(3) Эмоция?

      Прошло две недели.       Говорят, человек ко всему привыкает. Раньше я думала, что это дар. Я ошибалась — это проклятие. Этот глянцевый, фальшивый мир перемалывал меня. Я всё ещё злилась, всё ещё надеялась что проснусь в своей комнате и удивлюсь такому долгому сну, но с каждым утром мой разум становился все более вялым, как движения мухи в сиропе. Я просыпалась по будильнику, шла на пары, общалась с людьми. Моё тело жило по расписанию, пока я бессильно наблюдала за этим изнутри собственной черепной коробки. Это ощущалось как предательство. Самое гнусное предательство — собственным разумом. Психика стала похожа на дешевый пластилин: стоило надавить обстоятельствам чуть сильнее, и я принимала нужную форму, теряя себя. Мне было противно от того, насколько легко я начала считать это место как дом.       Большую часть времени я находилась в «Улье» вместе с Дянь-Му. Даже когда лекции кончались, мы засиживались на «Заправке» и Лю честно пыталась вбить в меня хотя бы основы теории. Выходило с переменным успехом. ю закатывала глаза и начинала агрессивно бормотать ругательства на китайском, на что я, чисто из вредности, огрызалась на русском. Мы могли бы долго бодаться, цыкать друг на друга и втайне надеяться, что одна из нас однажды просто растворится в воздухе где-нибудь между мусорными баками и лабораторией. Но, как ни странно, точка соприкосновения нашлась там, где её мы обе не ожидали.       Honkai: Star Rail.       Всё произошло случайно. Во время очередного перерыва, когда мой мозг окончательно закипел от формул, я краем глаза заметила, во что Лю так яростно тыкает на экране своего телефона.        — Пауеркрипнутая хуйня? — спросила я, наблюдая, как она с перекошенным от напряжения лицом пытается выбить Касторию.        — Пауеркрипнутая хуйня. — мрачно согласилась Дянь-Му, глядя на очередной трехзвездочны конус.       Мы солидарно пожали друг другу руки и больше в тот день к учебе возвращались.       С этого момента лед нашей взаимной неприязни дал окончательную трещину. Оказалось, что ничто так не сближает гения и обычного студента, как общая ненависть к жестокому гача-рандому и жадности разработчиков. Мы начали общаться вне учебы. Точнее, это выглядело так: Лю просто брала меня за капюшон худи или лямку рюкзака и тащила за собой, когда на нее накатывало желание поговорить про игры.       Я стала чем-то вроде её карманного интровера не только на лекциях, но и в быту. С её черной картой первой десятки открывались многие двери, включая VIP-очереди в столовой «The Hub» за нормальным раменом и кофе. Когда было не лень идти в «The Hub» Лю шла сквозь толпу с грацией танка, а я семенила следом.       Она скидывала на мою половину стола пачку ядерных чипсов или банку энергетика. Взамен, пока она закрывала дедлайны по своим заумным спецпроектам, я сидела рядом и методично фармила ей ресурсы с её телефона, закрывая ежедневки и вычищая ивенты.       Наше сосуществование стало настолько естественным, что отсутствие Лю поблизости начало казаться мне странным. Если я зависала в Курилке дольше обычного общаясь с соотечественниками из бывшего СНГ, мой телефон обязательно вибрировал от короткого сообщения: «Ты где застряла?». И я шла обратно, зная, что на столе меня ждет заранее купленный холодный чай.       За эти четырнадцать дней я обросла панцирем из рутины. Рутина и общение с Кармен утром, маршрут «Сакура» — «Атриум» — «Улей» — Курилка — «The Hub» — «Сакура», прослушивание онлайн уроков по японскому языку по пути, общение с Кармен вечером, был выверен до миллиметра. Я знала, в какое время нужно выйти, чтобы не попасть в пробку у лифтов, и на какой кассе сидит самая быстрая кассирша. Мой личный, выстраданный день сурка, в котором я нашла свою зону комфорта.       Я настолько вросла в этот уют, что совершенно забыла о бомбе замедленного действия, заложенной в моем расписании. О том самом предмете, который Система всучила мне в первый же день.       И вот сегодня этот день настал. Вторник. Факультатив.       Мы вышли из пропахшего канифолью «Улья» вместе, щурясь от яркого, но какого-то пластикового японского солнца. На перекрестке вымощенных камнем дорожек наши пути расходились.        — Ну, удачи влиться в богему, — фыркнула Дянь-Му. Ей предстояло идти в сторону «Башни» на какой-то продвинутый курс, который она, скорее всего, собиралась проспать на задней парте, так как и так знала всю программу наперед.        — Угу. Главное, чтобы меня там не заставили рисовать кровью или лепить скульптуры из мусора, — мрачно отозвалась я. — Не забудь вечером топливо слить, у тебя она заполнится скоро.        — Без тебя знаю, — отмахнулась Лю, но уголки её губ едва заметно дрогнули. — Бывай.       Она развернулась и зашагала прочь. Я проводила её взглядом, поправила сползающие очки и с тяжелым вздохом повернулась в противоположную сторону.       Мой путь лежал прямо через Главную площадь. Обычно я предпочитала обходить такие людные места по дуге, но сегодня времени в обрез, а опаздывать на первое занятие к незнакомому преподу не хотелось.       Пока я шла к пешеходному переходу, память услужливо подкинула мне воспоминание двухнедельной давности. Тот самый замерший момент в столовой, когда Система выкатила мне результаты выбора Наблюдателей. О, это была настоящая насмешка судьбы. Ирония, которую мы с Лю оценили бы по достоинству, знай она о моем положении.       Тогда, глядя на зависшую перед глазами фиолетовую панель, я узнала, что голоса этих неведомых зрителей разделились поровну. Образовалась идеальная ничья между «Историей современного искусства» и «Социологией и статистикой». Система, не долго думая, решила проблему самым простым способом из возможных — она буквально вывела на экран гребаное Колесо Фортуны. Шанс пятьдесят на пятьдесят.       Колесо крутилось, пиксели мелькали, а я в тот момент не могла даже моргнуть. И стрелка замерла на Искусстве. Чистая гача в реальной жизни. Только вместо анимешной девочки или мальчика мне выпал билет туда, где люди искали глубокий смысл в кляксах на холсте.       Вместе с финальным результатом рулетки Система тогда заботливо вывела на панель и сами сообщения, спровоцировавшие эту ничью. Текст пульсировал перед глазами. [Получены новые комментарии от Наблюдателей!] [Наблюдатель 1]: «Пусть будет история современного искусства. Мне стало чутка жалко героиню, и вроде бы там должно быть поспокойнее. Надеюсь Я так удивился от главы, даже чутка опешил. Я на себе прочувствовал дырку в 4 стене, стало одновременно не по себе и адреналин подскочил. А так глава такая же прекрасная. Вновь втягивает в себя, не давая рассредоточиться. Надеюсь, у героини не будет долго болеть нога. Удачи ей добраться до своей комнаты. (⁠ ⁠T⁠_⁠T⁠)⁠＼⁠(⁠^⁠-⁠^⁠ ⁠) На счет догадки, возможно, уже этот выбор влияет на то, как героиня будет вести себя в будущем» [Наблюдатель 2]: «Социология и статистика или Финансовая грамотность? Ну лучше соци. гг пригодится для того чтобы пройти «игру» от системы» «Героиня». «Глава». «ГГ».       От этих слов тогда, две недели назад, меня пробрал ледяной озноб, и сейчас, вспоминая это посреди залитой солнцем площади, я снова поежилась. В их комментариях не было жестокости или издевки. Наоборот, эмпатия и даже какое-то тепло. Но они всё равно не воспринимали меня как реального, живого человека. Я была для них набором текста. Контентом.       Хотя, если быть честной, на их месте я вела бы себя точно так же. Спасибо и на том, что сочувствуют. Уж не знаю, сколько «глав» они успели прочитать и насколько хорошо меня узнали, но оставалось только молиться, чтобы однажды в комментариях не стартовала рубрика «Э-эксперименты!». А давайте посмотрим, что будет, если сбросить Эмилию с крыши «Башни»? Или засунем её руку под гидравлический пресс в лаборатории? Брр…       Я передернула плечами, физически сбрасывая с себя этот липкий страх. К слову, пожелание первого Наблюдателя, видимо, сработало — ушибленная чемоданом нога действительно перестала болеть пару дней назад, и теперь я могла передвигаться без грации подбитого пингвина.       Чем больше я анализировала эту дичь с 4-й стеной, тем ближе подбиралась к палате с мягкими стенами.       Я быстро натянула на уши полноразмерные наушники, отгораживаясь от гула Главной площади. Здесь, у фонтана, кипела жизнь: мимо проносились студенты на электросамокатах, стайками стояли будущие экономисты и юристы.       Ткнув пальцем в экран телефона, я запустила аудио. В уши полился знакомый, монотонный голос диктора из университетского приложения.Я переключила на следующий урок, который еще ни разу не открывала.       «Nihongo for Foreigners. Lesson 7. Polite apologies and refusals».        — Moushiwake arimasen ga… — плавно и показательно-вежливо произнес электронный японец.       Я нахмурилась, вслушиваясь в ритм чужого языка. Параллельно я на автомате лавировала между группкой смеющихся француженок.        — Zannen desu ga, chotto tsugou ga…       Слишком много гласных и шипящих. Я молча увернулась от парня, который шел прямо на меня, уткнувшись в свой планшет, и полностью сосредоточилась на интонации диктора. Сейчас главное было просто привыкнуть к мелодике, а смысл приложится потом.       Я шла прямо, продираясь сквозь дебри японской вежливости и людей, пока передо мной не выросло здание корпуса «Ателье». Оно разительно отличалось от нашей строгой, прямоугольной коробки «Улья» и от стеклянного пафоса «Башни». Это было сооружение со сложной, ломаной геометрией, асимметричными лестницами и окнами странных форм. Оно выглядело так, словно архитектор в процессе проектирования пролил что-то на чертеж, а потом решил, что так даже лучше.        — Ммммм, и много же строителей и инженеров прокляло того, кто это придумал… — тихо протянула я, оглядывая нависающие над входом бетонные козырьки, которые, казалось, держались вопреки всем законам физики. Мой внутренний перфекционаст глухо заскулил, требуя взять огромную линейку и всё выровнять.       Я поднялась по неровным каменным ступеням. Сбоку от массивных стеклянных дверей тускло светилась панель терминала. Я выудила студенческий билет, приложила его к считывателю.       Пик. Створки с тихим шипением разъехались. Внутри пахло растворителем, масляной краской и сырой штукатуркой — резкий, химический аромат, перекрывший уличную влажность. В коридорах царил живописный, не поддающийся никакой логике хаос: стояли незавершенные скульптуры из перекрученной арматуры, громоздились подрамники, а прямо на полу сидели студенты, натягивая холсты.       Сверившись с расписанием в SeiCon, я нашла нужную аудиторию.       Толкнув тяжелую дверь, я замерла на пороге. Это был небольшой амфитеатр, погруженный в глубокий, почти осязаемый полумрак. Свет с улицы едва пробивался сквозь плотно закрытые деревянные жалюзи, создавая на партах полосатые, пыльные узоры. Атмосфера была давящей, словно мы собирались не лекцию слушать, а проводить спиритический сеанс.       Студентов было предостаточно, и они уже рассредоточились по рядам. Я, повинуясь привычному инстинкту, сразу же направилась наверх, к «галерке» — самому безопасному и незаметному месту.       Но стоило мне подняться на последние ступени, как я поняла, что задние ряды оккупированы далеко не творческой интеллигенцией. Там сидела группа парней, которые выделялись на фоне бледных художников, как неоновые вывески на кладбище. Спортивные костюмы с узнаваемым логотипом, широкие плечи. Футболисты. Какие-то челики с факультета спорта, которые, видимо, выбрали этот предмет в надежде на легкий зачет, чтобы не напрягать мозги лишней теорией. Они негромко перекидывались шутками про утреннюю тренировку на выносливость, развалившись на стульях.       Я постаралась стать как можно меньше, скользнув на свободное место с самого краю предпоследнего ряда. Сбросила рюкзак, достала тетрадь, ручку и села, мысленно готовясь к полутора часам попыткам понять необьяснимое.       И тут мой взгляд зацепился за фигуру на самом последнем ряду, прямо по диагонали от меня. Он сидел чуть поодаль от переговаривающихся ноунеймов, закинув ноги в кроссовках прямо на стол.       Я сглотнула, мгновенно узнавая его. Шидо Рюсей.       Ебанный пиздец…       За прошедшее время я все-таки постановила что нахожусь в какой-то параллельной реальности где персонажи Блю Лока вполне настоящие. Придти к этому выводу я смогла благодаря местной сети и тому что лица топовых игроков в стенах Сэйсё мелькали там чаще, чем расписание занятий. Но вживую он производил еще более странное впечатление. Высокий, с загорелой кожей, которая казалась еще темнее в полумраке. Его волосы, выкрашенные в дикий градиент от розового к блонду, торчали в разные стороны, словно антенны, улавливающие статическое электричество. В его расслабленной позе, в том, как он просто смотрел в потолок полуприкрытыми глазами розового оттенка, читалась ленивая, почти звериная грация хищника. От него фонило чистым, неконтролируемым хаосом.       Я поспешно отвернулась к пустой доске. Не таращимся. Такой кадр как он, и в зубы дать может просто потому что.       В этот момент в аудиторию стремительным шагом вошел преподаватель — эксцентричный мужчина в черной водолазке, больше похожий на театрального режиссера. Он не стал тратить время на перекличку и какие-либо вступления. Молча подошел к кафедре, щелкнул пультом, и проектор с тихим гудением ожил. На огромном экране возникло что-то красно-бурое, бесформенное, состоящее из грубых, широких мазков.        — Ротко, — тихо, почти шепотом произнес лектор. Его голос эхом отразился от стен. — Взгляните. Что вы видите?       «Нихуя», — мгновенно пришло мне на ум. — «Попытки жертвы написать имя преступника. Ребенку дали только красный карандаш».       Внезапно сзади раздался звук. Громкий зевок, переходящий в довольное потягивание, от которого хрустнули позвонки.        — Взрыв, — раздался вибрирующий от избытка энергии голос Шидо. Он с глухим стуком опустил ноги с чужого стула на пол. — Как будто гигантскую переспелую сливу раздавили ботинком, и она брызнула во все стороны. Бам! Прямо в самое ядро. Красивое разрушение.       Аудитория погрузилась в мертвую тишину. Парочка спортсменов-ноунеймов неуверенно переглянулись, кто-то нервно хмыкнул. Лектор замер у экрана, растерянно моргнув.       А я в этот момент прокляла законы физики, архитектуру амфитеатров и свою собственную нервную систему.       Когда Шидо выкрикнул свое «бам!» от неожиданности я вздрогнула, пальцы разжались, и шариковая ручка выскользнула из рук. Звонко ударившись о ламинированную столешницу, она, повинуясь безжалостной гравитации, покатилась вниз.       «Твою мать», — панически пронеслось у меня в голове.       Пользуясь возникшей паузой, я максимально бесшумно соскользнула со стула на корточки, нырнув в тень под собственным столом. Опустившись коленями на пол, я просунула руку в узкую щель между металлической опорой парты и ступенькой нижнего ряда, слепо шаря пальцами там, куда укатилась беглянка.       В нос тут же ударил застарелый запах пыли, высохшей жвачки, намертво прилепленной кем-то к изнанке столешницы, и влажного бетона. Пространство под партой казалось крошечным бункером. Мои пальцы судорожно шарили по холодному полу, собирая мелкий мусор, пока наконец не наткнулись на ребристый пластиковый корпус.       «Попалась», — с облегчением выдохнула я про себя, крепко сжимая ручку.       В этот момент лектор, наконец справившись с шоком, прервал затянувшуюся тишину надтреснутым голосом: — Очень… радикальный взгляд на абстрактный экспрессионизм. Разрушение как акт, э-э, высвобождения энергии.       Под этот примирительный академический бубнеж я начала медленное возвращение на исходную позицию. Опираясь свободной рукой о край своего стула, я осторожно приподнялась, следя за тем, чтобы капюшон худи не зацепился за металлические крепления парты.       Я бесшумно скользнула обратно на сиденье и тут же замерла, холодея.       Пока я ползала по полу, Шидо сменил позу. Ему, видимо, надоело изображать расслабленного мафиози: он убрал ноги и подался вперед. Теперь он навалился грудью и локтями на узкую столешницу — ту самую, край которой находился в жалких пятнадцати сантиметрах от сбоку от меня.       Я буквально кожей почувствовала чужое тепло. До меня донесся тихий, скрежещущий звук: Шидо нетерпеливо царапал ногтем ламинированное покрытие парты, словно хищник, точащий когти от скуки.        — Тоска-а-а… — едва слышно и недовольно протянул он. Фраза предназначалась не мне и вообще никому конкретно, но прозвучала она так близко, что у меня волоски на затылке встали дыбом.       Я вжалась животом в край своего стола, стараясь слиться с ним в единое, монолитное целое. Спину я держала неестественно прямо, намертво заморозив все мышцы, чтобы, не дай бог, не отклониться назад или в сторону.       Преподаватель тем временем, откашлявшись, перешел к сути, окончательно добивая меня морально: — Ваше задание на остаток пары: написать небольшое эссе. Мне нужна ваша четкая, аргументированная позиция по увиденному. Не пытайтесь угадать, что имел в виду автор. Опишите свой собственный, внутренний отклик на этот цвет и форму.       Картина Ротко растекалась в моем восприятии на десятки противоречивых смыслов: от того самого кровавого взрыва, предложенного психопатом с соседней парты, до депрессивного угасания или банальной халтуры ленивого художника, которому не хотелось прорисовывать детали. Я видела слишком много сторон медали одновременно, и это парализовало.       Я крепче перехватила спасенную с пола ручку. Поставила кончик стержня на чистый лист. Написала одно предложение: «Красный пигмент на холсте вызывает чувство нестабильности». Перечитала его, мысленно поморщилась от того, насколько сухо это звучало, и густо зачеркнула. Голова начала раскалываться от попытки натянуть логику на чистую, субъективную эмоцию. Как можно выбрать одну истину, когда перед тобой их десяток?       Ситуацию усугубляло то, что Шидо окончательно заскучал. Он не писал эссе — я краем глаза видела, что перед ним даже не было тетради. Вместо этого он начал ритмично отбивать какой-то бешеный, рваный бит носком кроссовка по металлической ножке соседнего стула.       Тук… тук-тук… тук.       Минуты тянулись как густая смола. Шидо то шумно вздыхал, то менял позу, то начинал крутить в пальцах какой-то металлический предмет — судя по звуку, кольцо или брелок, — который раздражающе позвякивал о столешницу. Его присутствие нависало надо мной, как грозовая туча, готовая в любой момент разразиться молниями. Я чувствовала себя так, будто сижу в одном вольере с тигром и пытаюсь решать примеры по геометрии.       В какой-то момент я поняла, что если не напишу хоть что-то, то останусь в этой аудитории навечно, наедине со своими мыслями и этим неадекватным соседом.       К черту логику. Лектор хотел чистую эмоцию? Он её получит.       Стиснув зубы, я прижала ручку к бумаге и начала быстро, рвано писать первое, что приходило в голову. Я проецировала на этот дурацкий красный квадрат Ротко всё, что чувствовала прямо сейчас. «Цвет воспринимается как прямая угроза. Это не просто изображение, а замкнутое пространство, в котором нарастает давление. Словно ты заперт в комнате с чем-то опасным, не видишь этого, но физически ощущаешь чужое присутствие за спиной и просто ждешь, когда рванет».       Текст выходил корявым, без нормальной структуры, спутанный, но я уже не могла остановиться. Выплеснув на бумагу этот концентрированный стресс, я поставила жирную точку в конце абзаца, едва не порвав стержнем тонкий лист.       И ровно в эту секунду, словно по заказу, под потолком залился трелью спасительный электронный звонок.       Аудитория мгновенно вынырнула из летаргического сна. Задний ряд взорвался шумом: заскрипели отодвигаемые стулья, кто-то громко хлопнул по парте, раздались голоса.        — Наконец-то, мать вашу, — громко и с чувством выдохнул Шидо. Я услышала, как он резко поднялся.       Я не поднимала головы, пока яркая вспышка его розово-блондинистых волос не скрылась за дверью. Только после этого я позволила себе сделать нормальный, глубокий вдох. Легкие, оказывается, горели от нехватки кислорода.       Не перечитывая свой опус, я запихнула скормные вещи в рюкзак. Спустившись к кафедре, я бросила исписанный листок поверх аккуратных стопок других эссе, стараясь не смотреть в глаза лектору, и пулей выскочила в коридор.       За пределами аудитории воздух корпуса Искусств казался почти свежим, несмотря на стойкий запах растворителя и сырой глины. Солнце за огромными, асимметричными окнами уже садилось, заливая сложную геометрию коридоров густым, тревожно-оранжевым светом.       Я прислонилась плечем к стене. Внутри было абсолютно пусто. Как оказалось, высокое искусство и соседство с нестабильными элементами из сборной по футболу высасывали моральные силы ничуть не хуже, чем многочасовой дебаггинг кривого кода. Но, как это ни парадоксально, в этом темном амфитеатре, полном субъективного хаоса, было что-то гипнотическое. Впервые за эти две недели мой мозг вырвался из монотонной колеи.       Мои размышления прервал громкий, требовательный рык собственного желудка.       Он гулко отдался в ребрах, прозрачно намекая, что духовной пищей и китайскими острыми снеками Дянь-Му сыт не будешь. Пытаться постичь глубины абстрактного экспрессионизма на голодный желудок было изощренным мазохизмом. На сегодня экстрима с меня было достаточно. Пора было двигать в сторону столовой The Hub за нормальной человеческой едой.

***

      Путь от корпуса Искусств до главной столовой Сэйсё занял около пятнадцати минут. За это время я успела окончательно замерзнуть — вечерний ветер пробирался под тонкую ткань худи, выдувая остатки тепла.       The Hub представлял собой огромный стеклянный купол, светящийся в наступающих сумерках, как приземлившаяся летающая тарелка. Это было главное гастрономическое сердце кампуса, где классовое неравенство ощущалось острее всего. На первом этаже обычные студенты давились в очередях за карри, на втором гудело обычное кафе, а на третьем, на балкончиках с панорамным видом, располагалась VIP-зона...       Дянь-Му я нашла именно там. Она оккупировала удобный угловой диванчик, закинув ногу на ногу, и с отсутствующим видом тыкала в экран телефона. Перед ней стоял поднос с остывающим раменом, от запаха которого у меня мгновенно свело желудок. Напротив стоял еще один поднос — с аккуратно нарезанным тонкацу, порцией риса и большим стаканом холодного чая.       Я молча рухнула на мягкий диван напротив нее, чувствуя, как гудят стертые в кроссовках ноги.        — Ну как? — Лю даже не подняла на меня глаз, продолжая методично зачищать виртуальных монстров.        — Мой мозг изнасиловали красной мазней и заставили искать в этом глубокий смысл, — мрачно отозвалась я, придвигая к себе поднос. — А еще сзади меня сидел какой-то сумасшедший с градиентом на голове.        — Искусство требует жертв. Ешь, пока не остыло. Я списала это со своего счета, так что считай это премией за тот контроллер на прошлой неделе.        — Шпащибо, — я благодарно кивнула, вгрызаясь в хрустящую свинину. Нормальная, горячая еда после дня, проведенного в дыму и пыли красках, казалась пищей богов.       Мы просидели в уютной, чавкающей тишине минут десять. Я методично уничтожала свой поздний обед, наслаждаясь тем, как к замерзшему телу возвращается тепло. Лю тихо материлась сквозь зубы, пытаясь пройти какой-то сложный уровень в «Виртуальной вселенной». В VIP-зоне было спокойно, играла ненавязчивая музыка, и звон посуды здесь казался приглушенным.       Идиллию нарушили шаги и громкие голоса, перекрывшие фоновый гул столовой.       Мимо нашего столика прошествовала группа парней в спортивных костюмах с логотипом Сэйсё. Один из них, с фиолетовыми волосами, что-то активно втолковывал своему спутнику — высокому сутулому парню с белой макушкой, который на ходу залипал в портативную приставку и выглядел так, будто сейчас уснет прямо на ходу. За ними шли еще несколько человек, бурно обсуждая, кто сколько порций мяса собирается сегодня сожрать после тренировки.       Они прошли совсем рядом, и кто-то из замыкающих компанию случайно задел бедром спинку дивана, на котором сидела Дянь-Му. Парень этого даже не заметил, продолжая смеяться над шуткой товарища, и вся шумная группа двинулась дальше, оккупируя большой стол у панорамного окна.       Лю, чей палец из-за толчка дернулся не туда и, видимо, заруинил ей всю комбинацию ударов, наконец оторвала взгляд от экрана. Ее глаза недобро сузились вслед удаляющимся широким спинам.        — Шумная биомасса, — процедила она, раздраженно сбрасывая бой в игре. — Ходят тут, как слоны в посудной лавке. На весь этаж орут. Поражаюсь как они умудряются играть, если у них такая плохая координация.       Я отпила холодный чай, равнодушно скользнув взглядом по их столику.        — Ну, технически, они тут на особых правах, — философски заметила я. — Я на днях копалась на внутреннем портале Сэйсё. Знаешь, какую долю бюджета они генерируют академии?        — Мне плевать, даже если они печатают эти деньги, — отрезала Лю.        — Твои новые серверные стойки на кафедре и те дорогущие осциллографы, которые нам обещали привезти к концу месяца, куплены с их спонсорских контрактов, трансляций и продажи мерча, — спокойно продолжила я, отламывая палочками еще кусок тонкацу. — Так что эти ребята весьма полезные. Пусть ходят и шумят. Для нас они — ходячие инвестиции.       Дянь-Му пренебрежительно фыркнула, всем своим видом показывая, что финансовая польза — это, конечно, хорошо, но её личное пространство важнее.        — Если эта ходячая инвестиция еще раз толкнет мой диван, я напишу скрипт, который обнулит их рейтинг и удалит все сохранения на их консолях, — буркнула она, снова утыкаясь в телефон. — Ладно, забили. У тебя сколько круток накопилось? Завтра баннер обновляется, а мне для гаранта еще прыжков двадцать нужно.       Я потянуась за телефоном. Обсуждение шансов выпадения пиксельных персонажей было куда приятнее, чем тратить время на обсуждение местных спортсменов. Они жили в своем мире тренировок, матчей и популярности, мы — в своем уютном болоте. Мы не обращали внимание на них, они не замечали нас. И меня этот расклад устраивал более чем полностью. Лишь бы наши орбиты и дальше не пересекались.       Остаток недели пролетел в привычном, смазанном ритме. Учеба с Дянь-Му, лекции, перекуры с русскоязычными ребятами за «Ульем», отчаянные попытки натянуть сову на глобус в эссе по Искусству и вечерние разговоры с Кармен.       Но чем ближе подступал конец апреля, тем сильнее менялась атмосфера в Сэйсё. Воздух словно разрядился. Непрерывный, давящий гул кампуса начал стихать, сменяясь суетой совершенно иного толка — чемоданной.       Надвигалась Золотая Неделя. Череда национальных японских праздников, которая давала студентам законный, железобетонный повод сбежать из этого академического котла на целых семь дней.       «Улей» опустел одним из первых. Технарям только дай повод свалить от мониторов в свои темные сырые норы.       В пятницу после пар Дянь-Му забросила свой тяжеленный макбук в рюкзак с такой скоростью, будто корпус собирались заминировать.        — Улетаю на закрытый симпозиум по кибербезу в Сингапур, — бросила она, с лязгом застегивая молнию. — Там, по крайней мере, плотность биомассы на квадратный метр стремится к нулю. Ежедневки на моем акке не забывай делать. И все новые локи зачисти, я проверю. И про Геншин не забудь.       Поборов желание спросить о каком симпозиуме, она, блять, говорит, я лишь понимающе покивала.        — Хорошего полета. Желаю тебе отдохнуть.       Она только хмыкнула и исчезла в коридоре, оставив меня в непривычно тихой лаборатории.       В общежитии «Сакура» творилось примерно то же самое. Когда я вечером вернулась в комнату, Кармен пыталась утрамбовать в свой ярко-желтый чемодан количество вещей, достаточное для колонизации Марса.        — Эми! — воскликнула она, наваливаясь на непокорную крышку чемодана всем весом. — Ты уверена, что не хочешь поехать со мной? Моя тетя в Осаке будет только рада! Мы будем есть такояки до отвала, гулять по Дотонбори и смотреть на неоновые вывески!        — Кармен, спасибо, правда. Но мне нужно... — я замялась, подбирая правильное слово. — Перезагрузиться. Просто побыть в тишине.       Соседка сочувственно вздохнула, наконец застегнув молнию, и порывисто меня обняла. От нее пахло сладкими духами и фруктовым шампунем.        — Ладно, интроверт ты наш. Отдыхай и отсыпайся. Но если станет скучно — звони в любое время дня и ночи!       К утру субботы Сэйсё вымер.       Я стояла у окна своей комнаты на третьем этаже, обеими руками держа кружку с горячим кофе. Атриум, обычно кишащий людьми, был абсолютно пуст. Не гудели белые шаттлы, не носились студенты с тубусами и кофе, не хлопали стеклянные двери корпусов. Большинство разъехалось по домам или в путешествия. Наверное, только футболисты и прочие спортсмены остались на кампусе — у них тренировочный режим вряд ли прерывался на праздники. Но их спортивные блоки находились достаточно далеко, чтобы не нарушать мою идиллию.       Я сделала глоток, чувствуя, как напряжение, копившееся в плечах все эти две недели, медленно, по капле отпускает.       Семь дней абсолютной, звенящей тишины. Никаких дедлайнов. Никакого Сато с его пулеметным кодом. Никаких переполненных столовых и психопатов с задней парты. Огромный, высокотехнологичный кампус принадлежал только мне.       Я поставила пустую кружку на подоконник и потянулась так, что хрустнула спина.       Впереди была целая свободная неделя, и я понятия не имела, с чего её начать.       Пожалуй, завтра, когда я высплюсь до одури, стоит наконец-то дойти до того старого, заросшего Святилища в парке, которое я приметила пока ходила туда сюда. Отличный план для человека, у которого в этом мире больше никого нет.       Я уже почти физически ощущала, как завтрашнее утро начнется не с будильника, а с мягкого солнечного света, ленивого завтрака и долгой, бесцельной прогулки. Мой разум уже начал расслабляться, предвкушая эту звенящую свободу, когда прямо перед моими глазами воздух вдруг подернулся знакомой, тошнотворной фиолетовой рябью.       Иллюзия контроля над собственной жизнью разбилась вдребезги с тихим электронным писком. Полупрозрачная панель Системы развернулась в пространстве спальни, отбрасывая на стены холодный неоновый свет. Я медленно опустилась на кровать, чувствуя, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия.       Текст на экране формировался буква за буквой, словно кто-то невидимый с издевкой набирал его на клавиатуре.

[ВЫБОР СУДЬБЫ АКТИВИРОВАН]

[Пользователь E временно недоступен. Управление передано Наблюдателю.]

[Пожалуйста, выберите жанр музыки. Этот выбор определит пункты от которых зависит ваш последующий путь после прохождения пролога.]

      Музыка? Серьезно? Они собираются контролировать даже то, что будет играть у меня в наушниках, пока я смотрю в потолок? Впрочем, учитывая, что в прошлый раз эта рулетка закинула меня в класс к психопату Шидо, выбор плейлиста казался почти безобидным. Почти. Под текстом развернулось пять светящихся блоков. Я читала их, чувствуя, как каждый из вариантов обещает совершенно разный сценарий моего одиночества.

      [Агрессивный фонк и тяжелый рок. Рев перегруженных гитар и вибрирующий в груди бас. Мир, где накопленная ярость наконец срывается с цепи, превращая покорность в пепел. Путь для тех, кто устал быть пешкой, готов разрушить навязанные преграды и выгрызать право на собственное «я» первобытной, эгоистичной злостью.]

      [Эмбиент и шум дождя. Ледяные капли на стекле и тягучая, бесконечная меланхолия синтезаторов. Мир, в котором можно раствориться без остатка, скрывшись от чужих взглядов за непроницаемой стеной тумана. Путь для тех, кто ищет спасение на самом дне одиночества, готов заморозить свои чувства и наблюдать за чужой суетой из безопасной, отстраненной темноты.]

      [Лоу-фай и инструментальный джаз. Размеренный стук метронома и терпкий аромат остывающего кофе. Мир, где хаос эмоций добровольно сдается под диктатуру холодного разума, а каждая мысль аккуратно ложится на свою полку. Путь для тех, кто предпочитает препарировать реальность скальпелем логики, готов выжидать в тени.]

      [Поп-панк и динамичный бит. Электрический разряд по оголенным нервам и слепящий неон адреналина. Мир, где нет времени на жалость к себе, а кровь кипит от желания бросить вызов самой гравитации. Путь для тех, кто отказывается проигрывать, готов встречать неизвестность с дерзкой улыбкой и превращать собственные страхи в ракетное топливо.]

      [Абсолютная тишина шумоподавления. Искусственный вакуум и спасительная, тяжелая пустота. Мир, поставленный на бессрочную паузу, в котором стерты любые звуки, чужие требования и ожидания. Путь для тех, кто выбирает тотальную апатию, готов отключить собственные системы жизнеобеспечения ради покоя и позволить реальности катиться к черту без своего участия.]