Глава 1

Прошло десять лет. Тот щуплый мальчишка из переулка вытянулся, но не набрал ни широты, ни мощи. Стивену Роджерсу было семнадцать, и он был живым воплощением ярости в конверте из кожи да костей. Он стоял перед потёртым зеркалом в крошечной комнатке, которую делил с тараканами. Рубашка висела на нём, как на вешалке. Рёбра проступали под бледной кожей. Он сжал кулак — мышцы напряглись, но объёма не прибавилось. Ни намёка на ту груду мрамора, что когда-то была его телом. Он ненавидел это отражение. Ненавидел до тошноты. Баки. Вот кто был настоящим отражением силы. Баки, который давно перерос уличные потасовки и теперь был настоящим боксёром, чьё имя начали узнавать на любительских рингах. Баки, чьи плечи были широкими, а удары — точными и тяжёлыми. Баки, вокруг которого всегда крутились девушки. Они всё ещё были друзьями. Лучшими друзьями, как говорили все. Баки водил его в зал, ставил стойку, учил уклоняться. И Стив учился. Он был прилежным учеником. Его техника была безупречной — разум, помнивший бои с Супер-Террористами, схватывал всё на лету. Но техника ничего не стоила без массы, без скорости, без выносликости. Он был как идеально настроенная скрипка со струнами из паутины — одно резкое движение, и всё рвётся. Девушки... Они смотрели на Баки. Смеялись его шуткам, ловили его уверенный взгляд. А на Стива смотрели с вежливым сожалением, как на милого, но странноватого младшего брата. Были попытки. Он помнил механику флирта из прошлой жизни — комплименты, намёки, уверенность, что должна была исходить изнутри. И он копировал это. Но это было похоже на игру на расстроенном инструменте. Девушки улыбались, краснели, но когда дело шло к чему-то большему, всегда находилась причина: «Ты такой... серьёзный, Стив», «Я не готова», «Мне кажется, мы просто друзья». Он слышал за этим одно: «Ты слабый. Ты — никто». Баки не винил. Баки даже однажды вступился за него, когда какой-то болван посмеялся над его «неудачей». Это было хуже любой насмешки. Его снова спасли. Тьма внутри него, которая когда-то ревела пламенем, теперь сгустилась в чёрную, тягучую, холодную смолу. Он презирал её. Презирал эту слабость, это вечное ожидание. Голос из Пустоты молчал все эти годы, лишь изредка напоминая о себе ледяным сквозняком в самой глубине души, безмолвным вопросом: «И что ты сделал с моим подарком?» Ответ был: «Ничего». Он был в тупике. И тогда пришла война. Плакаты с дядей Сэмом, рев радио, разговоры о нацистской чуме. Для Стива-Хоумлендера это был не призыв к долгу. Это был выход. Последний, отчаянный шанс. Если я не могу быть сильным, я могу хотя бы умереть с оружием в руках. Пусть это жалкое тело разорвёт шрапнелью. Или сожгут в танке. Или пришибут прикладом. Всё лучше, чем медленно задыхаться здесь, в тени Баки, в объятиях жалостливой матери, в этом вечном, унизительном бессилии. Он пришёл на призывной пункт. Очередь из крепких, гогочущих парней. Запах пота и дешёвого табака. Когда дошла его очередь, врач, усталый мужчина с очками на кончике носа, бегло осмотрел его, постучал по груди, послушал хрипы. — Астма, хронический бронхит, вероятно, начало туберкулёза, — бормотал он, заполняя карту. — Сколиоз. Недостаток массы. Следующий! — Я хочу служить, — сказал Стив. Не прося, а констатируя. —Служить можешь на заводе, сынок. Там тоже нужны руки. Твои-то хоть целые. — Врач даже не посмотрел на него. — 4F. Не годен. Следующий! Отметка «4F» стала для него новой кличкой. «Четыре эф» — звучало как приговор, как клеймо бракованного товара. Он пытался снова. И снова. Подделывал документы, менял адреса. Его ловили, выдворяли, иногда с насмешками, иногда просто по-деловому. С каждой неудачей смола внутри него становилась плотнее, холоднее. Именно тогда он увидел её. В армейском отделе, куда он пришёл в очередной раз попытать счастья, двигалась, как корабль под алыми парусами, Пегги Картер. Она была в форме, но форма на ней выглядела не уставной, а оружием. Чёткие движения, прямой взгляд, уверенность, исходившая от неё почти физически. Она разговаривала с полковником, и её голос, с этим британским акцентом, резал воздух, как сталь. Он замер. Это не была просто симпатия. Это было узнавание. Здесь, в этом мире жалкой мускулатуры и тупой силы, была сущность другого порядка. Сила воли. Сила духа. Та сила, которой он когда-то презирал, считая слабостью, но теперь... теперь он видел в ней отсвет той же власти — власти над ситуацией, над другими. Она была достойной. Достойной внимания. Возможно, даже — мысли проскользнули с неожиданной для него горечью — достойной того, кем он должен был быть. Он подошёл ближе, чтобы расслышать её речь о тактике, о морали, о целях. И в этот момент она обернулась. Их взгляды встретились. Не взгляд жалости или раздражения. Взгляд оценки. Быстрый, пронзительный, сканирующий. Он задержался на его худощавой, но прямой фигуре, на упрямом подбородке, на глазах. В глазах Стива не было страха или подобострастия. Там была та самая холодная, отстранённая ярость, прикрытая тончайшим слоем вежливости. Она чуть заметно приподняла бровь. Не улыбнулась. Кивнула, ровно настолько, чтобы это было вежливо, и повернулась назад. Этот кивок ударил его сильнее, чем любое «нет» от врачей. В нём не было пренебрежения. В нём был... интерес. Минимальный, профессиональный, но интерес. Как к нестандартной единице техники. В ту ночь он не спал. Лежал на койке, слушая, как хрипит его собственная грудь. Мысли метались. Пегги Картер. Война. Смерть. 4F. И вдруг, в ярости от бессилия, он ударил кулаком по кирпичной стене. Кости болезненно хрустнули, на костяшках выступила кровь. Боль была острой, реальной. Но главное — в этот миг он почувствовал. Чувство, почти забытое. Не силу — её не было. А намерение. Чистое, яростное намерение что-то сломать. Он поднял окровавленную руку, разглядывая её при тусклом свете луны. Умереть? Нет, — прошептало что-то внутри. — Это слишком просто. Они не достойны моего самоубийства. Этот мир, эти врачи, эти насмешники... они хотят, чтобы я сдался. Они хотят, чтобы я был жалким. Он медленно сжал кулак снова, игнорируя боль. Если этот мир не хочет принять меня солдатом... я заставлю его принять меня чем-то большим. Я найду другой путь. Я прорвусь. И когда я это сделаю... Он посмотрел на свою отражённую в запылённом оконном стекле тень — длинную, худую, искажённую. ...тогда вы все — Баки со своей удачей, врачи со своими штампами, весь этот жалкий, слабый мир — вы все будете смотреть на меня. И вы забудете, что когда-то смеялись. Вы будете только обожать. Или бояться. И это будет одно и то же. На следующее утро он снова отправился на призывной пункт. Не с надеждой. С холодной, железной решимостью. Он будет пытаться снова и снова. Не для того, чтобы умереть. А для того, чтобы найти лазейку. Любую лазейку. Дверь. Даже если эта дверь вела не в окопы, а куда-то ещё. В место, где делают солдат. Настоящих солдат. Он шёл, и его хриплое дыхание складывалось в новый, беззвучный ритм: «Я не сдамся. Я не сдамся. Я стану сильным. Я верну всё. Всё». А где-то в самой глубине, в той Пустоте, откуда его изгнали, что-то холодное и древнее, наконец, улыбнулось. Игра только начиналась. Очередь. Снова очередь. Запах дезинфекции, пота, страха и глупого бахвальства. Стив стоял, вжавшись в стену, пытаясь казаться ещё меньше, ещё незаметнее. Его костяшки под тонкой кожей всё ещё болели после удара о стену. Но боль была хороша. Она напоминала, что он ещё что-то может. Пусть только причинять вред самому себе. Он уже мысленно прокручивал сценарий: очередной врач, тот же диагноз, та же печать «4F». Возможно, на этот раз он просто не уйдёт. Устроит сцену. Пусть арестуют. В тюрьме, может быть, найдётся другой способ сломать эту химеру из плоти и астмы. — Стивен Роджерс? Он вошёл в кабинет, готовый к бою. Но за столом сидел не уставший военврач. Сидел невысокий, худощавый мужчина в очках, в аккуратном, но не военном костюме. Рядом с ним на столе лежала папка с грифом «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО». Это был доктор Абрахам Эрскин. Эрскин смотрел на него не как на статистику, а как на сложный, но интересный пазл. Его взгляд был проницательным, но без насмешки. — Мистер Роджерс, — начал он с лёгким акцентом. — Ваше досье… скажем так, уникально. Шесть попыток призывного пункта. Три — с поддельными документами. И это при вашем… состоянии здоровья. Почему? Голос был спокойным, вопрошающим. Стив почувствовал, как внутри что-то насторожилось. Это была не рутина. Это был отбор. — Я хочу служить, сэр, — сказал Стив, заставляя голос звучать твёрдо, но без вызова. Он вспомнил речи, которые слышал по радио, слова Баки о чести. —Многие хотят, — парировал Эрскин. — Многие здоровые, сильные мужчины. Почему я должен обратить внимание на того, кого армия считает браком? Стив почувствовал, как знакомая ярость пытается прорваться наружу. Потому что я сильнее их всех. Потому что я — Бог в клетке. Но он сглотнул это. Вместо этого он выпрямился, насколько позволяла его сутулая спина, и посмотрел Эрскину прямо в глаза. — Потому что они не знают, что такое настоящая слабость, сэр. Они берут силу как должное. Я — нет. Каждый мой вдох — это борьба. Каждый шаг — это преодоление. Если вы ищете солдата, который сдастся, когда станет тяжело, — возьмите любого из них. Если вы ищете того, кто будет драться, даже когда шансов нет, — то это я. Он сказал это не из патриотизма. Он сказал это из своей чёрной, бездонной ненависти к собственному телу. И это прозвучало искренне. Эрскин медленно кивнул, не отрывая от него взгляда. Он закрыл папку. —Существует программа, мистер Роджерс. Совершенно секретная. Её цель — создать не просто солдата, а… нечто большее. Идеал. Для этого нужна не физическая мощь. Нужен правильный… материал. — Он помолчал. — Скажите, чего вы хотите? Убивать нацистов? Вопрос прозвучал как выстрел. Прямой, без прикрас. В голове Стива-Хоумлендера вспыхнули образы: он парит над толпой, его глаза горят багровым светом, толпа в ужасе и восторге замирает… Он сжигает, уничтожает, стирает с лица земли тех, кто посмел усомниться… Он медленно выдохнул. —Я не хочу просто убивать, сэр. Я хочу служить справедливости. Защищать тех, кто не может защитить себя. — Голос его дрогнул от напряжения, но он продолжил, вкладывая в слова всю свою отточенную годами маску «Стива Роджерса». — Эта страна дала мне шанс. Даже такому, как я. Я хочу вернуть долг. Сделать её… лучше. Безопаснее. Он сказал именно то, что хотел услышать Эрскин. И он сказал это так убедительно, что почти сам поверил в этот благородный порыв. На секунду. Доктор смотрел на него долго. Потом его лицо смягчилось едва уловимой, печальной улыбкой. —Хорошо. Вы приняты. — Он написал что-то на бланке и протянул Стиву. — Язык никому не развязывать. Завтра в шесть утра на этом адресе. Скажете, что от меня. Стив взял бумагу. Его пальцы не дрожали. Внутри всё замерло. Не радость. Не торжество. Глубокое, ледяное удовлетворение. Лазейка найдена. *** Лагерь Логи. Это был не армейский учебный центр в классическом понимании. Это был полигон для испытаний, скрытый в лесах. Здесь не было строевой подготовки. Здесь была грязь, изморозь раннего утра и агент Пегги Картер. Их было человек двадцать — отборные, крепкие, с вызовом в глазах. И среди них — он, выделявшийся, как воробей среди ястребов. Полковник Честер Филлипс, суровый, как гранитная глыба, обходил строй, его взгляд скользил по лицам, оценивая. —Вы здесь потому, что кто-то решил, что у вас есть потенциал стать чем-то большим, чем пушечное мясо, — рявкнул он. — Здесь из вас сделают настоящих мужчин. — Его взгляд упал на Стива, и в глазах мелькнуло откровенное презрение. — Ну, или хотя бы попытаются. Кто-то, видимо, получил шанс стать мужиком. Не упусти его, хрупкий. Стив стоял, не опуская глаз, ощущая на себе тяжёлые взгляды остальных. Он не злился. Он фиксировал. Запомни это лицо, Филлипс. Запомни. А потом началось. Пегги Картер вела их на пробежку. Не строем — на износ. По грязи, подъёмам, через ручьи. Стив отстал почти сразу. Его лёгкие горели, сердце колотилось, угрожая выпрыгнуть из хрупкой клетки. Он падал. Поднимался. Снова бежал, спотыкаясь. Внутри него бушевал невидимый ураган. Я летал! Я парил над облаками! А теперь… теперь я задыхаюсь, бегая по этой проклятой грязи! Но вместе с яростью пришло и осознание. В его прошлой жизни он никогда не тренировался. Сила пришла из шприца, из Compound V. Он был продуктом, а не воином. Он полагался на грубую мощь, на страх, на лазеры. Здесь, в этом мире, в этом жалком теле, ему впервые пришлось работать для чего-то. Преодолевать. И это, как ни странно, заставляло его чувствовать… контроль. Микроскопический, но контроль. Он не сдался. Он отполз в сторону, откашлялся, вдохнул со свистом и снова встал в строй, когда они пробегали мимо на втором круге. Пегги Картер, пробегая мимо, бросила на него быстрый взгляд. Не одобрения. Не жалости. Внимания. Как будто отмечала его упрямство в своём мысленном отчёте. Вечером, когда другие рухнули на койки, Стив сидел на своей, растирая ноющие мышцы. Его тело было одним сплошным больным местом. Но в его глазах горел холодный, яростный огонь. Он смотрел на свои дрожащие руки. Не на силу, которой в них не было. А на волю, которая в них ещё теплилась. Волю, которую он ненавидел и лелеял одновременно. Хорошо, — думал он. — Пусть будет так. Пусть это будет пыткой. Пусть они смотрят на меня, как на убожество. Я пройду через это. Я стану тем, кем они хотят меня видеть. А потом… Он лёг, уставившись в потолок казармы. …потом я покажу им, какое чудовище они вырастили в обличье идеала. Он ещё не знал, что будет в конце этого пути. Но он знал одно: обратной дороги нет. И этот путь, через боль и унижение, был первым шагом к возвращению. Первым шагом к тому, чтобы снова заставить весь мир смотреть на него. С обожанием. Или со страхом.