Часть первая. Крисания

I

Крисания не помнила, когда в первый раз встретилась со своим Истинным. Порой ей казалось, что не было никакого первого раза. Истинный просто всегда был с ней. Каждую ночь. В каждом сне. «— Скажи своё имя ещё раз, — попросил Истинный, присев на поросший мхом валун. — Зачем? — пожала плечами Крисания, усаживаясь рядом. — Ты всё равно не запомнишь. — Запомню, — отчеканил Истинный. Он был таким упрямым! Просто ужас. Если вбивал себе что-нибудь в голову, переубедить его оказывалось практически невозможно. Крисанию эта его черта то умиляла, то бесила. Сейчас она грустно улыбнулась и повторила (в сотый или около того раз): — Крисания. — А я…». Крисания вздохнула и потянулась на кровати, прокручивая в голове сегодняшнюю встречу. Истинный так верил, что можно нарушить законы мироздания! Немыслимо. Даже опасно. Вот Крисания в свои шесть лет не сомневалась в том, что преступить их невозможно. Все знают: Истинные приходят друг к другу во снах, но не запоминают ни лиц, ни голосов, ни имён. Зато можно было вынести из этих встреч всё остальное — привычки Истинного или само содержание разговора. Крисания легонько стучала указательным пальцем по губам, наблюдая за тем, как солнечные лучи заполняли комнату, прогоняли последние ночные тени. Зелёный балдахин, расшитый золотыми нитями, приглушал свет, но не полностью. Скоро в комнату Крисании постучит гувернантка — начнётся новый день, полный установленных ритуалов, занятий, небольших, но важных обязанностей (вместе с матерью-княгиней перебрать вещи, собранные для бедных). Крисании нравилось помогать беднякам. Нравилось посещать храм Паладайна: вдыхать запах ладана, разлитый в его стенах; вместе с матерью обращаться к Небесному Отцу — просить о появлении в их семье ещё одного ребёнка; слушать молитвенные песнопения жрецов. Иногда Крисания представляла себя среди них — одетую во всё белое, коленопреклонённую, серьёзную. Это будущее согревало Крисанию куда больше того, о котором порой упоминал отец. «— Князь Ведгольский будет рад породниться с нами. Вроде бы на этот раз его жена всё-таки произведёт на свет мальчишку, так им сказал прорицатель, — сказал отец пару дней назад. Князь Ведгольский был его закадычным другом, они мечтали об объединении семей с тех пор, как заключили свои браки. Вот только княгиня Таринская за десять лет родила лишь одного ребёнка — Крисанию, а жена князя Ведгольского — шестерых девочек. Мать Крисании, услышав новость, слегка нахмурилась: — Но разве хорошо, чтобы жених был младше невесты почти на семь лет? Крисании придётся долго ждать, пока ему исполнится восемнадцать. К тому времени она уже будет считаться старой девой… Отец некрасиво скривился, его щёки налились алым — наверняка от выпитого вина. — Я женился на тебе, когда ты только-только отпраздновала шестнадцатилетие, и что же? Не вижу выводка наследников, Мадлен. Мама побледнела. Крисания вскочила со своего места, чтобы обнять её, но отец тут же вонзился в неё взглядом: — Сделаешь хоть шаг и лишишься привилегии есть за взрослым столом. Крисания опустила голову и села на своё место. Она знала: надо быть хорошей дочерью. Но почему порой получалось так, что если пытаться быть хорошей для мамы, то не угодишь отцу? И наоборот…» Крисания соскользнула с кровати, опустилась на колени и стала молиться Небесному Отцу за появление мальчика в их семье. Тогда папа будет доволен мамой. Тогда всё станет хорошо. И возможно… возможно, ей не придётся выходить замуж за того младенца. «А если попросить Паладайна, чтобы у княгини Ведгольской снова родилась дочь?» Мысль была хулиганской, неправильной. И почему-то вернула Крисанию к размышлениям о её Истинном. «Ага… "почему-то"! Это же он такой… ну, такой!» Крисания усердно занималась с гувернанткой, но слов для описания своего Истинного у неё всё равно не хватало. Он был, судя по всему, её ровесником или на несколько лет старше. Умный, любящий пошутить (порой весьма жестоко), внимательный к деталям… Истинный часто болел (не сознавался, но Крисания догадывалась) и сердился на своего брата-близнеца, имени которого Крисания тоже не способна была запомнить. А ещё… ещё он был беден. Жил в какой-то деревне и толком не имел книг, хотя читать любил — его мама научила. Каждый раз, когда Крисания представляла его — такого далёкого и близкого одновременно, — терпящего лишения, её желание помогать бедным людям крепло. Ах, если бы она могла сделать что-то для него! Поделиться едой, игрушками, книгами… Ведь у неё столько всего, а он говорит пугающие вещи и сам того не сознаёт: «Я уж думал, не усну — не увижу тебя. На ужин была только кружка молока, живот урчал сильно». «Да я сегодня в десятый раз перечитывал ту книгу, о которой тебе говорил — "Смекалистый бродяжка"… почему перечитывал? Ну… а что ещё читать? Дома есть только она да книга маминых рецептов». «А я маме помогал — она из старой рубашки отца пыталась сделать что-то для нас с братом. Сомневаюсь, что получится». Стоило Крисании вспомнить его слова, как к горлу подкатывал ком и в уголках глаз начинало щипать. Но она знала уже: Истинный жалости не переносит. А ещё терпеть не может «богатеньких». Поэтому Крисания упорно не сознавалась ему в том, что она княжна. Сначала стремление показать всё так, будто она ему ровня, было неосознанным, интуитивным, но в последние месяцы Крисания стала специально избегать любых деталей, которые открыли бы Истинному правду. После мамы и старой няни, недавно уволенной, Истинный был для Крисании самым близким человеком. Она очень боялась его отпугнуть. В дверь постучали, раздался резкий голос гувернантки. Крисания, ушедшая в свои мысли, встрепенулась, выкрикнула поспешно, не вставая с колен: — Мадам, не тревожьте меня пока. Я сейчас закончу молитву и выйду. «Я же достойно ответила?» Но вот то, что она, обратившись к Паладайну, отвлеклась на мысли об Истинном, было, конечно, совсем недостойно. Крисания покачала головой и пообещала себе не есть сегодня то вкусное ореховое печенье — в наказание. «Прости меня, Небесный Отец. Я просто… сильно переживаю за Истинного. Он скрывает, но явно снова болеет. Я помню, что он кашлял… Будь добр к нему, пожалуйста. Дай ему здоровья и денег — его семье. А я буду хорошо тебе служить и не стану спорить с гувернанткой, хотя она мне совсем не нравится». Крисания очень надеялась, что Паладайн её услышал.

***

Видимо, у Небесного Отца были свои планы на её Истинного… очень грустные планы. — Мамы не стало третьего числа, — сказал Истинный глухо, едва разлепляя губы, очертания которых Крисания так хотела бы запомнить. — Я не спал пару дней… Сейчас не знаю… «Наверное, просто свалился с ног от усталости», — подумала Крисания, которую охватило глубокое, безбрежное горе. Потерять маму! Что может быть хуже этого? Сама Крисания была готова на всё — даже выйти замуж за того младенца, — лишь бы её мама не страдала. И она знала, что Истинный очень любил свою маму. Сейчас он стоял в отдалении от Крисании, сгорбленный, поникший и носком ботинка ковырял рыхлую землю. Крисания не знала, кто из них влияет на создание пейзажа для сна — да и редко их запоминала. Сейчас она и Истинный, кажется, были в осеннем саду — вязкую, комковатую землю густо засыпали золотые и бордовые листья. Истинный точно пытался ногой вырыть тоннель, который приведёт его к маме. «Или хотя бы поможет спрятаться». Грусть, желание быть рядом, разделить его непосильную ношу охватили Крисанию. Она быстро подошла к Истинному, взяла его за руку, хотя раньше не позволяла себе такого. Касание ощущалось абсолютно настоящим, точно они встретились не во сне, а в реальности. Вот только запомнить, какой именно была ладонь её Истинного, Крисания не могла. Сейчас, в это мгновение, она наверняка знала ответ, но тут же забывала, теряла сложившуюся в голове картинку. Истинный попытался отдёрнуть руку, пробормотал: — Ты чего, не надо… Но Крисания, движимая странной уверенностью, пришедшей из самых глубин её маленького сердечка, не отступила. Он был её Истинным. Она знала его всю жизнь. Она… дорожила им. Боялась за него. Сжала его руку крепче, сказала: — Ну ты что… мы же во сне. Он напрягся, точно обдумывал её слова всем телом, и затем… кивнул. Переплёл свои пальцы с пальцами Крисании. И они стояли так долго, очень долго. Крисания не хотела нарушать тишину, чувствовала, что лучше ничего не говорить. Она пыталась представить себя на месте Истинного: «Если бы… если бы… что-то такое страшное случилось со мной… но не случится ведь? Я бы, наверное, не хотела всяких глупых обсуждений». И спустя вечность Истинный сказал сам: — Я видел… это Такхизис забрала её душу. Крисании стало страшно — она окаменела, не понимая, как с мамой Истинного могло случиться что-то столь ужасное. — Ты… уверен? — пробормотала она, вспоминая все те жуткие истории о Такхизис, которые когда-либо слышала. Богиня Тьмы была беспощадна и жестока, она обманом завлекала людей в свои сети, обещала исполнить их желания, а взамен забирала души. Царство Паладайна оказывалось закрыто для этих несчастных. «И мама Истинного среди них!» Крисании вдруг стало так холодно. Она раньше и не подозревала, что можно замёрзнуть во сне, пусть и разделённом с Истинным. Крисанию трясло, ладони и ступни стали ледяными… — Испугалась? — с беспокойством спросил Истинный, заметив, как она дрожит. — Да, точно… ты же помладше меня. Но не бойся. Я ведь тут. Впервые за их сегодняшнюю встречу в его голосе послышалось что-то, кроме глухой тоски, бесконечной боли. И Крисания сама не поняла, как так вышло, что они обнялись — крепко, тепло. И это ощущалось очень правильно, спокойно. И вовсе не смущающе, хотя Крисания в своей жизни обнималась так лишь с мамой и няней. Но просто… «Он мой Истинный. Мой друг». Объятие согревало, развеивало страхи, окончательно отрезало их от остального мира. И, может, поэтому её Истинный наконец дал прорваться своему горю — он всхлипнул резко, отчаянно. Ещё сильнее обнял Крисанию, вжался лицом в её худенькое плечико. Крисания легонько погладила его по голове, и он прошелестел, точно был одним из тех хрупких осенних листов, что лежали у них под ногами: — Я… я… — Тшшш, — отозвалась Крисания. Истинный плакал, Крисания молчала, изредка поглаживая его по голове и плечам — насколько могла дотянуться. В этот момент ей так сильно хотелось рассказать ему всю правду о себе: пусть найдёт её, как в тех сказках об Истинных, которые порой читала ей няня. «Если бы он отыскал меня, то мог бы жить вместе с нами, и мы бы стали как брат и сестра». Но Крисания и без того была слишком отважной сегодня. Она не решилась открыть ему истину, предложить стать её братом. …очнулась. Тут же почувствовала, что плечо ночной рубашки, в которой она спала, промокло от его слёз. И сама разрыдалась, снова осознав его страшные слова. «Как он будет без мамы?»

***

Мама Крисании заметила, что с ней что-то неладно. Спросила вечером, когда они возвращались домой из приюта для бедных (князь Таринский по настоянию жены поддерживал приют подношениями, княгиня время от времени проверяла, как там идут дела): — Крисания, ты весь день ведёшь себя странно. Такая задумчивая, печальная… Что-то случилось? Она обычно всем делилась с мамой, но тут почему-то захотелось промолчать. Крисания сказала полуправду: — Со мной всё в порядке. Княгиня, сидевшая напротив Крисании, чуть склонилась к ней, посмотрела дочери в глаза — такие же серо-голубые, как у неё самой: — Я же вижу: ты что-то скрываешь. Мама сказала это с нажимом, явно призывая немедленно покаяться. Крисании стало неловко — она ведь ничего плохого не делала! И тут такой тон… И всё же Крисания призналась: — Я… продолжаю делить сны со своим Истинным… как уже рассказывала. И… у него случилось горе, — вдруг вспомнив о своей идее насчёт усыновления Истинного её родителями, она добавила с большим энтузиазмом. — Он потерял маму. И я вот подумала… подумала… отец ведь хочет сына… и что если мы попробуем найти моего Истинного, и вы усыновите его? Мамины светлые брови — волосы цвета воронова крыла Крисания получила от отца, мама её была золотокудрой, точно фея из старинной легенды — вдруг поползли вверх. — Ты… предлагаешь взять в дом твоего Истинного? Но ты… кажется, говорила, что он простой деревенский мальчишка. Крисании не понравились мамины слова, пусть они и были правдивы. «Зачем я ей вообще рассказала?!» — Он хороший. Княгиня вздохнула, взяла ладошку Крисании в свою руку, унизанную золотыми кольцами. — Доченька, связь Истинных невозможно разорвать. Это дар Небесного Отца. И, конечно, ты будешь продолжать видеться со своим Истинным во снах — помешать этому нельзя… Но ты не должна забывать, что твой Истинный тебе не ровня. Я с удовольствием помогла бы ему деньгами, дала бы еду или одежду, но искать его опасно… И уж тем более брать в дом! Она поморщилась и впервые показалась Крисании некрасивой. «Она так говорит… точно он… какое-то грязное животное». Уловив настроение Крисании, мама успокаивающе погладила её по руке: — Ты ещё слишком маленькая, милая моя, и не понимаешь, о чём просишь. Поселить тебя в доме с Истинным… — княгиня резко покачала головой, затем вдруг сказала. — Прав твой отец: надо скорее найти тебе достойного жениха. Только не младенца, а того, с кем ты уже сейчас сможешь проводить много времени. Тебе нужен друг… твоего круга. Крисания ничего не ответила маме. Она уже знала: у той не было Истинного — наверное, их души разминулись в круговороте перерождений. Но только сейчас, в этой трясущейся карете, пропахшей розовым маслом, которым мама всегда так щедро натирала руки, Крисания вдруг осознала: «Мама меня не понимает. Никогда не поймёт. Она… она правда думает, что Истинного может заменить какой-то… подобранный… друг?» Крисании не хотелось даже мысленно произносить слово «жених». Почему взрослые так помешаны на браке? Как они выносят эти слюнявые поцелуи? Крисания видела однажды, как конюх лобызал горничную, она испугалась, что тот съест несчастную девушку живьём… И даже если не думать обо всей этой мерзости, то… мама действительно считала, что какой-то мальчик будет так же близок Крисании, как её Истинный? Тот, кто так часто веселил её своими шутками (порой, правда, несколько злобными)? Тот, кто выслушивал её жалобы на гувернантку (хотя Крисания, чтобы не выдать себя, называла её просто «тётей», будто бы приехавшей к ним после смерти мужа и портившей «племяннице» жизнь)? Её Истинный… такой умный, особенный. Доверивший Крисании свою боль. У маленькой княжны Таринской, конечно, были знакомые дети её круга — дочери и сыновья отцовских друзей. Они встречались время от времени, играли в допустимые, по мнению взрослых, игры (то есть очень размеренные и скучные), разговаривали о пустяках… Они не шли ни в какое сравнение с Истинным Крисании. И то, что мама не понимала этого, ранило, обижало. «А она ведь такая добрая с бедными! Но моего Истинного не хочет пригласить к нам, именно потому что он из деревни…» Мама говорила что-то ещё. Крисания не слушала. Она уже решила для себя: больше мать ничего не услышит про её Истинного. Не заслужила.

***

Крисания сдержала данное себе слово — молчала об Истинном, а если мама задавала вопросы, отвечала уклончиво: «Плохо помню, виделись ли мы во сне», «Может, видела его да уже забыла». Конечно, это была ложь, и Крисания, соврав маме, затем обязательно в молитве Паладайну просила прощения, каялась в своих маленьких грехах. Крисания говорила себе: «Небесный Отец должен меня понять. Это он создал Истинных, связал мою душу с душой того мальчика. А мама сама говорила раньше, что замысел Бога важнее мнений отдельных людей. Я поступаю, как угодно Паладайну». Неизвестно, верила ли Крисании мама, и кажется, одно время они с отцом действительно искали ей жениха (у князя Ведгольского родилась седьмая дочь, жена умерла в родах), но потом… потом случилось то, чего княгиня и князь так долго ждали: Мадлен Таринская оказалась в тягости… и разрешилась сыном — здоровым, красивым мальчиком. Пока мама носила дитя, Крисания очень переживала за неё, обиды ушли, хотя свои ночные беседы с Истинным девочка по-прежнему хранила в секрете. Истинному приходилось тяжело… Крисания так и не поняла, куда исчез его отец. Истинный всегда говорил о нём мало и неохотно. Возможно, его отец умер раньше матери или — уже после неё. В любом случае Истинный и его брат остались совсем одни. «Устал. Собирали сегодня мох. Один купец обещал неплохо заплатить». «Да неважно… ну, нет… не скрываю… просто… полы мыл в таверне. Там не хотели сначала работу давать, потом…» «Нет, не скажу, что сегодня было… Можешь… обнять меня?» Обнимались они теперь часто — по-детски, невинно, вжавшись друг в друга крепко-крепко. Крисания сказала однажды, когда мама была уже на девятом месяце, и к смутной тревоге за её жизнь добавилось что-то ещё, пока неосознаваемое девочкой, но уже очевидное: — Жаль, что нельзя всегда так обниматься. Истинный, державший её в своих объятиях, ответил мягко: — Всегда жить во сне? Это странно. — Но тебе ведь хорошо тут? Он помолчал, затем признался ей в макушку: — Очень. Крисания сглотнула: — Знаешь… раньше мама заходила ко мне перед сном. Разговаривала со мной о Паладайне или рассказывала сказку… Порой пела. Но теперь… она уже давно этого не делает. — Ей, наверное, тяжело, — терпеливо сказал Истинный, продолжая обнимать Крисанию. Они сидели на берегу ручья, и Крисании казалось — вот сейчас, сейчас ей удастся увидеть отражение Истинного в переливах воды. Напрасная надежда. Глупое любопытство. Крисания ответила: — Да, я понимаю. Она… такая круглая, знаешь, — Крисания смущённо хихикнула. Она не знала, почему мама вдруг стала вынашивать ребёнка, но шепотки слуг, неясные намёки тревожили её любопытство, и она смутно понимала, что тут есть что-то взрослое... возможно, связанное со слюнявыми поцелуями. — Но… — продолжила Крисания. — Она… она всё время говорит только о моём брате. А он ведь ещё даже не родился! И гув… тётя говорит, что может быть вовсе не брат… до родов-то никто не знает… Ну… Крисания запуталась. Истинный вдруг погладил её по голове: — Уверен, твоя мама по-прежнему любит тебя. Она просто… взволнованна. Ты же сама говорила, что она долго хотела ещё ребёнка. Крисания кивнула. Он был прав… и всё же не совсем понимал ситуацию. Истинный сказал как-то с горькой усмешкой: «Ну хватит скрывать, я понял уже, что ты из зажиточной семьи. Купеческая дочь? Не ровня мне, конечно». Крисания не стала разубеждать его тогда. Кажется, уже её возможная принадлежность к купеческой семье задела его. Но теперь… теперь она не могла ему сказать, что для князя получить сына очень-очень важно. Важнее, чем для любого крестьянина или купца. Её родители не просто хотели ещё ребёнка. Они хотели сына. Истинный сказал, прерывая молчание: — Я хочу рассказать тебе кое-что. — Что? — сразу же поинтересовалась Крисания. Разомкнув объятия, они сели близко-близко друг к другу, и Истинный, ощущая её явное участие, ответил наконец: — Знаешь… я в последнее время стал… колдовать. — О… — выдохнула поражённая Крисания. Магия была для неё чем-то далёким, недосягаемым, даже пугающим. В их доме, как и вообще в аристократических семьях, чародеев считали людьми второго сорта. В храме терпимо относились лишь к белым магам — всё-таки их благословил Паладайн. Однако даже про белых чародеев жрецы говорили, что те могли бы заниматься чем-то более достойным. А как-то раз одна из жриц сказала другой при Крисании: «Ну чего ты восхищаешься этими фокусами? Магия — это соблазн. Тот, кто открыл для себя белое искусство, может вскоре заинтересоваться и чёрным. Никогда не доверяй магу». Слова жрицы звучали зловеще, однако в голосе Истинного было столько скрытого восторга, такое искреннее волнение, что Крисания не могла резко осадить его. Она спросила: — И… как это вышло? Как ты понял, что умеешь? Истинный помолчал некоторое время, точно обдумывал, стоит ли отвечать на вопрос. Наконец он сказал: — Была одна… неприятная ситуация. Ну знаешь… некоторые мои… товарищи, — это слово прозвучало неожиданно ядовито. — Не очень-то дружелюбны. Магия защитила меня. По его тону Крисания поняла, что на более подробное объяснение рассчитывать не приходится. Но из прошлых оговорок Истинного, из его внезапных умолчаний она легко сложила картину: наверняка деревенские мальчишки стали издеваться над ним, а брата-силача не оказалось рядом. Видимо, Истинный выставил перед собой магический щит, как один из тех чародеев в книжках, которые ей когда-то читала няня. Или, может, Истинный сотворил вокруг себя огненный круг… такую иллюстрацию Крисания тоже однажды видела. А потом няню заменила гувернантка, и все «сомнительные книжки» у Крисании забрали. Не осознавая этого, девочка тоскливо вздохнула. Истинный неверно истолковав её реакцию, сказал поспешно: — Со мной всё хорошо… они ничего не успели сделать. — Я рада, — тут же откликнулась Крисания, сжала его руку. Затем вспомнив предостерегающие слова жриц, спросила. — А эти… другие мальчики… им было не слишком больно? Кажется, Истинному не понравился её вопрос. Он спросил колко: — Так волнуешься за них? Впрочем, он тут же смягчился — Крисания не поняла почему. Он добавил: — Я никому не причинил зла. Слова его звучали искренне, и Крисания в таком же тоне ответила: — Это очень хорошо. Твой дар — от Паладайна. Истинный на это ничего не сказал. Когда Крисания упоминала Бога, он всегда замолкал. Кажется, он не мог простить Небесному Отцу того, что тот не уберёг его маму. Крисания как-то пыталась объяснить, что Паладайн не может следить за каждым человеком на свете, но тогда они с Истинным поссорились… а Крисания ненавидела ссориться с ним. Истинный давал ей тепло, ощущение, что кому-то в этом мире нужна именно она. Крисания не могла бы сформулировать подобное, но она чувствовала так, жила их связью. И судя по тому, что Истинный не стал словесно нападать на Паладайна, он испытывал то же самое.

***

Брата Крисании назвали Георгом в честь отца. Георг-младший много плакал, хорошо ел и всё время находился у кого-нибудь на руках — в основном у княгини Таринской, светившейся счастьем. Князь, довольный появлением наследника, часто находился рядом с ней. Вдвоём они умилялись младенцу, выискивали в нём черты рода Таринских и пытались предугадать его будущее. Конечно, когда наступало время «женских хлопот» — накормить, подмыть, убаюкать, — князь спешно выходил из детской, немного сморщившись. Крисании, которая постоянно наблюдала эти сцены, казалось, что отец втайне надеялся получить сына хотя бы в возрасте лет пяти-шести. А, может, то были лишь её фантазии. В конце концов, у самой Крисании днём осталось не так уж много дел. Занятия с гувернанткой, бдения в детской вместе с мамой. Княгиня Таринская замечала дочь, лишь когда та находилась рядом с маленьким Георгом. Даже в храм Крисанию теперь возила гувернантка. Крисания улыбалась маме, убеждала себя в том, что очень любит брата — он ведь такой милый и славный, как его можно не любить, — и плакала вечером перед сном. Во снах старалась не рыдать, но Истинный и без того всё понимал. — Ты не пробовала поговорить с мамой? — спросил он в один из дней. Их разговор протекал у фонтана — Крисания и Истинный кидали в воду камешки, изредка поглядывая друг на друга так, точно и правда могли что-то запомнить. — Я только расстрою её, — тихо сказала Крисания. Истинный нахмурился: — Ну… она ведь любит тебя. И прошло уже больше полугода с рождения мальчика. Попробуй. Крисания пожала плечами, заранее зная, что не решится омрачить мамино счастье. Попросила Истинного: — Расскажи лучше, как твои дела? Тренировался сегодня? Истинный пытался самостоятельно развивать свой магический дар, но выходило плохо, ведь у него даже книг не было. Он нашёл какие-то загадочные трактаты у своей матери в спальне, но понял их лишь отчасти. Однажды спалил себе брови в попытке овладеть сложным заклинанием, шутил тогда: «Хорошо, что ты меня не видишь». Крисания качала головой: «Мне неважно — есть у тебя брови или нет. Но… ты должен быть осторожнее! Найти учителя!». Но все учителя требовали денег — Истинный не сказал об этом напрямую, однако Крисания поняла. И почувствовала смущение. В её мире всё было гораздо проще. «Но если бы я открыла ему всё, если бы попросила у родителей денег для него… Нет. Он бы сильно обиделся. Он бы отказался со мной разговаривать. А если… если я его потеряю…» Она рассуждала так вновь и вновь. И периодически интересовалась успехами Истинного в овладении магией. Сейчас он сказал, помедлив: — Я… Замолчал, оборвав самого себя. Отвернулся. Крисания, испугавшись за Истинного, положила руку ему на плечо: — Ну что такое? Опять покалечился? Он дёрнул плечом: — Нет. Тебе… тебе лучше не знать, что было сегодня. — Расскажи, — настаивала Крисания, которой стало очень страшно за него. Что такое с ним случилось? Кто его обидел? Она знала, что Истинный, освоив вызывание огня на кончиках пальцев и изучив пару обычных фокусов, стал порой зарабатывать деньги, давая небольшие выступления. Истинный по-разному рассказывал об этих представлениях: иногда, когда люди улыбались ему, аплодировали и были щедры, он очень радовался, гордился собой. Но если публика оказывалась неблагодарной, если над ним подшучивали (о чём он не говорил напрямую, однако догадаться было легко), Истинный отпускал комментарии о людях… очень злые. Теперь он долго молчал. Наконец произнёс: — У нас… в последние недели дела шли не очень, — Истинный сглотнул. — Мы… пришли в большой город… надеялись найти работу, но там сейчас полно таких же… как мы. И тогда я попытался зарабатывать представлениями… было неплохо пару раз. Однако людям, видимо, приелось… не получалось собирать публику… Его голос становился всё тише и тише, слова будто теряли силу, распадались на звуки раньше, чем Крисания успевала впитать их в себя. Она пододвинулась поближе к нему, чтобы ничего не пропустить. Однако он отказывался поворачиваться к ней лицом. Пришлось стоять за спиной. — Хлеб закончился… И я… я… Дальше Крисания едва уловила отдельные слова: «магия», «чужой», «монеты», «немного», «зажиточный». Она не сразу осознала, в чём он признался. Её так ужаснуло то, что у него мог закончиться хлеб. Она едва не сказала глупое: «Кухарка может испечь ещё». Зажала себе рот ладонью, осознав, что именно едва не ляпнула. «Глупая! Какая я глупая и слепая! Слышала ведь столько его рассказов… помогала бедным с мамой! И всё же…» — Тебе… противно… что я… вор? — выдохнул Истинный, всё ещё не поворачиваясь к ней лицом. Крисания не могла этого вынести. Она видела: он корит себя. Страдает. Крисания обвила его руками со спины, прижалась поближе: — Вовсе не противно. Только… жаль, что я не могу помочь. Он замер, напрягся: — Я никогда не взял бы у тебя денег. — Я знаю. Сердце Крисании болело за него — она понимала, конечно, что воровать грешно, что Истинному и его брату стоило бы зайти в один из храмов Паладайна и попросить помощи, но он и слышать об этом не хотел, лелеял свою глупую обиду на Бога. А что ещё она могла предложить? Крисания обнимала Истинного, думая о том, что не может его осуждать, что у него были причины так поступить. Крисания смутно чувствовала: возможно, сейчас она оказывает ему дурную услугу, потворствует… Так говорил голос — неясный, точно слитный голос мамы, гувернантки, жриц в храме, — но Крисании не хотелось его слушать. Истинный дорожил её пониманием. И это было главным.

II

Шли годы. Крисания жила снами. Конечно, в реальности она училась всему, что положено знать девушке из знатного рода, посещала храм и с радостью помогала бедным, много молилась, проводила время с семьёй, хотя и чувствовала постоянно, что родителям для счастья достаточно маленького Георга. Мама ещё пыталась время от времени поговорить с Крисанией, вернуться к каким-то общим делам, но стоило сыну позвать её, как всё откладывалось, прерывалось, забывалось… «— Мама, а как же мои вышивки? Я хотела показать. — Потом посмотрю, Крисания. Ты же слышишь, Георг плачет!» «— Мы ведь поедем в храм завтра? — Нет, Крисания. Георг приболел. Мне нужно остаться с ним. Тебя отвезут». «— И тогда Истинный нашёл её… Сердитый окрик няни раздаётся из детской. Их разделяет пара комнат — звук глухой, можно было бы его и не услышать. Однако мама мгновенно вскакивает, кидает Крисании: — Потом дослушаю. Но вообще… оставь ты это сомнительное чтение. Истории об Истинных следовало бы запретить… Да, я скажу, чтобы книгу у тебя забрали! Крисания пытается возражать, бежит за мамой, которая стремится к детской, совершенно не аристократично приподняв юбки. Она похожа на курицу-наседку, а вовсе не на княгиню. — Не надо забирать! Я просто… просто хотела поделиться! — кричит Крисания, отчаянно жалея, что ответила на вопрос мамы о своём досуговом чтении. Мама отмахивается от неё и вбегает в детскую. Тут же слышится суровая отповедь няне, звук влажных поцелуев, недовольный голос брата — опять жалуется на своём птичьем языке. Крисания убегает прочь». Крисания думала порой: «А если бы я была мальчиком… мама бы всегда находила время выслушать меня?». Потом она вспоминала о тех временах, когда была единственным ребёнком в семье и чувствовала глубокое, безраздельное отчаяние. В голове бродили мысли, за которые Крисания жестоко ругала себя, просила прощения у Небесного Отца… «Нельзя быть такой злой. Он ведь маленький. Ему нужно больше внимания. Потом… когда он подрастёт…» Сил врать себе не находилось. Крисания не знала, что делала бы без своего Истинного. Лишь ему она могла рассказать о том, как глубоко задевало её безразличие матери. Истинный понимал. Утешал. Говорил: «А я думал — мне не повезло с братом». Истинный принимал Крисанию, даже когда она говорила что-то жестокое, когда вспоминала лучшие времена… «— Я не должна так говорить, — корила она себя потом. — Я… Истинный тут же понял, что она пытается скрыть. Он однажды учинил ей допрос: узнал, что она придумывает для себя наказания за дурные мысли и поступки. Ни о чём конкретном Крисания тогда не рассказала, но Истинного глубоко возмутило уже то, что она лишает себя чего-то. Вот и теперь он перебил её: — Только не наказывай себя. Не надо. Ты… не обязана всё понимать и прощать. — Небесный Отец велит так. — Легко ему быть всепрощающим — он же бог! Крисания тут же нахмурилась: — Не говори подобного. Это грешно». Истинный становился всё более несдержанным в своих суждениях о Паладайне и жрецах. Это царапало Крисанию. Впрочем, она пыталась оправдывать его в собственных глазах, думала: «Всё дело — в его учителе». Да… за это время у Истинного появился учитель. Сначала, услышав данную новость, Крисания обрадовалась, но по неловкому молчанию Истинного поняла: он сказал не всю правду. Добиться ответа оказалось нелегко. Пришлось трижды пообещать не осуждать и не волноваться… И она обещала — на свою беду! «— Он очень опытный маг. Мудрый. Сильный. Могущественный. Он… владеет тёмными искусствами. — Тёмными искусствами?.. Твой учитель — чёрный маг? Истинный, ощутив её страх, нежелание верить в это, тут же напомнил: — Ты обещала не осуждать! И правда ведь… обещала». Крисания тогда попыталась объяснить, что боится за душу Истинного, за саму их связь — ведь известно, что Истинность — подарок Небесного Отца, и тот, кто присягает Такхизис, теряет часть этого дара: оставаясь связанным со своей Истинной, он больше не встречается с ней во снах. Но её Истинный только отмахнулся: «Всё будет хорошо». И что оставалось Крисании? Она попыталась поверить ему… и постепенно успокоилась, ведь Истинный не рассказывал ни о чём страшном, да и встречались они по-прежнему — каждую ночь. В какой-то момент Крисания даже стала радоваться за него: Истинный явно делал успехи в обучении, получал удовольствие, всё глубже погружаясь в магическое искусство. Он больше не голодал, и у Крисании возникло смутное ощущение, что он становится всё выше и выше — хорошо растёт. Впрочем — возможно, то была лишь игра воображения. Истинный оставался для неё человеком без имени, без лица, даже без запоминающегося голоса… И вместе с тем он был всем. Просыпаясь, Крисания часто заносила их разговоры на бумагу, время от времени перечитывала написанное, прижимала листы к груди с тёплым чувством. Она думала: «А что, если когда-нибудь, мы сможем прочитать эти записи вместе?». И тут же краснела от стыда, ведь это, наверное, безумие — пытаться запомнить каждое слово ночных диалогов. Или всё-таки нет? «Увидимся ли мы когда-нибудь в реальности? Мне нужно сознаться ему, что я княжна… О, он так быстро сможет найти меня, если узнает, что я княжна, у которой есть лишь один младший брат! Я могла бы раскрыть ещё детали: сказать название города невозможно, но описать его — да… Он бы точно меня нашёл! Он такой умный! Но… он наверняка разозлится, что я так долго молчала об этом. А вдруг… вдруг он обидится и решит вовсе меня не искать? А если найдёт, то… что будет дальше?» Вопросов было слишком много. В свои тринадцать лет Крисания уже не верила в то, что она и Истинный могли бы жить как брат и сестра. Что-то было в его прикосновениях… не родственное… но вместе с тем ещё и не плотское. Крисания по-прежнему не знала подробностей того, откуда берутся дети. Но прочитала уже — в тайне от матери — достаточно историй об Истинных, чтобы понимать: при встрече они непременно целуются. И она не была уверена в том, что и правда хочет целоваться со своим Истинным. В то же время мысль о поцелуях с кем-либо другим и вовсе вызывала чувство гадливости. В то утро, когда Крисания проснулась от боли в животе, а простыни оказались испачканы, мать (предварительно велев служанкам привести в порядок и дочь, и постель), нежно погладила Крисанию по голове и сказала: — Надо нам с твоим отцом серьёзнее браться за поиски жениха для тебя. Боюсь, дочь, всё закончится тем, что ты уедешь от нас в другую страну — заберёт тебя какой-нибудь заморский принц… Крисания представила, как неизвестный мужчина в слишком большой короне перекидывает её через плечо и вплавь пересекает море. Голова Крисании в этой фантазии ушла под воду, соль начала щипать глаза… Крисания похолодела, нервно хихикнула и тут же зажала рот ладонью. Надо было вести себя прилично. Мама, правда, не рассердилась, лишь мягко улыбнулась: — Ну-ну, это будоражит. Понимаю. Сейчас я расскажу тебе ещё кое-что… Ты теперь девушка и должна знать — на всякий случай. Но не волнуйся, я не стану смущать твою невинность. От этих слов Крисании стало неуютно. Возникло ощущение, что на неё надвигается нечто тяжёлое и неумолимое. Она нервно сглотнула. …Княгиня и правда рассказала ей совсем немного. И всё-таки это заставило Крисанию — уже после ухода матери — исторгнуть изо рта какую-то дрянную кислую воду. «К тебе пришли лунные крови, Крисания. Теперь ты можешь выносить дитя. Конечно… для того, чтобы дитя в тебе появилось, нужен мужчина. Это… происходит по ночам. Ты лежишь, а мужчина — сверху. Нужно потерпеть. И потом, если на то будет воля божья, ты окажешься в тягости. Я говорю это сейчас, потому что понимаю, что иначе ты нахватаешься всякой пакости от служанок… или с подругами будешь сплетничать. Так всегда бывает. Но ты не слушай никого и помни: главное — это то, что ты сможешь зачать дитя, когда придёт время». Воспользовавшись возможностью не выходить из своих покоев, Крисания сидела на кровати и смотрела в стену. Она не хотела думать о том, что услышала, но вновь и вновь представляла, как на неё наваливается какой-то мужчина — непременно огромный, старый, — а потом… в ней оказывается дитя. Чего Крисания не понимала так это, в какой момент дитя выходит из мужчины и начинает развиваться в женщине? Причём здесь лунные крови? Или они нужны для питания дитя? Сейчас они выливаются, потому что Крисания не в тягости, а когда-то будут плескаться внутри? От таких мыслей Крисанию снова стошнило. Она вытирала рот тряпкой, а мысли в голове всё бежали по заданному матерью кругу. Вообще-то маленькие дети казались Крисании довольно милыми… но нельзя ли обойтись без того, чтобы на неё наваливался некий мужчина? И что именно придётся терпеть? Почему по маминому лицу прошла дрожь отвращения, когда она это сказала? Крисания забылась мрачным, лихорадочным сном только к полуночи. Живот сводило от новой, неведомой раннее боли. И даже молиться не хотелось, ведь это всё — лунные крови, навалившийся мужчина, необходимость терпеть — было замыслом божьим. Паладайн ещё никогда не казался Крисании таким жестоким. Войдя в сон, Крисания сразу увидела большое озеро и заметила смутный, незапоминаемый силуэт Истинного. Он сидел на корточках и смотрел на недвижимую водную гладь. Крисания вдруг запоздало поняла, что он тоже мужчина и значит… «Если мы встретимся, то он захочет не просто поцеловать меня, а ещё и навалиться сверху, и…». Она не смогла додумать эту мысль. Зажала рот ладонью, ощущая сильнейшее отвращение. Фантазия о возможном поцелуе с Истинным жила в Крисании уже некоторое время — пугала и манила одновременно, вызывала сомнения и любопытство. Но вот это… то, о чём говорила мать… нет, такого Крисания точно не могла себе пожелать. Она невольно сделала шаг назад. Истинный заметил её неловкое движение. Поспешно встал и быстро направился к ней. Спросил, приблизившись: — Что случилось? — Ничего, — пробормотала Крисания очевидную ложь. Сердце билось в груди особенно сильно, а живот болел даже во сне. — Тебе больно? — тут же отреагировал он. Поднёс ладонь к её руке, накрывавшей живот. Объяснил: — Я не уверен, что сработает… это же сон. Крисания кивнула — его попытка помочь была приятна. Она, по правде говоря, любила, когда Истинный колдовал — во сне он мог не так уж много (по его словам), но ей нравилось следить за тем, как по его воле перед ней вспыхивает огонь или как вода из озера поднимается и складывается в слово «Милая». Он так называл её порой — это грело сердце. Боль стихла лишь немного. Истинный закашлялся — как часто с ним бывало после использования магии, — они оба присели на траву у озера, и Крисания погладила Истинного по спине: — Ну что ты… не бережёшь себя. Истинный хмыкнул, отмахнулся. Потом спросил: — Так, что с тобой произошло? Я чувствую… дело не только в боли. Крисания не знала, понял ли он, что за боль её мучает. Решила не объяснять. Но вот его вопрос… Она вздохнула. Вдруг Истинный знал что-то, что могло её успокоить? Он был постарше и повидал больше, чем она… Что если мама забыла о чём-то важном? «По крайней мере, он может знать, где мужчины хранят детей, прежде чем вложить их в женщину. И… всегда ли это больно». Крисания потёрла переносицу и наконец сказала: — Скажи… ты знаешь что-нибудь о… — она пожевала губу в нерешительности, но всё же продолжила. — О том… что происходит ночью между… мужем и женой? Истинный издал какой-то неопределённый звук. Потом с явным смущением пробормотал: — Ты… может, тебе обсудить это с матерью? Его предложение показалось Крисании ужасно жестоким, почти предательским. — Я уже говорила, — буркнула она, скрестив руки на груди. Он не понял, спросил напряжённым тоном: — И тогда зачем ты спрашиваешь? Крисании стало так обидно, и она даже не знала толком, что именно её задело. — Неважно, — бросила она. — Забудь. Тут он встрепенулся — резко взял её за руку: — Подожди. Не дуйся… Она… сказала что-то, что тебя напугало? То, что его догадка оказалась настолько верной, немного успокоило Крисанию. Всё же он её понимал. — Да. Странный сдавленный вздох. Затем вопрос: — И что же? Крисания вдруг ощутила неловкость: и зачем она вообще затеяла этот разговор? Но если не спросить у Истинного, то с кем ещё можно будет поговорить? Мать думала, будто у Крисании есть подруги — такие же аристократки, как она, — но её отношения с теми девочками оставались поверхностными. Сжав руку Истинного, Крисания сказала: — Мама говорит, что… по ночам мужчина оказывается сверху и что нужно… терпеть. А потом… получается ребёнок. То есть… ты не знаешь… нужно терпеть… значит, будет больно? Я… не хочу боли. Истинный вдруг притянул её к себе, посадил на свои колени — необычно, но тепло и как-то правильно. Он сказал, явно взвешивая каждое слово: — Я сам… не был ни с кем так. Но мой брат… в общем я слышал от него да и… просто слышал, честно говоря, — сдавленный смешок, смысл которого Крисания не уловила. — В общем это может быть не больно. Только мужчина должен позаботиться о женщине. В его словах было что-то тёплое, нежное, и вопрос сам сорвался с губ Крисании: — А ты позаботишься обо мне… когда-нибудь? Он застыл, сжал её крепко: — Ты… ты… хотела бы… в будущем? Ты… не боишься, что я… — Что? — тихо спросила она, поглаживая его по волосам. — Ну… не так красив, как ты, наверное, воображаешь. Столько горечи и волнения было в его словах. И Крисания внезапно поняла, что он давно переживает из-за этого. А она сама… она почему-то никогда не сомневалась в том, что Истинный, если им суждено встретиться, покажется ей красивым. Это же будет он. И она сказала честно, вдруг ощутив себя взрослой, переборов даже смущение из-за собственного смелого вопроса. Крисания интуитивно чувствовала, что хоть он и старше, но сейчас она — взрослее. Так уже бывало у них: ему явно нравилось чувствовать себя ведущим, обучать её, утешать, развлекать. Но время от времени он представал перед ней во всей своей уязвимости, и Крисания принимала его. Раз за разом. И тогда становилось ясно, что в их необычных, мистических отношениях нет главного и ведомого, что они равны. — Для меня ты в любом случае будешь красивым, — сказала Крисания искренне, проникновенно. И он уткнулся лбом ей в плечо, потом произнёс тихо: — Я рад, что ты не постеснялась спросить, милая. Ты… можешь спрашивать обо всём. И ещё… — Что? — Я буду ждать. Столько, сколько потребуется, — сглотнув, уточнил. — То есть… я имею в виду, что буду ждать, когда ты решишься раскрыть мне, как именно тебя найти… я стану сильнее к тому времени, постараюсь накопить денег, чтобы ты ни в чём не нуждалась… И когда мы встретимся, я тоже буду ждать — вот того. Я не стану настаивать… я хочу, чтобы ты тоже пожелала этого. Ты понимаешь? — Конечно. Крисания верила ему бесконечно. Крисания решила рассказать ему всё о себе в следующую встречу, ведь сейчас — она чувствовала это, — уже пришло время просыпаться. …Но следующей ночью они не встретились.

***

Две недели Крисания не видела снов. Это походило на ужасную, бесконечную пытку. Она засыпала пораньше, убеждая себя, что сегодня точно встретится с Истинным во сне. Но ошибалась. Снова и снова. Крисанию сжигал страх. «Почему он не появляется во снах? Что с ним случилось? Что если он… Во время какого-нибудь магического опыта, из-за опасного заклинания… Нет. Нет. Нет! Не может быть!» Страх и отчаяние терзали Крисанию. Она всё время думала о своём Истинном, лихорадочно перечитывала записи разговоров с ним, пыталась понять, почему он не появляется, но все предположения были абсолютно, нескончаемо ужасны. Крисания искусала губы в кровь, разодрала себе руки — и не заметила. На вопросы матери и гувернантки она отвечала невпопад. Молилась истово, но не чувствовала облегчения. «Что с ним? Где он? Он… ещё жив? Что если тьма поглотила его? Что…» Переживания из-за возможных поцелуев и чего-то большего забылись. Крисания рассыпалась от ужаса. Почти перестала есть, ничем не могла заниматься. Она часами сидела с братом в детской и делала вид, что её очень интересуют его незатейливые игры — это помогало избежать допросов матери, та всегда таяла, когда Крисания проводила время с Георгом. Крисания сливалась с пустотой. …Истинный появился рядом в одну из ночей. Заметив его силуэт, Крисания вскрикнула — от облегчения, от мгновенно затопившего душу счастья. Он был тут! Живой! Кажется, даже не раненый. Крисания шагнула вперёд. Истинный — тоже, но будто бы сделав над собой усилие. У Крисании возникло ощущение, точно он волочит за спиной что-то тяжёлое, неподъёмное. А ещё… ему будто не хотелось разговаривать с ней. Эта встреча была так не похожа на ту, в которую они разоткровенничались… У Крисании в горле пересохло. — Так, значит, две недели, — вдруг сказал Истинный, пытаясь звучать отстранённо. Но потом он, видимо, заметил выражение лица Крисании и сказал: — Прости. Я должен был предупредить… но я не знал точно, когда именно это случится. Тьма не пускала меня к тебе. Я… бродил в каком-то чёрном тумане, лишь изредка слышал твой голос. — О чём ты? — спросила Крисания, выделив для себя его неопределённое «это случится». Он явно не хотел вдаваться в подробности. И дело касалось чёрной магии… чего же ещё? — Ты не захочешь это услышать. — Я боялась, что ты умер, — призналась Крисания, положив руку ему на грудь. Он и правда стал выше неё… «Я смогу это запомнить и записать?» Её признание тронуло Истинного, он коснулся её руки, погладил пальцы. Повторил с нажимом: — Прости. Но он не говорил главного, и это пугало. Крисания молчала, давая ему время признаться. Мрачная догадка кружилась перед ней… Он сам не умер, но раз тьма не пускала его к ней, значит, он сделал нечто ужасное. Оскверняющее душу. Ответ был очевиден. Крисании не хотелось первой произносить это вслух. — Ты уже догадалась, — сказал Истинный, добавил тихо. — Да, ты права… я забрал жизнь. — На тебя напали? — спросила Крисания практически с надеждой. Если он только защищался, если он не хотел причинять вред, но сделал это в пылу сражения… — Нет. Крисания попыталась отдёрнуть руку — не со зла, не чтобы наказать его, просто… просто он стал убийцей. Он пугал её. «И это он совсем недавно утешал меня? Обещал найти, не торопить…» Боль разлилась по телу Крисании. Истинный, явно не понимая её чувств, крепко схватил её за запястье, не давая отстраниться: — Не пущу. Ты не можешь… — Могу! — она всё-таки выдернула руку. Прикусив изодранную губу, покачала головой. — Зачем ты… Это твой учитель приказал? Я ведь говорила… В голосе Истинного послышались презрительные нотки: — Ты не понимаешь! Он не приказывал… Он направляет меня — и только. Просто… есть чары другого уровня — более сильные, более тёмные, их можно постичь, лишь пролив кровь. — И ты убил человека ради… ради… Истинный повторил то, что уже говорил. Он рассуждал так уверенно — убеждал её, будто это было необходимо, будто другого выхода вовсе не имелось. У Крисании закружилась голова. Он врал. Путал её… а, может, и себя самого. Впервые она почувствовала, что не хочет разговаривать с ним. — Ты несёшь чушь, — наконец сказала она грубо, безжалостно. Кажется, она в жизни не произносила подобного. Если бы мама или гувернантка услышали от неё такое, то непременно бы отчитали за невоспитанность. К счастью, им обеим здесь не было места. Истинный огрызнулся: — Да ну?! Он стоял в нескольких шагах от неё, и кажется, скрестил руки на груди. Истинный продолжил неприятным, ядовитым тоном: — Ты купеческая дочка, выросшая в довольстве… ты понятия не имеешь о том, что значит чувствовать себя беспомощным, обездоленным, голодным… Ты… — он всплеснул руками. — Да как я смогу забрать тебя, не будучи способным защитить?! Я должен, должен стать сильнее ради нас обоих! Как ты не поймёшь?! Его слова были такими странными — Крисания и верила ему, и не верила. Голова раскалывалась, и решить что-то было неимоверно сложно. Ещё секунду назад она не сомневалась в своей правоте, а теперь… теперь её вдруг пронзило ужасом: «А если… если это моя вина? Паладайн связал наши души… наверняка Небесный Отец сделал это, чтобы я уберегла своего Истинного от зла. Но я не смогла. Не справилась. Я недостаточно возражала, когда он пошёл в ученики к чёрному магу… и совсем недавно я так ясно сказала, что хочу, чтобы он был со мной когда-нибудь… Неужели это всё я?!» Крисания всматривалась в свои ладони. Это ей показалось? Или кожа действительно покрыта кровью? Она не заметила, как упала на колени, как закрыла голову руками, пытаясь защититься от того, что стало казаться ей истиной. — Милая… милая, что с тобой?! — он оказался рядом, пытался заставить её посмотреть на себя. — Я виновата, — наконец пробормотала Крисания, с трудом размыкая губы. — Но что мне сделать, чтобы спасти тебя? Молиться день и ночь? Назначить себе наказание? — Да что ты говоришь такое? — он тряс её за плечи, Крисания всхлипывала. — Ты сам сказал… — Я идиот. Он приник лбом к её лбу, вдруг выдохнул яростно: — Не смей винить себя. И уж тем более… наказывать. Это было… моё решение. Крисания прикрыла глаза, всё ещё не зная, во что верить и как жить дальше. — Тебе… было жаль его… того убитого? Истинный признался: — Да. И Крисания подумала с тихой, слепой надеждой: «Значит… ещё не всё потеряно. Значит, я всё же могу спасти его».

III

Истинный клялся, что не будет никого убивать «без необходимости». Ужасная по своему смыслу клятва. Как вообще могла возникнуть необходимость в убийстве? Крисанию передёргивало каждый раз, когда она думала об этом. И всё же… Он был её Истинным. Тем мальчиком, который когда-то пытался пересказывать Крисании сказки, слышанные от матери. Мальчиком, спорившим с ней о том, в чьём доме печенье вкуснее. Мальчиком, всегда готовым поднять ей настроение какой-нибудь шуткой или рассказом о проказах, на которые он подбивал брата. А ещё… ещё он оставался юношей, который, дорвавшись наконец до книг — не только по магии — без конца советовал ей, что именно стоит почитать. Юношей, слушавшим её с неизменным вниманием и задававшим только уместные вопросы. Тем, кто гладил Крисанию по голове, утешал или сам искал утешения в её объятиях. Отказаться от него для Крисании было всё равно что перестать дышать. Страх за его душу, ужас перед той силой, к которой он стремился, сплетался с нежностью, теплом, с каждой секундой их особенной дружбы. И по ночам Крисания вновь и вновь встречалась с ним, сначала специально пыталась вести себя как обычно, а затем — постепенно, расслабившись, и правда вернулась к прежнему общению с ним. Потому что он… почти не изменился. Или даже вовсе не изменился. А это «почти» Крисания порой выискивала намеренно, ведь не может человек забрать чью-то жизнь и остаться прежним? В разговорах с Истинным, в случайных прикосновениях и вполне однозначных объятиях — он любил теперь садить её к себе на колени, обвивать рукой талию, зарываться носом в её волосы, чью текстуру он не мог запомнить — проходили ночи Крисании. Дни же она проводила между храмом и классной комнатой. Много молилась за своего Истинного и за себя — не сбиться бы с верного пути, не пойти самой дорогой зла и тени. Помогала бедным, снова вместе с мамой — княгиня всё-таки начала возвращаться к прежним обязанностям. Посещала скучные светские мероприятия для девушек её возраста, изредка по настоянию родителей знакомилась с каким-нибудь юношей и вела с ним малосодержательную беседу под пристальным взглядом гувернантки. Ещё Крисания много читала, запершись в своей комнате. В основном — те книги, которые ей рекомендовал Истинный. Как она любила обсуждать с ним прочитанное! Но порой Крисания и сама находила произведения, достойные её друга, поглощавшего знания столь жадно, отыгрывавшегося за годы, когда он был лишён возможности учиться. Так всё и шло… В шестнадцать лет Крисания считала себя уже взрослой, серьёзной и всё понимающей. Вот только с одним вопросом она не определилась: что делать дальше? Сейчас Крисания сидела с мамой за вечерним чаем, ела ореховое печенье (если бы Истинный его попробовал, то наверняка бы признал, что вкуснее нет!) и искоса поглядывала на длинный список в маминых руках. Княгиня Таринская отмечала, кто принял приглашение на большой приём по случаю достижения Крисанией брачного возраста. Все эти фамилии и имена… Крисания знала, что среди гостей — множество потенциальных женихов. Кто-то из них более одобряем родителями, кто-то — менее. Однако никто из них не нравился самой Крисании, и это было главное. Ей нравился… Хотя — что за глупое слово. В сердце Крисании жил только её Истинный: друг, брат, единственный возможный возлюбленный — и неважно, что они не позволяли себе ничего больше объятий. Крисания бы уже давно дала ему подсказки, помогла найти себя… если бы только Истинный отрёкся от тьмы. Он говорил, что не убивал больше — с того первого случая три года назад, но всё же порой не появлялся то две ночи, то три. Потом, вернувшись, кидал сухо: «Тёмный ритуал». Не вдавался в подробности, но от этого было лишь хуже. «— А если когда-нибудь ты не сможешь вернуться? Если тёмная магия лишит тебя снов со мной? — спросила Крисания накануне. Не в первый раз, конечно. Как бы они ни пытались делать вид, что его обучение чёрной магии не разделяет их, время от времени такие разговоры всё равно заходили. — Если бы ты рассказала о себе побольше… Рассказала то, что я могу запомнить, я бы уже давно нашёл тебя, — недовольно ответил Истинный. Он не понимал, почему Крисания скрывается. Порой обижался, требовал… но она молчала. Вроде бы хотела сказать, дать подсказку, но раз за разом прикусывала язык. Потому что… потому что как только она скажет, он отправится за ней. И её будущее окажется решено бесповоротно. Но разве можно связать свою судьбу с тем, кто так увлечён чёрной магией, кто, вопреки всем их ссорам, продолжает твердить, что «порой убийство необходимо»? Истинный прервал её размышления неожиданным вопросом: — Милая, скажи честно… ты не хочешь встречаться в реальности, потому что у тебя есть какой-то изъян? Я прав? Крисания так удивилась этому предположению. Она едва не закричала: "Нет! Нет! Нет у меня никакого изъяна!". Но потом задумалась: оправдание было весьма удобным… И она кивнула. Истинный тяжело вздохнул, переплёл свои пальцы с пальцами Крисании: — Так и знал, что со мной не может быть иначе. Но… не бойся… я приму тебя и такой. Его слова должны были приободрить Крисанию, но вызвали острую неприязнь. В его голосе звучало что-то такое… точно он прощал ей этот воображаемый изъян, точно снисходил до неё. А ведь и сам говорил, что он вовсе не красавец. И Крисанию это совершенно не тревожило. Она выдавила: — Хорошо. Но про себя подумала, что, наверное, не зря не хочет пока видеться с ним где-то, кроме снов. Он был безмерно дорог ей, однако…». Крисания снова скользнула взглядом по списку в руках матери. — Я вот думаю… может, мне стать жрицей. Я мечтала об этом в детстве. Княгиня оторвалась от своего занятия, удивлённо посмотрела на дочь: — Крисания, что ты говоришь такое? Набожность — это хорошо, но у тебя есть долг. Крисания, которая давно уже исподволь обдумывала эту мысль, заметила: — А если мой истинный долг — служить Паладайну? Помогать людям… — Не знаю, — пробормотала мать. — Я всегда радуюсь, узнав, как много внимания ты уделяешь заботам о бедных, но одно дело — благотворительность. И совсем другое — жречество. Ты… лишишься возможности стать матерью. Матерью! Если Крисания и хотела родить кому-то ребёнка, то только своему Истинному. Но зачем чёрному магу дети? «А в храме мне будет спокойно. По ночам я смогу всё так же видеться с Истинным. Буду чаще вести с ним беседы о Небесном Отце. Может, став жрицей, я обрету нужную убедительность… Спасу его». Перед сном в своей комнате Крисания снова думала об этом — о словах матери насчёт детей, о возможном жречестве… И об Истинном. В последнее время его близость волновала Крисанию всё больше. Его смутный, но такой любимый образ рождал в теле пугающие, властные желания. И раньше Крисания не сомневалась, что если бы они встретились в реальности, то желания эти совпали бы… Но после его слов о её возможном изъяне, Крисания уже не была так уверена в совпадении. «У меня нет никаких изъянов, но я ведь и не слишком красивая, — думала Крисания, сжав руками свою небольшую мягкую грудь, скрытую ночной рубашкой. — Красиво, когда у женщины грудь среднего размера, а у меня — маленькая. Или вот… лицо. Я не уродина, но черты слишком тонкие, строгие. Я похожа на отца, только глаза — в маму. У мамы и волосы лучше, чем у меня — красивые золотые кудри, а мои — чёрные, простые и вьются только на концах. Нет, я, конечно, не страшилище. И некоторые сыновья отцовских приятелей явно на меня заглядывались, но Истинный… Истинный, видимо, ждал от меня совершенства!» Крисания хмыкнула, и смущаясь из-за собственной лжи Истинному, и тайно радуясь. «Пусть думает, что я уродина или калека, — размышляла Крисания. — Может, так он вовсе не захочет меня искать. Если ему важно только лицо и тело, то я… вовсе не хочу, чтобы он меня нашёл». И настроившись таким образом, Крисания провалилась в сон.

***

Бал в честь шестнадцатилетия княжны Крисании Таринской был пышным, громким, полным изысканных блюд и затейливых украшений, которыми покрыли стены и потолок. Всё вокруг блестело, сияло, кружило голову. Крисанию сопровождали восхищённые вздохи, завистливый шёпот, кокетливый смех и однообразные комплименты. Она заученно отвечала на приветствия, танцевала с теми юношами, на которых указывала мать, и иногда натужно улыбалась, чтобы не выглядеть неблагодарной. Крисании казалось, будто она наблюдает за собой со стороны — кто эта девушка в непомерно дорогом, расшитом жемчугом синем платье? У неё такая массивная высокая причёска, изукрашенная каменьями, что поворачивать голову приходится с осторожностью. Неудобные модные туфли утомили ноги. Бедняжка. Нет, это не могла быть сама Крисания, ведь и лицо у неё какое-то другое. Над этим лицом хлопотали обученные служанки — что-то подводили, что-то пудрили. Лицо стало холстом, предметом споров, выставленной в витрине безделицей. «Отвратительно». Если Крисания что-то и вынесла из того роскошного вечера, так это окончательное, предельно ясное осознание — она не выйдет замуж за мужчину, который захочет, чтобы она примеряла такое лицо, который обрядит её в самые дорогие платья и будет смотреть на неё, точно на предмет интерьера. «А ещё он станет…» В своё время, за пару ночей, Истинный, несколько смущаясь, то и дело кашляя в кулак, объяснил Крисании, что мужчины не прячут детей где-то в своём теле так буквально, как она думала раньше. И почему к женщинам приходят лунные крови, рассказал. «— Специально для тебя почитал поподробнее, — неловко усмехнулся Истинный. — Учитель заметил, что именно я изучаю в библиотеке, и теперь всё время шутит. — О чём? — спросила Крисания, чувствуя и смущение, и благодарность за то, что Истинный вник во всё это и передал ей. Теперь она знала больше, чем любая её ровесница-аристократка. Истинный закашлялся: — Ммм… неважно. Она дождалась, когда он прокашляется, а затем снова атаковала вопросами. Разыгравшись, пару раз ткнула его в бок пальцами: — Ну, скажи-скажи! Он покачал головой и тоже начал щекотать её — секунда, и они упали на траву. Катались по поляне, заливисто смеясь и пытаясь дотянуться друг до друга. Вдруг Истинный навис сверху, сжал руки Крисании, лишая её возможности защищаться. Дыхание Истинного стало тяжёлым, Крисания пожалела, что не может запомнить его лицо сейчас. — Учитель спрашивал, нужна ли мне помощь в поиске партнёрши для практики. Я ведь изучал не только то, о чём рассказал тебе, но и кое-что более… захватывающее. Сердце Крисании застучало так быстро: — И ты, ты… Он погладил её по щеке, поцеловал в лоб, а затем откатился в сторону, давая встать. Теперь Истинный сидел спиной к ней, он сказал тихо: — Если ты хочешь, чтобы у меня… была практика до тебя, до того, как ты решишься… если захочешь, чтобы я был… опытным, то я… схожу к кому-нибудь. Брат знает такие места. — Я не хочу, — поспешно сказала Крисания, кладя ладонь ему на плечо, сжимая. Что она точно понимала: думать об Истинном с другой — больно. — Значит, так и будет, — тихо ответил он. — Только ты и я. Добавил, слегка усмехнувшись: — У меня полно дел, на которые нужно тратить энергию, так что не волнуйся. Крисания не очень поняла это уточнение. И не волновалась совершенно: она верила обещаниям Истинного». Крисания вспомнила тот разговор с Истинным, когда погрузилась в сон после бала — здесь она была в лёгком белом платье, с распущенными по плечам волосами. Прислонившись спиной к стволу мощного дуба, Крисания накручивала свой локон на палец и мысленно задавалась вопросом, который мучил её в последнее время: что если Истинный, ждавший годами, при встрече разочаруется в ней? «Он ждёт от меня особой красоты… наверняка!» Крисания вздохнула. Истинный опаздывал. Неужели опять не придёт? Снова темномагические опыты? Это возвращало её к не менее важному вопросу: «А если я понравлюсь ему физически, то… он сделает меня своей женой? Я… соглашусь? Какой будет наша жизнь?» Да, вопросов было много. И если бы не его чёрная магия, Крисания могла бы ответить: «Да, я скажу, что согласна — родители отрекутся от меня, но что поделать… У них есть Георг-младший. Они его обожают. А я и Истинный будем счастливы. Уедем куда-нибудь. Я научусь всему простому, что нужно для небогатой жизни, стану ходить в ближайший храм Паладайна и помогать бедным. И я… я хочу того ночного с ним. У нас появятся дети…» Мечтательная улыбка коснулась её губ, но тут же угасла. Крисания не знала, как вписать в этой идеальное будущее его чёрную магию, его жестокое «можно убить при необходимости», его надменно-снисходительное «Не бойся… я приму тебя и такой». Это разрывало сердце Крисании на части. Истинный появился рядом с Крисанией и сразу показался ей каким-то напряжённым. — Ты уже тут, — бросил он и, не спросив, как её дела, потребовал сухо. — Ты должна мне сказать сегодня. — Что? — не поняла Крисания, неприятно поражённая его командным тоном. — Как тебя найти. Опиши город, в котором живёшь. Дай больше сведений о своей семье. Мне нужно найти тебя. Если бы Крисании было куда отступать, она бы это сделала, но дуб за спиной мешал. А Истинный тем временем приблизился, сократив дистанцию между ними до минимума. И хотя обычно его близость приятно волновала Крисанию, сейчас её отвращал этот напор. — Я пока не готова. Ты… говорил, что будешь ждать. Он всплеснул руками: — Я ждал! И… — заметив, что напугал её, он немного смягчился, провёл пальцами по её ладоням. — Милая… я всё знаю про тебя теперь. Я… не испугаюсь твоего уродства, в чём бы оно ни заключалось… Помнишь, я говорил тебе, что и сам не особо красив. К тому же… если ты захочешь… может, получится сделать для тебя что-то с помощью магии! Крисания содрогнулась, услышав воодушевление в его голосе. Она вспомнила прошедший бал — ту искусственную версию себя, которой её заставили стать. «Он хочет сделать со мной что-то подобное? Он… такой же, как все эти женихи с липкими взглядами?!» Раздражение, копившееся в ней весь бал, прорвалось нервным смехом: — Я не хочу ничего менять в себе! Ты и твоя магия… Его голос прозвучал растерянно: — Но я… я просто хочу помочь тебе. Я ведь говорю, что приму тебя… — Да хватит твердить это! Меня… меня тошнит от твоей снисходительности! — Крисания и не заметила, что наступает на него, размахивает руками, кричит. — Ты так говоришь… тебе самому не противно?! Я и ты… мы Истинные, это от Бога, далеко не всем везёт как нам — чтобы Истинный жил с тобой в одно время, оказался ровесником! Она перевела дыхание и продолжила, не давая ему оправдаться: — И ты говоришь про лицо! Думаешь, мне важно, как ты выглядишь?! Толстый ты или худой? Есть у тебя шрамы или что-то ещё?! Ты мой… просто мой! И единственное, что меня волнует, из-за чего я так боюсь — это твоя проклятая чёрная магия! Ты сжигаешь свою душу, понимаешь?! Истинный опешил. Всё это время он отступал, давая Крисании пространство, но теперь застыл, выдохнул: — Ты… боишься меня? Его вопрос окутал их обоих холодом, пробрался Крисании в самое сердце. Не сразу, но она сказала уже куда более спокойно: — Я боюсь за тебя… — сглотнула. — Но если быть честной… до конца честной… то как я могу совсем не бояться тебя? Ты поклялся, что не убьёшь без необходимости, и не понимаешь, как страшно звучат твои слова. Как убийство может быть необходимым? Что если… если когда-нибудь тебе будет выгодна моя смерть? Это был её самый глубокий, потаённый страх. То, о чём Крисания отчаянно пыталась не думать. Но не могла. Сколько раз она молилась в храме о том, чтобы Паладайн избавил её от сомнений: если он связал их с Истинным души, значит, она должна верить ему безоговорочно. Должна? — Ты… ты серьёзно? — вырвалось у Истинного, точно помимо воли. — Ты… думаешь я такое чудовище, что могу пожелать твоей смерти? Твоей?! Он сгорбился, точно груз, который Крисания возложила на него, оказался непомерным. Сострадание затопило её сердце. Она не хотела причинить ему боль. Она желала лишь спасти его. Быть с ним. Подбежав к Истинному, Крисания обняла его со спины, как делала это уже много раз за прошедшие годы, сказала тихо, нежно: — Ты не чудовище, милый. Конечно, нет… Но тьма путает, проникает в душу, заставляет делать страшные вещи — шаг за шагом. Ты… смеёшься или злишься, когда я прошу тебя сходить в храм, а мудрые жрецы много говорят об этом. Она почувствовала, как возражение зреет в его теле, хочет выплеснуться наружу, и произнесла поспешно, желая высказать всё до конца: — В тебе столько замечательного — ты умный, наблюдательный, ты умеешь сострадать… Ты столько раз веселил меня, утешал. Ты… я не выдержу, если всё это заберёт тьма. Понимаешь? Я… Она едва не произнесла: «Я люблю тебя». Эти слова между ними были так очевидны, что никто их не говорил. Но сейчас Крисания почувствовала, что признаться необходимо. Однако Истинный перебил: — Ты зря боишься, милая. Я контролирую свою силу. Но я не могу без магии, ты же знаешь. Он повернулся к ней, и теперь они стояли совсем рядом, но вопреки обыкновению не обнимались. — Я не прошу тебя отказаться от магии — я знаю, как она важна для тебя. И… когда ты показываешь что-то интересное, мне нравится смотреть. Но чёрная сила, убийства… Истинный упрямо покачал головой. Он не хотел услышать её. — Ты не понимаешь. Я должен стать сильнее, а ты обязана верить мне, — отчеканил он, убивая то хрупкое, что едва не связало их ещё крепче. — Я собираюсь пройти испытание Такхизис, обрести большее могущество и прийти за тобой. Испытание… назначено на завтра, так что ты должна сказать мне, как найти тебя — сейчас же. С каждым словом он ранил Крисанию всё сильнее. «Может, только я люблю его?» Она сказала тихо и решительно: — Нет. Затем попыталась воззвать к прошлому: — Не понимаю... как ты можешь стремиться к служению Такхизис, если это она забрала душу твоей матери? Истинный процедил: — Не трогай мою мать. Она не ведала, что творила. И ты… не переводи тему, не упрямься. Мы нужны друг другу, — он протянул к ней руку. — Ты нужна мне! — Сомневаюсь. Крисания закрыла глаза. Ей хотелось скорее проснуться. Истинный подошёл ближе, встряхнул её за плечи: — Не будь такой жестокой к нам обоим! Ответь! Медленно, точно против собственной воли, она подняла веки, ответила то, что подсказало сердце: — Если я хоть немного дорога тебе, ты не станешь проходить это испытание, не будешь присягать Богине Тьмы. Его пальцы разжались: — Ты не можешь требовать от меня этого! Я столько сделал, так старался… — Чтобы забрать меня, тебе не нужна тёмная сила. Я пойду с тобой, даже если у тебя вовсе не будет магии, — честно сказала Крисания, но ему, кажется, было всё равно. Он выкрикнул отчаянно: — Ты не понимаешь! Да. Она не понимала. Молчание захватило их. Крисания чувствовала, что готова разрыдаться, но закусывала губу — не надо, не сейчас. Наконец Истинный вздохнул, всё-таки протянул к ней руку, погладил её по щеке своим любимым нежным, но на сей раз будто помечающим жестом: — Хорошо… Я… не стану проходить испытание завтра. Сделаю это позже. И… следующей ночью мы ещё поговорим. Ты подумай днём обо всём… Ты должна понять, что тебе нужно принять меня, милая. Его слова были ядовитыми и тяжёлыми. Почему он этого не замечал? Крисания сжала его руку в своей и сказала: — До завтра. Но она сомневалась в том, что завтрашняя ночь или любая другая могла что-то изменить. «По крайней мере, он пообещал отложить испытание. Может, это шанс», — подумала она, проснувшись. По щекам текли слёзы. Крисания ещё не знала тогда, что никакого «завтра» не будет, что это был их последний совместный сон.

IV

Сначала Крисания убеждала себя: «Всё дело в очередном темномагическом ритуале. Истинный появится через несколько дней». Но этого не случилось, и тогда её стали посещать более мрачные подозрения. «Неужели… он снова совершил убийство?» Дни складывались в недели. Минуло два месяца с того тревожного, вывернувшего душу Крисании наизнанку, разговора. Ей пришлось признать то, что так горчило, жгло, уничтожало… Истинный не сдержал своё слово: он прошёл испытание Такхизис, стал чёрным магом. «И я больше никогда его не увижу». Никогда. Ни-ког-да. Ни… Злость из-за предательства утихла через несколько месяцев, но ей на смену пришла чёрная, неизбывная тоска. Одиночество прорастало в теле Крисании, превращало её в куклу, движимую силой привычки и обязательств. Мать заметила неладное — не сразу, однако, — пыталась разговорить Крисанию, возила с собой по бесчисленным приёмам, праздникам, чаепитиям. Крисании было всё равно. Она жила воспоминаниями, виной, обидой, безумным ожиданием, что однажды Истинный всё-таки придёт к ней во сне. Любовь к нему была главной причиной, по которой Крисания продолжала вставать по утрам и что-то делать (или изображать, будто что-то делает). Но эта же любовь причиняла боль столь сильную, что унять её можно было, только раздирая руки в кровь ногтями или вышибая из себя дух, снова и снова прикладываясь лбом к стене. Сильнее. Ещё. Ещё. Единственным местом, где Крисания находила относительный покой, был храм. Крисания подолгу молилась Паладайну, спрашивала его: «Я подвела тебя, Небесный Отец? Я должна была направить душу Истинного к свету, но не смогла… Таков был твой замысел? Или, соединив нас, ты добивался чего-то иного? Но мой Истинный… мой Истинный… как я боюсь за него. Что если тьма поглотит его полностью, без остатка. Что если он причинит людям большое зло? О, подскажи, Небесный Отец! Что мне делать? Как поступить? Мама твердит, что я должна исполнить их волю и согласиться на брак со старшим сыном князя… Ох, его имя постоянно вылетает из моей головы. Он такой… прости меня, он твоё создание, как и все мы. Но мне с ним скучно, безмерно скучно… Он постоянно перечисляет блюда, которые любит. И он сморщился, узнав, что я много читаю». Крисания покачала головой, прогоняя прочь воспоминание о муторном утреннем разговоре. «Мой Истинный предал меня. Сказал столько пугающих слов… он требовал, приказывал… Но, может, и я повела себя неверно? Может, если бы я сказала, что люблю его, всё могло сложиться иначе? Истинный… Мой Истинный… я постоянно перечитываю записи наших разговоров, я схожу с ума без наших снов. Как мне прожить всю жизнь без него? Зачем он так поступил с нами?» Потерев виски руками, Крисания пообещала себе, что откажется сегодня от ужина. Она заслужила наказание: жаловалась Небесному Отцу так, точно он был её товаркой. Ужасно. Пытаясь не превращать молитвы в жалобы, Крисания стала вести записи — это немного помогло унять боль в душе. Впрочем, она вскоре поняла, что ведёт свой дневник так, точно обращается к Истинному. «Любимый», — писала она, хотя никогда не называла его этим ласковым именем. Крисания хотела бы знать, как его зовут. Ей всегда казалось: в его имени должно быть что-то резкое, рычащее. «Может, я зря так упрямилась? Надо было рассказать ему побольше, помочь найти себя… Надо было признаться, что я княжеская дочь и вовсе не увечная. Но… если бы он нашёл меня… вдруг потом он стал бы говорить со мной тем страшным тоном, говорить, что я "должна", "обязана"…» Мать тоже говорила ей «должна» и «обязана». Однако постепенно, видя, как упорствует Крисания в своём желании стать жрицей (она не только молилась, но и продолжала помогать бедным, не брезгуя самыми уродливыми и грязными из них), княгиня перешла на её сторону. В один из вечеров, за несколько дней до восемнадцатилетия Крисании, родители вызвали её в малую гостиную. Крисания зашла туда с опаской. Не так давно она сказала одному из соискателей своей руки, что ему не помешало бы быть поскромнее (он около часа расписывал ей, как все вокруг восторгаются его ловкостью и силой в поединках). Он ужасно оскорбился. «В очередной раз отчитают меня?» — устало подумала Крисания. Потенциальные женихи возникали и исчезали. Крисания старалась быть любезной с ними, но порой не выдерживала — точно её Истинный, мысли о котором постоянно кружились в её голове, подсказывал ей, как именно можно их выпроводить. Но, к удивлению Крисании, отец, кивнув, чтобы она садилась на диван, сказал: — Дочь, я вижу, что мысль о браке тебе глубоко неприятна. Крисания кивнула. Отец продолжил, явно не нуждаясь в её подтверждении: — Твоя мать уже некоторое время настаивает на том, чтобы мы не мешали тебе вступить на благочестивое поприще, раз к этому так тяготеет твоя душа. Я начинаю думать, что твой путь отмечен Богом: многие хвалят твоё усердие в добрых делах. И раз так… — отец вздохнул, обменялся взглядом с матерью. — Раз так, то выбери храм, в котором будешь служить. Ты станешь воспитанницей, и я конечно, дам твоим наставницам щедрое пожертвование, чтобы они помнили, кто присоединился к ним. «Деньги-деньги-деньги… Куда же без них!» — с горькой иронией подумала Крисания, но то было лишь мгновение. Затем её сердце озарила чистая радость — родители даровали ей свободу. Больше не придётся выслушивать глуповатых женихов, наряжаться и играть в чужую жизнь. Крисания с искренней благодарностью поцеловала руку отца, обняла мать. — Благодарю, благодарю вас, — шептала она, разгорячённая и счастливая, уже видящая себя в белых жреческих одеждах. — Я не подведу вас. Я буду молить за вас и за брата. Мама отвечала ей лаской, отец улыбался с лёгкой грустью. Вечером Крисания зашла в комнату брата — они не были близки, но порой она читала ему книги или пела песни. Ей хотелось, чтобы брат вырос хорошим человеком. — Почему ты решила стать жрицей? — спросил Георг-младший, который сидел на кровати, скрестив ноги. Его тёмные кудри, как всегда, запутались и придавали своему владельцу совершенно очаровательный вид. Глаза у него были отцовские — светло-карие. И сейчас в этих глазах Крисания читала искреннее участие. — Хочу служить Паладайну, помогать простым людям. — И это всё? — с интересом спросил брат. Крисания села рядом, обвила рукой его худые острые плечи. Он поморщился от этой ласки, но сбрасывать её ладонь не стал. Добавил: — Я знаю, ты скучаешь по кому-то. — Знаешь? — спросила поражённая Крисания. Как он мог знать? — Ты часто такая задумчивая, вздыхаешь, грустишь, а потом вдруг улыбаешься своим мыслям, точно вспомнила что-то хорошее. И я видел пару раз какие-то листы в твоей комнате… ты что-то пишешь. Крисания смотрела на брата, недоумевая: ей казалось, Георг, избалованный матерью, замечал только себя. — Я сам не понял, в чём дело, — признался вдруг брат. — Но моя Истинная объяснила. Она постарше меня, умная такая. Всё знает. У Крисании перехватило дыхание: — Георг… у тебя есть Истинная? Ты… видишься с ней во снах? Он кинул на неё недоумённый взгляд: — А как иначе? Вот бы встретиться с ней в реальности… Горечь подкатила к горлу Крисании, к глазам. Она прикрылась ладонью, чтобы не напугать его своими слезами. — Пусть у вас всё будет хорошо. Никогда не ври ей, — выдавила из себя Крисания и выбежала из детской. «Если бы был хоть один шанс, что мы сможем встретиться, сможем жить вместе, то я бы… я…» — думала Крисания, лихорадочно перебирая свои драгоценности — исписанные листы. Но шанса не было. Верно?

***

Обычно перед тем как стать жрицей девушке полагалось около четырёх лет провести в храме в качестве воспитанницы, но для Крисании сделали исключение. Уже через год — в девятнадцать — она получила желаемое. Хотела верить, что так вышло из-за её благочестия и рвения к добрым делам, но знала правду. Отец считал, что если дочь вступила на духовную стезю, то не должна была сходить с неё, позорить род Таринских (воспитанницы имели право уйти из храма, отказаться от желания стать жрицами). Главная жрица получила большое пожертвование за нарушение правил — уменьшение испытательного срока для Крисании. И хотя всё было сделано тайно, слухи опутали храм. «В те пару дней после церемонии посвящения Крисания была очень горда собой. Подумать только — главная жрица сделала для неё исключение, решила, что Крисанию не нужно испытывать в течение четырёх лет, что она так истово служит Небесному Отцу, что достойна уже сейчас стать жрицей! Крисания впервые за годы даже не думала об Истинном — он бы всё равно не принял этого её успеха. Высмеял бы и её, и всех жриц — честных, непорочных женщин… Мысли Крисании, направлявшейся в трапезную, прервал чей-то громкий, бесстыдный голос: — …да если бы не отец-богач, ходила бы она в воспитанницах ещё три года — как всем положено. Нашлась тоже — княжна! — А её отец заплатил?.. Первый голос рассмеялся: — Ну конечно. Видела, какие у главной жрицы появились кресла в приёмной! И этот фарфоровый чайничек! Конечно, большую часть средств она направила на нужды храма, на помощь бедноте, но и себе жизнь украсила. А что… если выпал шанс — кто осудит. Крисанию пробрала дрожь. Она только вчера была в этой самой приёмной. Главная жрица пригласила Крисанию, чтобы они вместе поговорили с одним влиятельным книготорговцем — нужно было убедить его помочь храму средствами. И сидели они на очень мягких, безумно дорогих креслах — Крисания нехотя, но всё же разбиралась в таких вещах. Да и книготорговец, помнится, сказал: "Я смотрю, вы и без того не бедствуете!" Главная жрица взяла печенье с тарелки своими пухлыми пальцами и рассмеялась: "Ну что вы — это подделка"». В тот вечер Крисания не пошла в трапезную. Лежала на своей кровати в келье и рыдала, ощущая бездонное, удушающее разочарование. Плакала долго, отчаянно, подвывая, затем, умывшись холодной водой, взяла в руку перо и стала писать Истинному о том, что произошло. В сущности она понимала: отец хотел ей добра, а главная жрица наверняка большую часть средств направила на помощь людям — храм многих поддерживал. Но тень закралась Крисании в сердце и с тех пор не отступала. Может, стало бы лучше, если бы она смогла сойтись с другими жрицами, обрести подруг. Но большинство сторонилось её, считая холодной гордячкой, а те, кто всё же общался с ней, были хоть и милы, однако куда менее образованны, чем Крисания. С этими жрицами Крисания могла говорить о страждущих, о вере, но ни о чём больше. «А какие беседы мы вели с тобой… милый». Тоска по Истинному не проходила, лишь становилась сильнее. И порой, в ночи, приобретала стыдное, плотское воплощение. Ворочаясь на неудобной кровати, Крисания вспоминала не только слова, но прикосновения Истинного, их объятия… Она чувствовала, как жар разгорается внизу живота и там — в сокровенном месте, о котором жрице вообще бы полагалось забыть. Крисания сводила ноги вместе, запрещая себе совершать грех. Но через пару месяцев испытаний, в секунду особенно острой жажды, она вдруг представила, как Истинный коснулся бы её… И сама дотронулась до себя — погрузилась пальцами в жар и влажность. Неловко двинула рукой, потёрлась о собственную ладонь в поисках облегчения. О, если бы это был он… Он бы коснулся вот так. И здесь. И дотронулся до этого бугорка — чувствительного, точно управляющего всем её телом. Рука Крисании — рука Истинного — ускорилась. Она довела себя до пика быстро, яростно, будто ощущая его объятия, его поцелуи, его жажду… Крисания лежала в темноте — разгорячённая. Дышала тяжело, и в голове не было ни одной мысли. Потом, когда сладкий туман покинул разум Крисании, она сказала себе, что совершила большой грех. Эти фантазии в келье, эти движения… Но в сердце её не было истинного раскаяния, и сколько бы она ни молилась, как бы не наказывала себя голодом, примерно через месяц всё повторилось вновь. «Паладайн! Ты знаешь, я люблю помогать людям. Я стараюсь быть скромной и честной, но это… это выше моих сил. Я грешна. Я не могу забыть его… Ты соединил наши души, и теперь я понимаю, что нашим телам тоже суждено было соединиться. Так почему же этого не случилось? Сколько я буду мучиться? Неужели… всю жизнь?» Небесный Отец молчал. То ли испытывал Крисанию, то ли просто не слышал её — свою порочную, не способную отказаться от греха жрицу. Но однажды… однажды, когда Крисания без всякого празднования встретила свои двадцать два года, ей приснился сон. Это было странно, ведь потеряв связь с Истинным, она не видела снов. Но сейчас… сейчас она видела высокого статного и могучего мужчину в белых одеждах. Он улыбнулся ей и сказал с теплотой: «Ты должна послужить мне, Крисания Таринская. Найди чёрного мага Рейстлина Маджере. Не дай ему совершить большую ошибку». Крисания не успела ничего ответить — проснулась изумлённая, но не сомневающаяся: она видела самого Бога! Небесный Отец говорил с ней! Она поспешно оделась и побежала к келье главной жрицы, пытаясь вспомнить, слышала ли что-нибудь о чёрном маге Рейстлине Маджере. Кажется, да… Точно! Говорили, он был старым, уродливым и очень злобным. Говорили, его сила так велика, что его опасаются и другие чёрные маги, и многие белые. «Паладайн хочет, чтобы я остановила такого могущественного чародея! Но как же мне сделать это, если я даже своего Истинного не сберегла от зла?» …Главная настоятельница к новости о том, что с Крисанией во сне говорил Бог, отнеслась без должного восторга, но сказала: «Ну хочешь, напиши этому Маджере. Раз уж у тебя миссия». Крисания, оскорблённая таким недоверием, совету всё-таки последовала. А что ещё было делать? Как иначе она могла исполнить свою великую миссию? Правда, Крисания очень удивилась, когда Маджере не только ответил на письмо, но и сообщил, что сам посетит храм («С магией это дело пары минут», как он написал). Теперь Крисания в ожидании мага расхаживала среди мощных храмовых колонн и думала, что именно может ему сказать. «Он не зря согласился на встречу да ещё и сам вызвался прийти в храм! Наверняка ему тоже что-то от меня нужно, иначе зачем ему общаться с белой жрицей? Но что?» Крисания вздохнула. Она уже не раз за этот день помолилась Паладайну: просила его о ясности суждений, об убедительности речей. Она должна была поколебать убеждения своего врага… однако как это сделать? «Если Маджере — действительно старик, то он уже закостенел во зле. И явно множество раз слышал о том, что зло погубит его душу… Его этим не тронешь. Да и есть ли у него ещё душа?» Крисания ломала руки, закусывала губу. Вспоминался Истинный. Их разговоры, споры… «Интересно, мой Истинный знает этого Маджере? А вдруг Маджере — его учитель, толкнувший моего Истинного на путь зла?» Скрипнула дверь. Крисания услышала звук шагов, стук — будто Маджере ходил с палкой… Через несколько секунд маг оказался в поле её зрения. Он был намного выше неё, очень худой, закутанный в чёрный плащ. Опирался на посох. В мерцании свечей Крисания увидела, что волосы мага были седыми, но вот лицо… Она пригляделась. Странное демоническое лицо — кожа золотая, глаза — тоже золотые с жуткими зрачками в виде песочных часов. «Он выглядит не совсем как человек… но он ведь не старый. На коже нет морщин, хоть он и кажется уставшим, под глазами — тени. Спит плохо…» Крисания встретилась с ним взглядом, однако он почти сразу посмотрел на её руки. «Почему? Не из скромности же. Или это он так демонстрирует своё презрение? Кхм… странный он. Но, на самом деле, не уродливый. Я воображала что-то похуже». Крисания сдержала нервный смешок, не шедший к её сану. Внешне она была воплощением достоинства — ледяная, гордая своей миссией жрица. Но тут Маджере заговорил, и Крисания едва не вскрикнула. — Приветствую тебя, жрица. Наслышан о твоих добрых делах, — сказал он чуть насмешливо. — И я о тебе наслышана, — смогла выдавить из себя Крисания, поражённая, едва не плачущая и сейчас искренне благодарная матери и гувернантке за привитое умение держать лицо в любых обстоятельствах. Потому что Маджере… «Это он? Мой Истинный? Он?!» Она не могла запомнить голос своего Истинного, но сейчас… сейчас она поразительным, необъяснимым образом — по воле божьей, не иначе — узнала его. Глубокий. С хрипотцой. Раньше, кажется, он не был полон такой безграничной усталости, такой снисходительной надменности, но всё же… Это был он. Перед внутренним взором Крисании замелькали картины: их встречи с Истинным, но только теперь она видела его лицо. Она прикусила язык, когда поняла, каким он был раньше: темноволосым, со светлыми глазами, в которых порой отражалась такая нежность… «А он говорил, что не красив!» Его внешность никогда не имела для Крисании значения, но то, насколько он ошибался насчёт самого себя, ранило. «Рейстлин… Тебя зовут Рейстлин. Тебе так идёт это имя… Но что же ты сделал с собой, милый?» Она сцепила руки в замок, вскинула голову, выпрямила спину. Маджере говорил о природе добра и зла, плёл свои сети, явно считая, что Крисанию должны заинтересовать его заверения насчёт того, что, если она поможет ему, то послужит своему Богу. «А ты стал хитрее, ловчее… наверняка злее». Но что было хуже всего: он не узнавал её. И Крисания, изредка вставляя приличествующие случаю слова, внутренне холодея, сознавала: могущественный чёрный маг Рейстлин Маджере — её Истинный. И судя по всему, сейчас он хотел использовать её. Возможно, отправить на смерть. Словно из-под воды зазвучали в голове Крисании голоса. «Что если… если когда-нибудь тебе будет выгодна моя смерть?» «Ты… думаешь я такое чудовище, что могу пожелать твоей смерти? Твоей?!» Крисания на мгновение прикрыла глаза. Затем снова посмотрела на Маджере. «Раз ты зовёшь, то я пойду с тобой, — думала она, вглядываясь в его демоническое, родное лицо. — Я пойду… но что ждёт меня в конце пути? Неужели — смерть?».