vought, его слава, его божественный статус — всё рассыпалось в прах вместе с костями его черепа. «Нет... Это не может... Я — Хоумлендер. Я сильнее. Я...» Мысль оборвалась. Колени подкосились, и мокрая грудь небоскрёба стремительно приблизилась к его лицу. В последний миг он не видел города, который поклялся защищать. Он видел Стормфронт, улыбающуюся ему с плаката. Видел корпоративный кабинет, где его продавали, как товар. Видел испуганные лица тех, кто должен был его обожать. Тьма. Она была не тёплой и не холодной. Просто... отсутствием всего. Ни звука, ни света, ни ощущения собственного тела. Только остаток себя — клубок чистейшей, нерастраченной ярости, обиды и вселенского недоумения. Его уничтожили. Его. Бога. И тогда в этой пустоте прорвался Голос. Он не звучал ушами. Он вибрировал в самой субстанции его распадающегося «я». «Интересно. Сущность, столь насыщенная гневом и жаждой господства, даже в небытии не желает рассеиваться.» Хоумлендер (осколок, тень, память) попытался издать протест, рык, угрозу. Но нечем было. «Твой мир выплюнул тебя. Счёл браком. Несовершенным продуктом. Но потенциал... потенциал расточительствовать жалко.» Голос был безличным, любопытствующим, как учёный, рассматривающий под микроскопом агрессивную клетку. «Я предлагаю сделку, осколек тщеславия. Есть миры. Многие миры. В одном из них... назовём его зародышем... скоро произойдёт нечто любопытное. Там будут искать идеал. Создадут символ. Но символы, как ты знаешь, — пусты. Их заполняет содержание.» Мысль-вспышка: Сыворотка. Суперсолдат. Капитан Америка. Знание пришло из ниоткуда, вложенное Голосом. «Ты станешь этим символом. Что ты будешь с ним делать — меня не волнует. Сожжёшь тот мир дотла, построишь новую империю на обломках или будешь вечно томиться в тени собственных невоплощённых амбиций... Это твой выбор. Или, скорее, твоя природа. Мне интересно наблюдать.» Сделка? Это не сделка. Это подачка. Это изгнание. Но это... шанс. Шанс снова оказаться в центре внимания. Снова иметь власть. Пусть в другом, жалком мире. Пусть в слабом, болезненном теле. Это лучше, чем это — вечное ничто. Его ответ не был словом. Он был всем его существом — сжатым в тугой узел согласия, пропитанным обидой и жаждой реванша. «Прекрасно.» Прогремело — или прошипело — неведомое существо. «Покажи им, каков на вкус их собственный идеал. Покажи им, что живёт в сердце их звезды.» И тьма сменилась не болью, а всепоглощающей, унизительной слабостью. Он почувствовал хрип в собственной груди, запах дезинфекции и тления, хрупкость костей. *** Стивену Роджерсу было семь лет, и он ненавидел каждую секунду своего существования. Ненавидел хриплый свист в собственной груди, который поднимался при малейшей пробежке за мячом, которого никто ему не кидал. Ненавидел запах лекарств и варёной капусты в их тесной квартирке. Ненавидел вечно уставшие, но нежные глаза матери, её ласковые руки, поправлявшие ему одеяло. Её любовь была для него самой непонятной и унизительной частью этой тюрьмы. Он, Бог, нуждался в её жалости. Но больше всего он ненавидел школу. Там его хрупкость была выставлена напоказ, как дефектный товар. Сегодняшний день был особенно отвратительным. После уроков трое старшеклассников — Майк, с лицом, покрытым прыщами, и его два тупых прихвостня — загнали его в тупик между школьным сараем и забором. — Смотри-ка, Роджерс опять сам в себе ковыряется! — фальшиво-весело сказал Майк, вырывая у Стива из рук потрёпанную книгу по механике. — Что это у тебя? Опять про моторчики? Ты ж его даже завести не сможешь, слабак. Внутри Стива что-то взревело. Это был не страх, а знакомое, древнее пламя. Пламя, которое должно было испепелить этих насекомых, испарить их в клубы пара и крови, стереть с лица земли вместе со школой, Бруклином, всем этим жалким миром. Он чувствовал, как его мышцы сжимаются в ничтожной попытке повторить ту мощь, что была у него когда-то. Но его тело ответило лишь предательским спазмом в груди и началом знакомого, унизительного кашля. — Ой, смотри, он уже заходится! — засмеялся один из прихвостней. — Может, дать ему вдохнуть поглубже? Майк швырнул книгу в лужу. Грязная вода залила страницы. Именно в этот момент сознание Хоумлендера, запертое в теле ребёнка, достигло критической точки. Разум, помнивший власть над миллионами, устал. Устал от боли, от слабости, от этого вечного, невыносимого несоответствия. Ярость перехлестнула через край холодной, рациональной ненависти и стала чистой, белой горячкой. «Убью.* Убью их всех. Разорву. Закричу так, чтобы это жалкое тело не выдержало. И умру. И, может быть, эта Пустота заберёт меня обратно. Всё лучше, чем ЭТО».* Он перестал кашлять. Поднял голову. И посмотрел на Майка. Это был уже не взгляд испуганного мальчишки. Это был взгляд из-под век, плоский, лишённый всякой человечности, словно змея, оценивающая, с какой стороны вонзить клыки, чтобы наверняка. В нём не было угрозы — было констатация факта: «Ты уже мёртв. Я просто ещё не начал». Майк, не понимая, что именно его смутило, нахмурился и сделал шаг вперёд, занося кулак. — Чего уставился, дрыщ? «Эй, прыщавый! Игра в пятнашки закончилась. Прогулка свободна». Голос прозвучал сбоку, спокойный, но с таким непоколебимым авторитетом, что Майк замер на полшаге. На краю тупика стоял парень лет одиннадцати. Он был не просто старше — он был другим. Плечи уже намечались шириной, осанка была прямой, уверенной. Но главное — лицо. Спокойное, с насмешливым прищуром карих глаз и хитринкой в уголках губ. На нём были слегка поношенные, но чистые штаны и рубашка, а на руках — потрёпанные боксёрские бинты, снятые, но не убранные. Все в округе знали Джеймса Бьюкенена «Баки» Барнса. Не потому что он был задирой, а потому что он был боксёром. И, как поговаривали, очень неплохим. Он не искал проблем, но проблем обходил его стороной. — Барнс, это не твоё дело, — пробурчал Майк, но кулак уже опустился. —Видишь ли, — Баки не спеша подошёл, встал между Стивом и тройкой, — мне тут по дороге домой. И ты загораживаешь проход. Так что дело-то как раз моё. Иди-ка ты, Майк. Пойди прыщики свои чем-нибудь помажь. В его тоне не было злобы. Была усталая констатация факта, словно он отгонял назойливую муху. И это сработало. Майк с его приятелями были сильны только против тех, кто слабее. Баки Барнс был из другой категории. Они нехрюкая, потупив взгляд, поплелись прочь. Баки повернулся к Стиву. Тот всё ещё стоял, сжавшись в комок ярости, дрожа от адреналина и беспомощности. В его глазах всё ещё бушевала буря ненависти, которую он не успел спрятать. — Эй, парень, ты как? — спросил Баки, его голос стал менее резким, но не сюсюкающим. Стив не ответил. Он смотрел мимо Баки, в пространство, его маленькие кулачки были сжаты так, что побелели костяшки. Он не чувствовал благодарности. Он чувствовал оскорбление. Его, Хоумлендера, спасли. Как какого-то... слабака. Баки, вместо того чтобы уйти или начать жалеть, присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Он посмотрел на книгу в луже, потом обратно на Стива. — Механика? — произнёс он, кивнув на книгу. — Серьёзное чтение для... ну, для любого, честно. Жаль, залило. Он протянул руку, вытащил мокрую книгу, отряхнул её о штанину и протянул Стиву. — Меня Баки зовут. Стив медленно, будто сквозь толщу воды, перевёл на него взгляд. Ярость начала отступать, сменяясь ледяным, аналитическим интересом. Этот парень... он не был как все. Он не задира, не жертва. Он что-то третье. Сила, но сдержанная. Уверенность без показухи. Стив, точнее, та сущность, что жила внутри него, оценила это. Инструмент. Возможно. — Стив, — наконец выдавил он, голос всё ещё хриплый от сдержанных эмоций. —Приятно познакомиться, Стив. — Баки улыбнулся, и в этой улыбке была странная смесь — бравада старшего и какая-то искренняя теплота. — Слушай, они ещё вернутся, эти придурки. Так уж они устроены. Тебе нужен... ну, эскорт, что ли. До дома. Или до следующего угла, где они не посмеют. Стив молча кивнул. Он не хотел «эскорта». Но он видел логику. Баки был полезен. Щитом. Прикрытием. Возможностью перевести дух и спрятать свою истинную сущность подальше. Они пошли. Баки нёс его потрёпанный портфель, болтая о чём-то — о боксёрском зале, о глупом тренере, о сестрёнке, которая всё время лезет в его вещи. Стив шёл молча, изредка кивая. Он слушал. Анализировал. Внутри него бушевал хаос чувств. Благодарность? Нет. Только признание факта: Баки устранил угрозу более эффективно, чем он мог в этом теле. Дружба?Это понятие было для него таким же чужим, как невесомость для рыбы. Но связь... стратегический альянс... это имело смысл. Унижение?Да. Огромное, пожирающее. Его спасли. И теперь он в долгу. Перед мальчишкой. Это было хуже любого избиения. Когда они подошли к дому Стива, Баки остановился. —Ну, вроде живые дошли. — Он протянул портфель. — Заходи завтра в школу через наш двор. Я обычно так хожу. Стив взял портфель. Посмотрел на Баки. На его спокойное, открытое лицо. На бинты на руках, которые говорили о дисциплине и силе — о той силе, которой у Стива не было, но которой он отчаянно жаждал. — Спасибо, — произнёс он, заставляя свой голос звучать как можно более нормально, «человечно». Это была первая сознательная актёрская работа в его новой жизни. — Не за что. — Баки похлопал его по плечу, легонько, но твёрдо. — Держись, Стив. Не давай им себя. Иногда нужно просто переждать. А иногда... — он усмехнулся, — нужно знать, где искать подкрепление. Он развернулся и ушёл, насвистывая какую-то мелодию. Стив стоял и смотрел ему вслед, сжимая ручку портфеля. Внутри него кипело. Ярость никуда не делась. Она лишь отступила, затаилась, стала холодной и целенаправленной. Он не будет ждать. Он будет планировать. Но в самый тёмный угол его сознания, туда, где жили только боль и ненависть, прокралась новая, чуждая мысль. Мысль о том, что рядом с этим парнем... было чуть легче дышать. И эта мысль злила его почти так же сильно, как и насмешки Майка. Он повернулся и зашёл в подъезд, в свою клетку, в своё хрупкое тело. Но в его голове уже строились планы. И в этих планах для Джеймса Бьюкенена Барнса теперь отводилась особая, двойственная роль. И щита, и будущего свидетеля. Свидетеля того, во что превратится этот жалкий Стивен Роджерс, когда наконец сбросит свои оковы.