Часть вторая. Рейстлин

I

«— Уааа, уааа, уааа! Звук был утомительный, тревожный, пугающий. Девочка опять плакала, а Рейстлин смотрел на неё с другой стороны комнаты, не понимая, что делать. Мама сказала ему вчера, когда он наконец признался, что стал видеть странные сны с плачущей лялькой: "Хороший мой, так ведь это твоя Истинная! Как я рада за тебя! Жаль, что Карамон пока никого не увидел…". Четырёхлетний Рейстлин маминой радости не разделял. С девочкой было неинтересно — она только плакала или пыталась ходить на своих маленьких ножках, не справлялась и снова рыдала. Ужас. "Она напугана. Не понимает, где находится. Не может пока осмыслить, что происходит. Прояви доброту, сынок. Знаешь… я, хоть и смутно, но помню, что твой папа тоже сильно плакал, когда его начало переносить в совместные сны со мной". Упоминание отца Рейстлина не успокоило. Мальчик не столько знал, сколько чувствовал: папа им недоволен. Вот Карамона папа любит, а его… — Ааа, аааа, ааа, — надрывалась малышка, образ которой Рейстлин не мог удержать в памяти. Он почесал затылок, вздохнул и пошёл к ляльке. Не ради неё. Ради мамы. Раз та говорила, что надо быть добрее с девочкой — значит, он попробует. Мама ведь наверняка спросит потом… Мысли о маме — её тёплых руках, нежной улыбке, родинке над губой, напоминавшей сердечко — придали Рейстлину уверенности. Он склонился над девочкой, сидевшей на полу: — Ну, ты чего? Хватит рыдать. Девочка лишь заплакала ещё сильнее. Нет. Кажется, он что-то не так понял… Огляделся — они были в детской, хорошо обставленной, полной игрушек. Рейстлин и не знал, что подобные комнаты существуют. Их с Карамоном игрушки хранились в деревянном ящике под кроватью, которую они делили на двоих. Сейчас внимание Рейстлина привлекла мягкая игрушка, лежавшая недалеко от него. Кажется, это был мишка — серый с тёмными глазами-пуговицами. Рейстлин взял мишку и, движимый новой идеей, осторожно протянул его плачущей ляльке. Та замерла — всё ещё всхлипывала, но уже не столь бурно. — Видишь, — сказал Рейстлин, пытаясь представить, как бы с девочкой разговаривала его мама. — Это мишка. Он добрый. Он… твой друг. И я… Он запнулся. Рейстлин знал, что его родители были Истинными друг для друга, но сказать такое про себя и ляльку… абсолютная нелепость. Гадость. Рейстлин выдавил: — Я твой друг. Тоже. Как мишка. И кажется, девочка, перестав плакать, посмотрела на него заинтересованно. Или ему только так показалось». Рейстлин открыл глаза, разжал пальцы, которыми крепко обхватил магический кристалл. Он очень давно не возвращался к этому смутному воспоминанию. Он не был уверен до конца — правда ли всё происходило так или же он что-то домыслил позже, неосознанно слил несколько воспоминаний в одно. Возможно, в первый раз трюк с мишкой не удался, и девочка взяла игрушку из его рук лишь спустя несколько встреч? «А это важно?» — спросил самого себя Маджере, пряча кристалл, который всегда висел у него на шее, под одежду. Решение вернуться мысленно в самое начало, увидеть Истинную в момент, когда с ней и поговорить нельзя было, ощущалось абсолютно верным. Рейстлин сделал сегодня важный шаг для воссоединения с ней — посетил храм и встретился с этой надменной, но несколько нервной жрицей Крисанией. «Жрица так смотрела на меня… точно выискивала что-то. Хотела понять мою истинную цель? Увидеть признаки раскаяния?» Рейстлин поморщился. Пребывание в храме далось ему тяжело — Истинная любила Паладайна, часто посещала службы, помогала жрецам заботиться о бедных, невозможно было не думать о ней, находясь под высокими сводами, вдыхая тошнотворный запах ладана. И эта Крисания Таринская… такая гордая, такая холёная! Рейстлин разузнал о ней, конечно: княжеская дочь, стала жрицей слишком быстро — отец заплатил. Поговаривали даже, что Крисания была замешана в какой-то грязной истории, что князь не просто так определил её в жрицы Паладайна — мол, она должна была замолить свой грех. «Ходят слухи, что она отдалась одному из кавалеров, что даже была в тягости», — заверяла Маджере, обряженного в нищего, одна из служанок дома Таринских. Рейстлина эпизод с деньгами совершенно не удивил — конечно, за такую как Крисания всегда платил отец, для них закон не писан. А что касается предполагаемого греха жрицы… «Всё может быть», — заключил Рейстлин, так и не придя к однозначному мнению. Вопросы плоти оставались для него сложными, загадочными, ранящими, хотя он всячески старался не подать виду, не открыть своей неопытности. «А ты позаботишься обо мне… когда-нибудь?» Такой вопрос задала его Истинная однажды. А позже она просила Рейстлина не приобретать опыт с другой… И Маджере, предавший её в главном, здесь сдержал слово. Это было не так уж трудно: стоило посмотреть на привлекательную женщину, пробудившую в нём тень грубого мужского желания, чуть подольше, и она начинала увядать и стареть под его взглядом. Если же это не помогало, Рейстлин применял к себе давно освоенные чары, убивавшие всякое возбуждение. Правда, порой… изредка… он всё-таки прибегал к вульгарной разрядке в собственную руку, но всякий раз после скоротечного удовлетворения ощущал себя грязным, осквернённым, ещё менее достойным её. Это мучило. В храме, разговаривая с Крисанией, опутывая её сетями из обещаний славы и сомнений в самой природе добра и зла, Рейстлин с досадой ощутил, что его тело — жалкое, отвратительное — находит её привлекательной. Жрица была юной и — по крайней мере, внешне — невинной. Невыразимо прекрасной — длинные чёрные волосы, блестевшие в отсветах свечей; глубокие серо-голубые глаза, полные льда; белая, точно снег, кожа… Хрупкость её тела, тонкость аристократических черт внезапно пробудили в нём порочное, мерзкое желание. Тогда наблюдать её смерть не захотелось — он опёрся об одну из колонн, незаметно применил к себе нужные чары и продолжил разговор. Сейчас Рейстлину казалось, что он согрешил против своей Истинной. Надо было увидеть смерть Крисании, развеять всякую тень желания. «Почему моё глупое тело вообще на неё откликнулось? Раньше подобное случалось только при девках, которые были одеты весьма развратно, а жрицу в таком не укоришь… даже если она и правда грешила в прошлом». Рейстлин встал с кресла, подошёл к окну и вгляделся в багровеющий закатный горизонт. Но лишь на мгновение. Затем закрыл глаза, чтобы не видеть, как мир за окном рушится. Впрочем… что ему до мира? Его собственный рухнул давно — Рейстлин сам всё уничтожил. «В ту ночь, когда Рейстлин обещал своей Истинной не проходить пока испытание Такхизис, он не врал. Действительно намеревался как-нибудь извернуться, временно изменить планы. Правда, об отказе от испытания речи не шло. "Мне нужна ещё неделя-другая, чтобы убедить её", — размышлял Рейстлин, проснувшись. Упрямство Истинной раздражало его. Как она могла перечить ему? Пытаться скрыться? Разве это не противоречило самой сути их связи? Истинная принадлежала Рейстлину. С горечью он догадался об её физическом изъяне — и теперь порой судорожно гадал, в чём именно заключалось уродство девушки, — милосердно принял её. Не стал укорять за то, что так долго скрывала увечье. В конце концов, Рейстлин и сам не был писанным красавцем, девичьей грезой — в свои девятнадцать он весь состоял из углов и прямых линий, не мог похвастать развитой мускулатурой. К тому же из-за постоянного кашля, усиливавшегося после применения магии — особенно сильной, чёрной — вид у Рейстлина был вечно усталый, болезненный. Карамон в последнюю встречу сказал, что Рейстлин похож на призрака. "Ну и плевать. Она примет меня таким — как я её принимаю". Когда Рейстлин спустился в то утро к завтраку с учителем, мысли в его юной голове бились лихорадочно, отчаянно. Необходимо было убедить Истинную в своей правоте — и скорее, скорее. Она всегда поддерживала Рейстлина, всегда принимала… Ну… почти всегда. Истинная слишком дорожила чужими жизнями, не понимая, что этот мир жесток, что в нём есть лишь один закон: либо ты оказываешься сильным и уничтожаешь других, либо они сотрут тебя в порошок. Третьего не дано. Учитель Мейсер не раз говорил Рейстлину, что если он пройдёт испытание Такхизис, то Тёмная госпожа значительно увеличит его силу. "И я буду тем, кто отдаёт приказы, — размышлял Маджере, отбрасывая прочь страхи своей Истинной. — Буду тем, кто внушает ужас своим врагам. Кто… не голодает. Никогда не голодает, не просит, не развлекает зевак ради денег. Я обрету всё. Я защищу Истинную. Она… она должна понять". — Я смотрю, сегодняшнее испытание сильно тебя волнует, — заметил Мейсер, отложив в сторону ложку. Загадочным образом каша в его тарелке успела исчезнуть, а ведь её, как обычно, была целая гора. "Надолго же я задумался", — мелькнуло в голове Рейстлина, сам он только пару раз укусил кусок хлеба, который и сейчас продолжал мять в руке. — Испытание нужно отложить, — резко сказал Рейстлин, стараясь звучать как можно более внушительно. Но с Мейсером подобное никогда не проходило. Учитель огладил густую пшеничную с проседью бороду, приподнял бровь и сказал спокойно: — Ну конечно. Если Рейстлину Маджере понадобилось отложить испытание Такхизис, то какие тут могут быть возражения? Тёмная госпожа будет рада услужить тебе в любой удобный день. Рейстлин скривился — он ненавидел, когда учитель разговаривал с ним таким тоном: точно он не в себе. — Я всё понимаю, — начал Рейстлин. — Но… — Что "но", мальчишка?! — повысил голос Мейсер, стукнув мощной ладонью по столу. — Ты идиот?! Пройти испытание Такхизис — большая честь. Не каждому она готова дать шанс… И ты хочешь "отложить"?! — Просто… — попробовал оправдаться Рейстлин, действительно чувствуя себя идиотом и ужасно раздражаясь из-за этого. "И почему Истинная такая упрямая?! Из-за неё меня отчитывают, как не понять кого…" — Ты хочешь успеть найти свою Истинную до испытания или хотя бы узнать, где именно её искать. Верно? — холодно поинтересовался Мейсер, сверля Рейстлина тяжёлым взглядом. — Что?! Я… — опешил Рейстлин. Истерзанный кусок хлеба упал из его руки прямо на пол. Маджере никогда не рассказывал учителю о своих снах, об Истинной. Из ныне живущих об Истинной вообще знал только Карамон — да и то без подробностей. Мейсер ядовито хмыкнул: — Молодые всегда думают, что они первыми открыли буквально всё на свете. Чтобы ты знал, Маджере, я хорошо тебя понимаю — у меня тоже когда-то была Истинная. Очень славная, но, как выяснилось впоследствии, страшная как грех — в младенчестве на неё напала собака… Его циничные слова обожгли Рейстлина. Он подумал об увечье своей Истинной. — Она умерла? — тихо спросил потрясённый Рейстлин. Он не ожидал, что лицо учителя исказит жестокая усмешка. — Она, как и твоя девчонка, долго не хотела встречаться со мной в реальности. Лгала, что просто стесняется… Я был таким идиотом, — Мейсер взял в большую ладонь ложку и стал крутить её. — Я смутно догадывался, что с ней может быть что-то не так, но не хотел верить. А даже если верил, то убеждал себя: мол, внешность не важна — мы же Истинные. Мы столько времени провели вместе во снах, так хорошо друг друга знали… Он молчал несколько мучительно долгих секунд. Рейстлин заметил, что почти не дышит. — Мне повезло не так сильно, как тебе, Маджере, — снова заговорил Мейсер, продолжавший вертеть ложку в ладони так, точно пытался загипнотизировать Рейстлина. — Я удостоился того, чтобы пройти испытание Такхизис лишь в двадцать пять лет. Подозреваю, мой учитель просто не хотел конкуренции. Я же… куда более великодушен. Ну так вот… Все те годы Истинная не хотела открывать мне, как её найти. И я… перед своим испытанием я изобрёл чары — заколдовал Истинную во сне, заставил выложить мне всю правду… Только про внешность не спросил. Я был тогда сентиментальным идиотом, верил, что девушка может просто стесняться какого-нибудь незначительного шрамика или большой родинки. Я нашёл её за день до испытания. Она… Светлые глаза Мейсера холодно блеснули: — Была безобразна. И так плакала… от этого становилась ещё уродливее, — Мейсер поморщился. — Не представляю, как проклятый Белый бог мог связать меня с подобным чудовищем. — Вы убили её, — понял Рейстлин. Слова дались ему тяжело. И в глубине души Рейстлину хотелось, чтобы Мейсер яростно возразил ему: "Нет, конечно! Она ведь моя Истинная!". Но Мейсер кивнул: — Догадливый, как всегда. Знаешь… в её случае это было подарком. С таким лицом она всё равно никогда никому не была бы нужна. — Но ведь магия… может, удалось бы помочь ей… — Рейстлин и сам пожалел, что сказал это вслух. Просто он не представлял, как можно убить свою Истинную. Ту, которую знаешь всю жизнь… Единственную твою. Мейсер отмахнулся: — Она лгала мне и не заслужила помощи. Ещё вздумала обидеться за то, что я выведал дополнительные сведения о ней благодаря магии… Спесивая идиотка, — Мейсер махнул рукой, точно развеивая явившийся ему старый призрак. — И твоя… твоя Истинная тоже наверняка лжёт. Все они одинаковы. К горлу Рейстлина подкатила тошнота. Нет. Он не мог пройти испытание Такхизис сегодня. Сама мысль… Эта кривая ухмылка учителя… Вдруг Мейсер вышел из-за стола, направился к Маджере, и прежде чем тот успел среагировать, обхватил руками голову ученика: — Ты должен выкинуть девчонку из своего сердца. Когда получишь настоящую силу, у тебя будет полно каких угодно женщин — прекрасных, на всё готовых. — Нет. Не сейчас… Мейсер взглянул в глаза Рейстлину, сказал низко, хрипло: — Сейчас же. Алое пламя полыхнуло в глазах Мейсера, Рейстлин упал в этот огонь и тут же понял: он должен сражаться, иначе умрёт. Откинув прочь мысли об Истинной, о мрачном прошлом Мейсера, Рейстлин творил заклинания, сражался с демонами из пламени. И чем дольше длился бой, чем дальше Рейстлин проходил по озарённому огнём коридору, тем лучше он себя чувствовал. Тёмная магия окутывала его, приходила на помощь, вела вперёд. Тёмная магия шептала: "Вот ты и здесь — со мной. Ты силён. Ты всё можешь. И зачем ты сомневался в своих желаниях, мальчик мой?" Рейстлин не сразу понял, что голос принадлежал Тёмной госпоже — из бездны, где она была заключена Паладайном сотни лет назад, Такхизис тянулась в мир, призывала последователей, испытывала их. Маджере не знал, сколько времени провёл в лабиринтах, созданных по воле Тёмной богини. Его одежда, всё тело, пропиталось чужой кровью, гарью, отвратительным запахом горелой плоти. Те, кого он встречал, кого убивал, подстёгиваемый Такхизис, постепенно теряли сходство с демонами, всё больше походили на обычных людей. Рейстлин не понимал, действительно ли уничтожает их или это только проекции — фантазии о смерти? В любом случае зло порождало зло. Кровь увеличивала силу, гнала Рейстлина вперёд — к его триумфу, к ещё большей мощи. "Ты подходишь мне, Маджере, — шептала богиня. — У тебя большой потенциал. Столько злобы на мир. Такой изощрённый ум. О, ты будешь мне хорошим слугой. Чувствуешь, сколько силы я дала тебе? Вот только…" Разгорячённого, опьянённого чёрной силой, забывшего обо всех сомнениях Рейстлина вдруг выбросило на залитый светом берег реки. С удивлением он заметил у воды силуэт. Эта фигурка… она походила… Рейстлин застыл. Нет. Нельзя вмешивать Истинную в этот кровавый ритуал. Только не её — такую чистую, нежную, уязвимую. "Покажи мне", — велела Такхизис в его голове. "Нет", — сказал Рейстлин, не двигаясь с места, но чувствуя предательское острое желание поддаться. "Ну что ты упрямишься, милый мальчик. Сделай несколько шагов — это не сон, туда я попасть не могу. Но это воспоминание об одном из ваших общих снов, и здесь я могу делать всё, что мне угодно… с твоей помощью. Если ты проведёшь меня с собой, то я смогу увидеть её лицо. Показать тебе". Предложение Такхизис было сладким, заманчивым. Развеять тайну. Сбросить покров. "Ты же боишься, что она окажется невыносимой уродиной, как Истинная твоего учителя. И правильно… рядом с великим чёрным магом должна быть достойная, красивая женщина, а не какое-то чудовище. Паладайн издевается над моими слугами, но я могу помочь… могу дать силу, которая позволит тебе убить её, а сам ты не почувствуешь ни боли, ни сожалений. Я помогу тебе, Рейстлин. Но ты должен показать мне её… Проведи меня к ней в своём воспоминании, дорогой". Её голос убаюкивал, лишал воли. Страшные слова казались мелодичными, дающими успокоение. Разве Рейстлин недостаточно страдал из-за собственного несовершенства? Разве он не заслужил, чтобы женщина рядом с ним была красавицей?.. "Женщина рядом, — подумал Рейстлин, чьи мысли стали тяжёлыми, а ноги пытались шагнуть вперёд, поддавшись повелению Тёмной госпожи. — Красивая женщина рядом…" Он вдруг представил эту женщину — какую-нибудь типичную полногрудую блондинку с туповатым выражением лица. Одну из девок, с которыми порой проводил время Карамон и его дружки. Девушку, которая смотрела бы на Рейстлина с презрением из-за его болезненности, из-за того, что у него нет широких плеч и мощных рук. Отвращение скрутило Рейстлина — быстро, властно. Те девки не хотели его. Но и он не желал их. Никогда. Всегда была только она. Она. Доверчиво обнимающая его. Утешающая. Улыбающаяся ему так, что улыбка эта слышалась в самом голосе — не запоминаемом, но дорогом. Она раскрывала ему свои тайны. Она не боялась сказать ему, если считала, что он был не прав. Она была живой. Настоящей. И осознание накрыло Рейстлина, мощной горячей волной разлилось по телу: "Плевать, как она выглядит. Абсолютно плевать". Он говорил так и раньше. Он снисходительно заявлял, что примет её любой. Он был сейчас мерзок сам себе, потому что только теперь понял ясно, очевидно, по-настоящему: ему была нужна она. Неважно, как она выглядела. Лишь бы приняла. Лишь бы простила. И Рейстлин бросился прочь от берега реки, от силуэта Истинной, хотя Такхизис в его голове надрывалась яростно, зло: "Как ты смеешь, мальчишка?! Вернись! Я сказала: вернись! Никто из моих слуг не смеет прятать от меня своих Истинных, цепляться за эти подачки Паладайна!" Но Рейстлин мчался прочь, задыхался, лихорадочно сплетал заклинания, призванные защитить его воспоминания об Истинной от вмешательства Такхизис. "Ты никогда не увидишь её", — твердил он. Такхизис вдруг рассмеялась: "Правда? Но так ведь и ты — тоже… Разве что в своих воспоминаниях, глупый мальчишка. Ты уже испил достаточно тьмы. Ты мой слуга, хочешь того или нет. И я накажу тебя за непослушание, поверь". Её смех был громким, злым, выворачивающим наизнанку. Рейстлин согнулся, упал на колени, схватившись за голову… А когда смех утих, когда он смог оглядеться, то с удивлением понял, что находится в столовой в доме учителя. Рейстлин лежал на полу, а Мейсер смотрел на него сверху вниз и на лице его изумление мешалось с отвращением: — Маджере… что это с тобой? Чем ты так разозлил Тёмную госпожу? Рейстлин понятия не имел, о чём говорит учитель. Вот только с Мейсером под его взглядом стало происходить что-то странное — учитель вдруг начал стариться, буквально распадаться на части… Маджере закрыл глаза, желая прогнать странный морок. В голове гудело. Он ничего не понимал, лишь чувствовал в себе новую, мрачную силу. А потом… потом Мейсер сказал: — Ну открывай уже глаза, красавчик. Рейстлин сделал это… и от шока, от ужаса прокусил губу; крик изумления, отчаяния застрял в горле — Мейсер наколдовал для него зеркало, идеальное, чистое. И из зеркала на Рейстлина смотрел… отвратительный урод». …Мейсера он убил. Рейстлин плохо помнил, как именно это случилось. Просто учитель, явно потрясённый преображением Маджере, нёс чушь, неуместно шутил… И он сказал что-то про Истинную Рейстлина — мол, «как бы она ни была страшна, на твоём фоне окажется красавицей». Мейсер имел склонность много болтать, когда толком не понимал ситуацию. А дальше… дальше сила Рейстлина, увеличившаяся, будто продолжавшая расти, подпитываемая его гневом и отчаянием, выплеснулась из тела, поспешила услужить своему хозяину. От Мейсера остались лишь с трудом опознаваемые клочки. Это было так отвратительно, что после приступа кашля — жестокого, разрывающего лёгкие, — Рейстлина стошнило туда же — в кашу из крови, осколков костей, шматов мяса и всего прочего, оставшегося от его циничного учителя. Маджере тогда ещё не знал, что по иронии судьбы именно это невольное убийство вкупе с изменившейся из-за проклятия Такхизис внешностью создаст ему мрачную репутацию среди других магов. В последующие годы Рейстлин забрал жизнь лишь пару раз — в дуэлях с чародеями, которые по разным причинам бросали ему вызов. Пара белых гордецов, создавших союз, якобы хотели остановить «великое зло» (лестно, но зачем его останавливать, Рейстлин не понимал — он спокойно проводил эксперименты в башне, которую выбрал своим домом, пытался найти свою Истинную и вообще больше узнать об этой столь значимой для него теме, и ни на кого нападать не собирался). Но что поделать… белые маги были столь упрямы, что приняли его намерение пощадить их за уловку и буквально напросились на смертельные заклинания. Сражение с чёрной ведьмой Леосой оказалось куда более сложным испытанием — Леоса до недавнего времени считалась второй по силе после Мейсера и хотела, убив Маджере, доказать всем, что теперь могущественнее неё чародея нет. Рейстлин в глубине души восхищался Леосой — она была создательницей нескольких мощнейших практик, подчиняющих волю, — но собственная смерть в его планы не входила. Так что пришлось навеки успокоить эту рыжую чародейку с огненным темпераментом. С тех пор лидерство Рейстлина ни у кого вопросов не вызывало, и он был доволен — не хотел, чтобы его отвлекали. И убивать больше не хотел. По ощущениям Рейстлина каждая отнятая жизнь отдаляла его от Истинной — от мира, покоя… счастья. Да и были в этом мире иные способы, куда более тонкие и интересные, чтобы добиться своего — игры с чужим разумом привлекали Рейстлина во много раз сильнее банальной жестокости. Кажется, в этом вопросе он сходился с Такхизис… к своему величайшему сожалению. С помощью ряда заклинаний, укреплённых магическим кристаллом, который Рейстлин теперь всегда носил на шее, он надёжно защитил от Тёмной богини свои воспоминания об Истинной — и заодно систематизировал их для себя, теперь найти нужный разговор было легко, — однако его сил не хватало, чтобы полностью изгнать Такхизис из своего разума. Особенно ужасно она мучила Рейстлина по ночам. И если в былые годы он очень любил засыпать, то теперь откладывал это до последнего и чаще всего просто валился с ног от усталости. И видел сны… «Прекрасная дева шла к Рейстлину прямо по воде, её силуэт омывал лунный свет. Она манила Рейстлина, протягивала к нему руки, звала нежно, обещая покой его истерзанной душе… но стоило поддаться, сделать хоть шаг к ней, как дева вцеплялась в мага и, обратившись демоном с искорёженным злобой лицом, пыталась утащить его на самое дно. — Ты думал, что сможешь увидеть Истинную, мой мальчик? Просто не будешь убивать год-другой, и она явится к тебе?! — Такхизис хохотала истошно, насылала на Рейстлина ещё нескольких демонов, с которыми он, потерявший контроль над своим телом, своей магией, не мог сражаться. Маджере проклинал её, но что ей было до проклятий… Такхизис сама создавала их. Её смех становился лишь громче, и Рейстлин отчаянно пытался скрыть от неё свои страдания. Но она всё видела. Всё знала. Она… звала его в бездну: — Брось упрямиться, Рейстлин. Мы оба знаем — ты создан для тьмы. К чему это воздержание, эти безумные поиски той, которую ты даже не сможешь узнать при встрече? У меня есть для тебя другая идея, куда более заманчивая…» Такхизис не спешила излагать свой план. Бросала слово тут, слово там, смеялась. Порой она приводила в сны Рейстлина его мать — милую, чудесную, запутавшуюся мать. Та пела песню, от которой у Маджере кровоточило сердце, обнимала Рейстлина, а потом шептала: «Приди за мной, спаси. Она так мучает меня, сынок!». Рейстлин просыпался в холодном поту, твердил себе снова и снова: «Мёртвых невозможно спасти. Даже если это и правда призрак мамы, а не просто иллюзия, созданная Такхизис, я ничем ей не помогу. Ничем…» «В другие ночи Такхизис, обернувшись чарующей красавицей, брала Рейстлина под руку и вела по залам роскошного дворца. Она кивала на сундуки, полные таинственных артефактов, на старинные книги в изукрашенных драгоценностями переплётах, на колбы, в которых клубилась золотыми и алыми вихрями ещё большая сила. Такхизис гладила Рейстлина по плечу, шептала почти нежно: — Столько загадок, знаний, силы… Ты можешь получить всё, изучить всё, мальчик мой. Выпусти меня на свет, и мы станем королём и королевой. Мейсер никогда не подходил мне, но ты… Не каждая душа способна столь ярко отреагировать на тьму — твоя сила возросла так, что Мейсеру никогда и не снилось. Ты был прекрасен, когда убил его… — Нет, — цедил Рейстлин. — Нет. И поспешно отворачивался от небывалых сокровищ, потому что часть его хотела этого — самых запретных и пугающих знаний, силы такой непомерной, что человеческий разум не будет способен даже вообразить её». Слова Такхизис были ядом — опасным, проникающим в душу. Рейстлин ненавидел её с каждой ночью всё сильнее. Рейстлин искал ответы. Своё противоядие. Глупец. Поначалу он действительно думал, что сможет преодолеть порядок, установленный Паладайном, и во сне прорваться к своей Истинной, вновь почувствовать её рядом. Увы, Рейстлин быстро расстался с этой иллюзорной надеждой. Даже если Такхизис не приходила к нему во сне — а такого практически не случалось, — Рейстлин лишь блуждал во тьме. Снова и снова. Маджере скучал по Истинной отчаянно, томился всей душой — он и не знал, что способен так тосковать. Карамон, заезжавший к нему время от времени, с беспокойством качал головой: «До сих пор не нашёл её?». Рейстлин не отвечал, брат вздыхал и клал руку ему на плечо в знак поддержки. В особенно мрачные дни Рейстлин эту руку даже не сбрасывал. …В первый год Рейстлин верил, что сможет найти Истинную благодаря известной ему информации: она набожная купеческая дочь с увечьем, у неё есть младший брат. Не слишком много сведений, но хотя бы что-то. Вот только, сколько бы Рейстлин ни искал, ничего у него не получалось. Последовательно и методично при помощи магии и денег — от Мейсера осталась прорва золота — Рейстлин перерыл буквально каждую страну, но Истинную не нашёл. Отдельно раздражали Маджере книги об Истинных, а точнее — то, насколько мало их было написано. Хотя официально связь Истинных как дарованная Паладайном считалась священной, уважалась, фактически она создавала множество неудобств. Во-первых, периодически Истинными друг для друга оказывались люди из разных социальных слоёв, и их соединение, даже если случалось, превращалось в скандал или трагедию (или всё сразу). Во-вторых, далеко не у каждого человека был Истинный, и уже тем более такой, который сопровождал бы свою «половинку» всю жизнь. Души проходили перерождение в разное время — порой связаны оказывались дитя и старик, а порой один Истинный просто не доживал до рождения другого. И хотя большинство старалось принять отсутствие Истинного и строить обычные отношения, немало находилось и тех, кто проникался завистью настолько чёрной, что шёл на преступление. Убийство одного из Истинных, совершённое исключительно ради того, чтобы сделать другого Истинного — его пару — несчастным, было не такой уж редкостью. Поэтому из века в век правители стран относились к Истинности весьма прохладно. Случались исключения (обычно среди тех из них, кто сам встречался с Истинным во сне), но в основном об Истинности мало говорили, а её исследования не поощрялись и не финансировались. Так что в распоряжении Рейстлина, пытавшегося изучить вопрос, оказалось крайне мало полезной информации. Его, например, терзал вопрос, действительно ли Такхизис в теории могла увидеть лицо Истинной в его воспоминаниях о снах? Почему в момент испытания Тёмная богиня не сумела просмотреть эти воспоминания, как всё прочее в его голове, почему ей так отчаянно требовалось, чтобы он сам открыл данную часть своей памяти? «Какое-то колдовство Паладайна? Те же чары, которые не пускают Такхизис в сны Истинных? Не позволяют тому, кто познал истинную тьму, вернуться в эти сны? Столько загадок!» В трудах жрецов об Истинных ничего подобного не объяснялось. Служители Паладайна лишь славили своего бога на каждой странице, что ужасно раздражало Маджере. И все они твердили ужасное: «Чем ближе Истинный к Небесному Отцу, тем легче он узнает своего Истинного при встрече. Открой сердце добру и свету, тогда тебя осенит благодать божья, и ты узришь правду, каков бы ни был лик твоего Истинного. И Истинный твой откликнется, если и он свято верит в Паладайна, идёт дорогой добра». Отвратительно. По этой логике у Рейстлина вовсе не было шанса узнать свою Истинную при встрече. Так что он искренне надеялся, что она сама узнает его, отреагирует как-нибудь, и они смогут… Что именно «смогут», оставалось самой сложной частью. Рейстлин знал теперь — без Истинной его жизнь никогда не будет полной. Да, он хотел владеть магией, изучать новое, проводить эксперименты, но чувствовал, что получал бы от всего этого куда большее удовольствие, если бы она была рядом. Слушала о его успехах. Рассказывала про свои дела. Делилась всем и принимала всё. Рейстлин многое обдумал за прошедшие годы. Его Истинная была слишком доброй, слишком сентиментальной, однако то, что она держалась своих убеждений… и бесило, и привлекало одновременно. «Когда я найду её, когда мы встретимся, то я объясню ей, что стараюсь не отнимать жизни, что это… совсем не трудно. Может… может, она тогда останется рядом даже с учётом… всего остального». Как Рейстлина мучило его лицо, его проклятое зрение! Он столько всего перепробовал, чтобы спастись от этой напасти, но получил лишь насмешки Такхизис, которую ужасно забавляли его напрасные старания. «Я сделала тебя особенным, Рейстлин. Больше, чем человеком. Зачем тебе та, ради которой придётся измениться, которая не примет тебя таким?» Такхизис не знала: его Истинная приняла бы. Это самому Рейстлину было противно при мысли, что он предстанет перед ней таким уродом. Но его Истинная… «Она всегда говорила, что ей безразлична моя внешность. А я… я не понимал тогда. Я сказал ей… сказал, что приму её любой, но был не искренен. Я сожалел, что она не красива. Я был глупцом. Это ведь даже хорошо, что она увечная или даже уродливая… она поймёт меня. Она не будет стыдиться моего уродства, которое, будь она прекрасна, могло бы пасть тенью на её красоту». Мысли перетекали одна в другую, поиски оказывались бесполезны (и Рейстлин думал с беспокойством: «Она соврала мне? Но в чём? Или же родители прячут её? Может… ей грозит опасность?!»), Такхизис то забавлялась, то соблазняла и звала-звала-звала… Отчаяние окутывало Рейстлина вновь и вновь — подступало волнами. Вот накрыло ноги, а вот захлестнуло по пояс… Дошло до груди. Такхизис шептала: «Брось поиски, мальчик мой. Остановись. Представляешь, если ты найдёшь её, а она не захочет тебя? Ты потеряешь её вновь, только на этот раз всё будет гораздо хуже. Разве тебе не страшно думать о таком? Дай мне взглянуть на её лицо, я покажу тебе, насколько она безобразна, и ты оставишь всякие мысли о ней. Ты станешь свободен. Или, может… ты любишь её? Но ведь ты знаешь, что несёт в себе любовь, какова цена?» В мрачных видениях, посланных Такхизис, Рейстлин видел хрупкую девушку, зажимавшую руками глубокую рану на животе — она умирала, она плакала, она твердила: «Ты обрёл меня, чтобы потерять… Любовь — это смерть, ты знаешь?». И иногда… изредка… он поддавался — ужас разливался по телу Рейстлина, подступал к горлу. Он говорил себе: «Надо прекратить поиски. Просто жить дальше. Без неё. Так будет проще для нас обоих. Это разумно, правильно». Но холодной решимости хватало ненадолго — стоило мысленно отказаться от поисков Истинной, как жизнь начинала казаться Рейстлину абсолютно серой, непроглядной. Тоска сплеталась с непомерной виной — он предал свою Истинную, и если он не найдёт её, то уже никогда не сможет объясниться. Рейстлину казалось — он слышит её рыдания. Плач маленькой девочки, крик обиженной девушки. Он обещал найти её. Обещал поговорить перед тем, как пройдёт испытание. «Она ждёт… Она должна ждать. И я… Я…» Круг замыкался — Рейстлин вновь оказывался вначале. Он хотел верить, что нужен Истинной, но важнее было другое: он сам нуждался в ней. И плевать на все ядовитые предупреждения Такхизис. Рейстлин Маджере должен получить своё. «Как найти её? Что делать?!» Внезапно для Рейстлина вдохновение пришло после разговора с Карамоном. То был муторный, полный вина вечер, и Карамон, раскрасневшийся от выпитого, обеспокоенный состоянием брата, говорил, делая непомерно большие паузы: «Ну ты знаешь. Я не богомолка какая-нибудь. Но тут же есть логика! Связь с ней тебе дал Паладайн — ему и знать где она и что с ней. Просто попроси. Он же добрый бог, должен помочь». Какая нелепость! Что бы Рейстлин Маджере у кого-то что-то просил! У этого проклятого бога, который когда-то не смог защитить его мать (если бы Паладайн не допустил смерти его отца, то мать не обратилась бы к Такхизис, не потеряла так трагично и глупо свою душу)?! Что бы он шёл на поклон к богу, спокойно смотревшему на бесконечные страдания, на горе и грязь, которые затопили мир?! Нет. Не бывать этому никогда. И всё-таки… всё-таки кое-что с того вечера стало зреть в голове Рейстлина. «А если… если и правда спуститься в бездну, но, разумеется, не ради того, чтобы выпустить Такхизис на свободу. Если открыть запечатанные врата, встретиться с богиней, убить её и забрать её силу… Тогда я стану Тёмным богом. Я смогу разговаривать с Паладайном на равных — заставлю его раскрыть, где моя Истинная. А если он не подчинится, если откажется, то я брошу ему вызов, уничтожу. Кхм… стать богом — это ведь идеально: я получу великую силу, доступ к самым тайным знаниям. Я смогу изменить наш мир — такой отвратительно несправедливый… И она будет рядом. О… бога она не сможет отвергнуть». Не сразу, но Рейстлина увлёк этот дерзкий план. И со временем отыскался ключ ко вратам в бездну — в одной из старинных книг говорилось, что лишь союз чёрного мага и белого жреца сможет преодолеть великую преграду, открыть проход в темницу Такхизис. Маджере как раз подыскивал подходящего жреца, когда ему написала Крисания Таринская. Её письмо — наивное, вызвавшее у него усмешку — до сих пор лежало на столе. Рейстлин отошёл от окна, разгладил длинными пальцами желтоватый лист. «Паладайн послал мне знак…» — писала Крисания Таринская. Глупая девчонка. Рейстлин понимал: победа над Такхизис потребует сил. Жрица понадобится ему не только, чтобы открыть бездну, но и чтобы стать его источником дополнительной мощи. В нужный момент Маджере намеревался выпить её жизненную энергию, переплавить белое в чёрное и пронзить сердце Тёмной богини. «Жрица несомненно умрёт, но это необходимая потеря… Надеюсь, моя Истинная не узнает о смерти Крисании. Иначе — точно расстроится, осудит… Да лучше ей не знать».

II

Рейстлин назначил жрице встречу в белокаменном Истаре. Считалось, что добраться до Истара непросто: город-государство, скрытый от соседей скалами, стоял на освящённой земле и якобы охранялся самим Паладайном от чужаков и всех, кто входил в его врата не с чистым сердцем. Да уж… неплохая сказка. Рейстлин, не только проникнувший в Истар, но и завоевавший доверие его властителя — Короля-Жреца, — всякий раз посмеивался про себя, когда слышал о том, как хорошо город защищён от зла. Впрочем, Король-Жрец разделял невысказанное мнение своего советника: этот безумный диктатор видел заговоры и ростки порчи повсюду. Вот уже несколько недель он с пугающим даже Маджере рвением готовился к великой очистительной мессе, которая должна была вернуть Истару его подлинную святость. Рейстлин делал всё возможное, чтобы месса случилась попозже — после того как они с Крисанией откроют врата в бездну, сокрытые в подвале главного истарского храма. И Маджере искренне обрадовался, когда жрица прибыла в Истар на пару дней раньше, чем он рассчитывал. Стремясь к нему, она прошла через рощу мёртвых и убедила собрание магов переместить её в Истар. Рейстлину было немного любопытно, что именно она сказала всем этим надутым чародеям, которые так ненавидели и боялись его. «Можно было и самому перенести её в Истар, но если бы это оказалось так просто, жрица могла бы воспринять нашу миссию недостаточно серьёзно. Чем больше трудностей, тем лучше. Она явно заскучала в храме — иначе зачем ещё решила написать мне. Этот знак, якобы полученный от Паладайна, — какая-то глупость. Скорее всего, Крисания жаждет великих дел, может, даже прониклась риторикой жриц-наставниц и хочет так искупить свой грех юности, о котором говорила та служанка… Спасти мою душу и тем спастись самой, — Рейстлин хмыкнул про себя. — Но здесь, в Истаре, она увидит во мне не только "заблудшую душу", а того, за кем она действительно должна идти. Я дам ей тот смысл, которого она отчаянно ищет… даже если пока не понимает этого». Размышляя подобным образом, Маджере смотрел на жрицу стоявшую в окружении своих «братьев» и «сестёр». Все в белом с позолотой — этот блеск был отвратителен Рейстлину — они славили Короля-Жреца. То была ежедневная церемония, проходившая утром и вечером, и распалявшая отвращение Маджере к этому самодовольному фанатику. Крисания принимала участие в церемонии третий день подряд. По её лицу Рейстлин не мог понять, как она относится к происходящему. Жрица казалась несколько отстранённой, но на Короля-Жреца, кажется, смотрела с уважением. «Считает его великим? — мысленно скривился Рейстлин. — Преклоняется?» Вчера поздним вечером Маджере подсказал Королю-Жрецу одну идею и теперь ждал, когда тот исполнит её. Точнее — ждал реакции жрицы. Вот восхваления закончились, и Король-Жрец взмахом мощной ладони подозвал одного из мальчишек-служек. Он отдал приказ громким шёпотом, и уже через пару минут служка склонился перед ним, протягивая массивную золотую корону. Король-Жрец был высоким, могучим исполином — все остальные жрецы на его фоне казались маленькими и несуразными, а этот служка и вовсе выглядел крохотным. Корона в руках Короля-Жреца походила на игрушку, не шла к его большим ладоням. Рейстлин вдруг подумал, что если переодеть этого напыщенного индюка в простую одежду, поместить в кузницу и дать в руки инструмент, то там он будет смотреться куда гармоничнее, чем в храме. Тем временем Король-Жрец подозвал к себе Крисанию. «Вот оно». — Ты пришла к нам недавно, жрица, — сказал он. — Но я вижу, как чиста твоя вера, как сильно желание служить Небесному Отцу. Ты говоришь, что тебя сюда привёл его знак, что ты хочешь отвратить чёрного мага Рейстлина Маджере от зла, и я поддерживаю тебя в этой сложной миссии. Мы все — братья и сёстры — на твоей стороне и усердно ищем злодея. Крисания поблагодарила с достоинством — слегка склонила голову. Странно. Она была такой хрупкой и маленькой на фоне Короля-Жреца, но он совсем не подавлял её. Не возникало ощущения, будто он снисходит до неё. Возможно, даже наоборот… «Княжна, — ядовито подумал Рейстлин. — Чего ещё от неё ждать? Они все зациклены на том, чтобы выглядеть как подобает». — Я возложу тебе на голову эту корону в знак твоей избранности. Думаю, Паладайн привёл тебя в Истар, чтобы сказать нам — пора начинать великую мессу, — торжественно объявил Король-Жрец. Рейстлин ждал, когда Крисания потянется за короной… или, может, подставит голову так, чтобы Королю-Жрецу было удобно возложить на неё этот знак гордыни и бесчестия. Но жрица почему-то ничего не делала. Она точно застыла на несколько мгновений, потом сказала очень спокойно, размеренно: — Простите, мой пастырь, я не смею принять ваш дар. Ведь все мы знаем, что Отец Небесный велит своим жрецам иметь лишь необходимое. «Что?!» Возможно, на лице Рейстлина было написано то же недоумение, что и у Короля-Жреца. Ответ Крисании тирану явно не понравился. А вот Маджере… «Почему она не взяла корону? Она ведь княжна — должна любить побрякушки. Да и вообще… если главный жрец даёт что-то, она как жрица поменьше рангом должна смиренно принять… разве нет? Разве Король-Жрец и весь этот вылизанный, фальшивый Истар не очаровали её?» Король-Жрец, видимо, решил поиграть в мудрого и доброго правителя. Его губы растянулись в лживой улыбке, но маленькие цепкие глаза оставались холодными. «Он не простит ей этого». — Ты оказалась мудра, сестра моя, — обратился тиран к Крисании. — Я намеренно испытывал тебя, и ты доказала, что наши сёстры из-за гор не забыли господней воли. Жрица кивнула, но обрадованной не казалась. И Рейстлин вдруг подумал: «А в ней есть что-то… в этой Крисании Таринской. Она бы понравилась моей Истинной. Что за горькая ирония».

***

Рейстлин намеренно не общался с Крисанией в прошедшие дни. Он хотел, чтобы жрица сполна очаровалась Истаром. Тогда позже, когда Маджере открыл бы ей глаза, рассказал о томящемся в темнице Карамоне (брат умудрился увязаться за жрицей в Истар! Вот этого Рейстлин не ожидал, но раз уж так вышло решил обратить заключение Карамона в свою пользу), Крисания почувствовала бы отвращение к Королю-Жрецу и стала бы больше доверять Рейстлину, увидела бы в нём подлинного пастора, за которым и в бездну можно пойти. Конечно, Король-Жрец «представил» Рейстлина и Крисанию друг другу. Узнав, что тиран считает Маджере своим советником, жрица лишь изумлённо подняла левую бровь, но ничего не сказала и после того приветствия быстро удалилась по своим жреческим делам — по крайней мере, так рассудил Рейстлин. В общем-то он считал, что прекрасно понимает Крисанию Таринскую. До этого дня. До короны, которую ей полагалось принять, а потом, возможно, в порыве разочарования (когда правда о сути Истара открылась бы) сорвать со своей головы — пафосно и несколько театрально. Но всё пошло не так… После церемонии Рейстлин оказался рядом с Крисанией, тронул её за локоть: — Нужно поговорить. Она окинула его внимательным взглядом: — Всё никак не могу привыкнуть к тебе в белых одеждах. Почему в её голосе слышалась тоска? «Настолько сильно хочет перетянуть меня на сторону света?» Они вышли из храма и направились в город — Рейстлин решил, что они пойдут в центральный сад, куда могли попасть только люди из ближнего круга Короля-Жреца. Сад был очень чистый, полный зелени, фонтанов и фигур святых. Крисанию такое должно впечатлить. «Наверное». — О чём ты хочешь поговорить? — поинтересовалась жрица, то и дело оглядываясь по сторонам. Они как раз пересекали площадь около храма, считавшуюся главной в Истаре. Мраморные плиты сверкали белизной. Ветер гонял по безлюдному пространству пожухлые осенние листья. Рейстлин знал, что если бы Король-Жрец увидел эту картину, то ужасно рассердился бы. Он терпеть не мог мусор у храма. Прошлого уборщика за такую провинность отправили в темницу. — О нашей миссии, конечно, — ответил Рейстлин, кидая на жрицу короткие взгляды. Почему-то он всё никак не мог заставить себя по-настоящему вглядеться в Крисанию и увидеть, как её холодное красивое лицо обращается в пыль. Жрица кивнула, призывая его продолжать. Они мерно ступали по увлажнённой с утра дороге, которая вела в сад. — Врата находятся в подвале храма. Мы можем открыть их этой ночью. — А ты не хочешь ждать, — меланхолично заметила Крисания. «О чём она вообще думает? Почему говорит со мной так странно?!» — Не вижу смысла, — отрезал Рейстлин, которого раздражало то, что жрица оказалась столь сложной. Крисания вдруг остановилась: — Ты ведёшь меня в сад? Я не хочу туда. — А ты там уже была? — Да, — она кивнула. — С Королём-Жрецом. — Тогда посетим второй храм, — предложил Рейстлин. Второй храм от первого (или главного) отличался в сущности только размером. К удивлению Маджере, Крисания поморщилась. Потом на её лице промелькнула тень улыбки: — Своди меня на базар. — Базар? Базар был вечной болью Короля-Жреца. Он возникал стихийно снова и снова — в разных местах города. На базаре шла оживлённая торговля между теми, кто ещё не смог сбежать из Истара, кто не был пойман и заточён в темницу за незначительную провинность или вовсе без всякой вины. Лишь на базаре теплилась жизнь. Рейстлин хмыкнул: — Знаешь, там бывает грязно. — Спасибо, что сообщил, — внезапно ответила ему в тон Крисания, потом чуть склонила голову, её тёмно-серые глаза зажглись лукавством. — Или, может, ты не знаешь, где он находится сегодня? — Я знаю всё, — тут же заявил Рейстлин. И сам усмехнулся тому, как по-мальчишески это прозвучало. «Проклятье! Чего это я? Я не должен так разговаривать с глупой надменной жрицей!» Но вся беда была в том, что Крисания сейчас не казалась ему глупой. Да и в излишней надменности он не мог её уличить. Рейстлин осторожно, кончиками пальцев обхватил плечо жрицы, чтобы вместе с ней перенестись на базар. При этом он старался стоять как можно дальше от Крисании. И всё равно… сквозь тонкую ткань белого платья Рейстлин ощущал тепло её кожи. Хорошо, что жрица отвлекла его вопросом, прозвучавшим неожиданно участливо, тепло: — Ты скрыл своё истинное лицо с помощью магии… Это сильно истощает тебя? «Она… заботится?» Рейстлин резко мотнул головой. Крисания Таринская не смела беспокоиться о нём. Это дозволялось только его Истинной. «Я оскорбляю тебя сегодня, — обратился Рейстлин мысленно к той, о ком думал постоянно. — Эти улыбки пустой жрице, эти прикосновения… Как я грешен, жалок, недостоин тебя». — У меня всё в порядке, — отчеканил Маджере и поспешно отпустил плечо Крисании. Они оказались на базаре — сегодня его разбили у реки. С помощью магии Рейстлин изменил их с Крисанией одежды — теперь они были не раздражающе белыми, а обычными — серыми. Иначе торговцы и покупатели приняли бы их за проверяющих. Крисания кивнула, явно одобряя эту маскировку. Рейстлин же не выдержал — к собственному стыду, закашлялся, согнулся от боли. Он соврал жрице: скрывать магией свою проклятую внешность всегда было сложно. Эти чары вытягивали много сил. А тут и ещё пара заклинаний сверху… Её ладонь сразу же легла ему на спину, заботливо поглаживая, словно вливая в него энергию, исцеляя. Этот жест оцарапал Рейстлина, напомнил об Истинной — только она смела так ласково касаться его спины. «Да, лишь ты, милая. Никто другой». Маджере дёрнулся, попытавшись отстраниться от жрицы, однако она не позволила. Продолжила лечить его. И Рейстлин почувствовал… ему становится лучше. Обернулся, встретился с Крисанией взглядом: — Так, ты знаешь целительную магию? Крисания поморщилась: — Это не магия. Она отодвинулась, спрятала руки за спину. Рейстлин выпрямился — теперь они стояли напротив друг друга, точно готовились к поединку. Жрица продолжила: — Просто… за день до того, как я отправилась в рощу мёртвых по твоему велению, был ещё один сон — я не видела Паладайна, но мне вдруг стало так тепло… И потом… потом, когда Карамон поранился в нашем походе, я обнаружила, что немного могу снимать боль ладонями. Я читала, что с жрецами Паладайна порой происходит подобное. Это божий дар. — Это магия, — возразил Рейстлин. — Белая целительная магия. Но ты права: некоторые жрецы действительно обнаруживают её в себе. Другое дело — им не хватает смелости глубже погрузиться в искусство чародейства. — Хватит, — отрезала Крисания. — Магия совращает душу, наверняка всю её изобрела Такхизис, а этот дар — благословение Паладайна. Что за нелепое упрямство! Впрочем, Рейстлин читал об этом давнем споре: многие жрецы не признавали, что их целительные способности — по сути своей магия. Им нравилось называть свой талант «даром», за этим эвфемизмом они прятались от возможности по-настоящему изучать чары. — Ты, как все жрецы, не смеешь посмотреть правде в глаза, — колко заметил Маджере. — Кто бы говорил о правде! — бросила Крисания, явно разозлившаяся. Пожалуй, её реакция была даже слишком острой… «Помешанная. А мне показалось, будто с ней можно вести нормальный разговор. Глупость». Крисания, не дожидаясь Рейстлина, направилась к лавочникам. Вообще-то прилавков — самодельных, переносных — было не так уж много. Лишь часть настоящего базара, воспоминание о нём. Поговаривали: в начале своего правления Король-Жрец был не столь безумен и торговцев не притеснял. Рейстлин шёл за жрицей, напряжённо всматриваясь в неё. Крисания явно решила отложить в сторону их спор. Её лицо разгладилось — словно наполнилось светом. И она так спокойно общалась с простыми людьми… задавала вопросы, приценивалась, шутила. Конечно, по подбору слов, по самому произношению было ясно, что Крисания этим торговцам не ровня. И всё же… она не выглядела гордой аристократкой, блуждающей по базару от скуки. Она… уважала этих простых людей. Мимо них вдруг пронеслась парочка мальчишек — грязных сорванцов. Рейстлин и не знал, что в Истаре ещё остались такие. Видимо, дети бедняков, не сумевших покинуть город. Мальчишки протоптались по подолу платья Крисании — она поддерживала его, но тут выпустила из рук, увлёкшись разговором с одной из торговок, седой женщиной с большим крючковатым носом. — Эй! — прикрикнула торговка. — Вы чего себе позволяете?! Такую девушку хорошую обидели! Крисания мягко улыбнулась: — Ничего страшного. Она крикнула мальчикам: — Подойдите сюда! Вы, наверное, хотите есть? Торговка рассмеялась, обнажив на половину лишённый зубов рот: — Такие всегда хотят! Их родители сама знаешь где… — В темнице? — тихо, встревоженно спросила Крисания. «Она знает, что происходит в темницах?!» Рейстлин искренне надеялся, что не таращит на неё глаза как идиот. Торговка кивнула. Крисания же обратилась к Рейстлину: — Прости… у тебя не найдётся денег? Я хочу купить им что-нибудь, — она кинула взгляд на подошедших, но державшихся в стороне настороженных мальчиков лет шести-восьми. — Но у меня закончились деньги… Я… Она вдруг зарделась, потеряв остатки привычной холодности. — Я купила у одной старушки вышивку… такую славную. Не то, чтобы мне нужна была вышивка, просто… Рейстлин молча протянул монеты торговке, на прилавке которой Крисания присматривала снедь для сорванцов. В горле у Маджере стоял ком, и он не мог проглотить его. Не мог… Крисания Таринская была прекрасна сейчас. И Рейстлин ненавидел себя за то, как остро ощущал эту красоту.

***

Проводив мальчишек взглядом и отойдя от прилавка торговки, Крисания произнесла напряжённо, точно давно готовилась сказать это: — Знаешь, Рейстлин… у меня есть подозрения… что Карамон может быть в темнице. «То такая осведомлённая, а то — ужасно наивная. Думает, я не знаю?!» Всё ещё сбитый с толку её ранящей добротой, её завораживающей искренностью Рейстлин не сумел скрыть эмоции. Жрица прочитала ответ на его лице, и во взгляде её отразилась глубокая печаль. — Так тебе это известно. Чтобы не молчать, Рейстлин ответил с ноткой язвительности: — Очевидно. Но хотелось бы знать, откуда это известно тебе, жрица. Да и про базар тебе кто-то рассказал… Паладайн поделился сведениями? — Не говори о Небесном Отце в таком тоне… Маджере, — она скрестила руки на груди, защищаясь, и его фамилию выплюнула как оскорбление. Они дошли до края базара — стояли около прилавков с заветренным мясом сомнительного происхождения и желтоватым молоком и препирались шёпотом. Чтобы Крисания лучше его слышала, Рейстлин придвинулся к ней, слегка склонился. «Такая маленькая, хрупкая… и пахнет от неё чем-то вкусным. Что же это такое!» Отодвигаться не стал — вышло бы глупо. — Указываешь мне, что делать? А ты смелая… — усмешка изогнула его губы. — Так, что насчёт твоих обширных познаний об Истаре и моём брате? Приоткроешь завесу тайны? Крисания смерила его долгим пронзительным взглядом. Потом сказала: — Люди бегут из Истара, Маджере… до нашего храма уже пару лет доходят слухи о том, что тут творится нечто странное, страшное… Не все из моих сестёр отнеслись к этим рассказам серьёзно, конечно. Говорили, что беженцы могут преувеличивать… Король-Жрец всегда славился истовой верой, но раньше не переходил границ — по крайней мере, так мне сказали старшие жрицы. Крисания вздохнула. — Я лично говорила только с одним беженцем из Истара… он спасся из города с женой и детьми — такой уставший, несчастный. Он сказал, что Истар был их домом, рассказал о темницах и о бродячем базаре… о всяком. Между сведённых бровей Крисании наметилась морщинка — Рейстлину захотелось впитать её пальцем. Узнать, каково на ощупь искреннее сочувствие жрицы. «Я… я устал. В голову лезет всякая чушь… Прости, милая». — Ясно. Значит, никакого божественного вмешательства на этот раз… Тебе неплохо удаётся изображать почтение по отношению к… Он специально не договорил. Крисания пожала плечами: — Мне неприятно, что пришлось так поступать. Но ты молчал, скрывался от меня. А Карамон… — она заговорила о его брате, и Рейстлин скривился. — Карамон очень хороший. Он помогал мне… но тут мы разминулись при входе в город… Нелепо вышло. И больше я его не видела, но… Крисания понизила голос: — Одна жрица сказала, что слышала: в темницу привели какого-то мужчину, который искал своего брата — чёрного мага. Она сказала… его будут допрашивать. Рейстлин кивнул: — Ясно. Но жрицу такой ответ не устроил. Она сказала возмущённо: — Что «ясно»?! Мы должны спасти его! Да и все эти люди в темницах… Рейстлин заявил поспешно: — Я не стану спасать всех из темниц. — Я знаю. «Почему её голос прозвучал столь горестно, даже обречённо?» Жрица была странной — явно хранила какую-то тайну. «Вот только — какую?» — Когда ты хочешь… чтобы мы открыли врата? — вдруг спросила Крисания, сделав ещё полшага к нему. Они теперь стояли настолько близко, что никому из них не могло быть комфортно. Рейстлину хотелось бежать. «Какая глупость». — Этой ночью, — ответил он, пытаясь не вспоминать, каким тёплым показалось ему плечо Крисании под платьем. Рейстлин не узнавал себя. Все эти реакции, мысли… Ему нужно было срочно остаться в одиночестве в своей комнате и просмотреть воспоминания о снах, поговорить мысленно с внутренним голосом, который он приписывал своей Истинной. Думать о ней — отмеченной уродством, знающей, что такое быть непринятой и непонятой. Такие красивые гордячки, как Крисания, понятия не имеют о подобных чувствах. «Может, Крисания не так уж плоха для аристократки по рождению, но нельзя забывать о том, что она опорочила себя. Её душа отмечена грехом, который она замаливает. А ты чиста, моя милая. И чтобы мы с тобой встретились, Крисания должна умереть». — Маджере, — обратилась к нему жрица. — Будь по-твоему. Я открою с тобой врата этой ночью, но сначала мы спасём Карамона. Рейстлин возразил, и обрадованный её согласием, и поражённый странным условием: — Оставь это. Я сам спасу брата. — Нет, — заупрямилась она. — Я пойду с тобой. «И чего это она? Уж не положила ли глаз на Карамона?» Рейстлину вмиг стало противно — вот и проявилась скверная, похотливая натура жрицы. Она такая же, как все женщины, и сходит с ума по его братцу. Ну кто бы сомневался. — Должен огорчить тебя, жрица, у Карамона есть жена. — Я знаю, — с теплотой в голосе подтвердила Крисания. — Она попросила Карамона сопроводить меня. «Бесстыдница!» — Что же… — Рейстлин всё-таки отодвинулся. Плотское, грязное влечение Крисании к Карамону разбило напряжение между ней и магом. «Если так хочет освободить его напоследок — пожалуйста». — Хорошо. Пойдём вместе. Я зайду за тобой вечером. Крисания кивнула. Улыбнулась довольная, а затем резко обернулась — Рейстлин тоже почувствовал этот запах: кто-то решил торговать на базаре свежим печеньем. — Может, и ореховое продают, — с восторгом произнесла жрица, но затем поникла, очевидно вспомнив, что у неё не было денег. — Если есть, я куплю тебе, — пробормотал Рейстлин, сбитый столку странным совпадением. «— А я говорю, что самое вкусное печенье — ореховое, — заявила его Истинная, болтая ногами. Они сидели на парапете, не обращая внимания на высоту. Рейстлин нахмурился — ему было уже восемь лет, и о печенье он знал побольше этой малышки. — Самое вкусное — с яблоком, — настаивал он. — Мама так печёт. Истинная рассмеялась: — Ну ладно… Давай просто когда-нибудь угостим друг друга печеньем. От её слов Рейстлину стало тепло: она была такой забавной эта маленькая девочка, приходившая к нему во снах. Он не всегда понимал её, но привык… очень привык. И он был бы рад разделить с ней печенье». Рейстлин мотнул головой. Мало ли людей на свете любят ореховое печенье. Да многие, очень многие… а Маджере его так и не распробовал. «Но с тобой мы ещё поедим ореховое печенье… самое вкусное, обещаю».

III

До встречи со жрицей нужно было восполнить силы. Самым очевидным средством казался сон, но Рейстлин не хотел давать Такхизис повода пробраться в его голову. При свете дня в Истаре Тёмная богиня его не мучила — возможно, её отпугивали все эти бесконечные молитвенные песнопения, — но в короткие часы сна приходила, шептала: «Ты на верном пути, мальчик мой… Главное — не отступай. Помни, цена должна быть заплачена». Зайдя в свою комнату, Рейстлин намеренно не глядел на кровать. Нет. Нельзя. Не надо. Он сделал шаг. И ещё один — к шкафу. Но тут на его пути показалось кресло — тело опустилось на обшитую тканью подушку помимо воли Рейстлина. Отчаянно борясь с полудрёмой, он посмотрел на собственные руки, вновь ставшие золотыми. «Даже не заметил, когда маскировочные чары перестали действовать… Устал… Почему я так устал? Когда я вообще спал в последний раз?» Ответ ускользал. Опасно мягкое, сулящее отдых кресло точно втягивало Рейстлина в себя, убаюкивало. Было ошибкой садиться в него даже на секунду. Следовало немедленно встать, навести себе бодрящий отвар, принять восстанавливающее зелье — его ещё достаточно в шкафу. «Так и сделаю! — твердил про себя Рейстлин. — Да, сейчас, сейчас…» …Маджере почувствовал приятную тяжесть на своих коленях — вот чьи-то руки обвивают его шею, нежные, желанные губы касаются кожи — скользят по линии подбородка, ищут его губы для сладкого, подчиняющего поцелуя. Она вздыхала, тёрлась об него, жаждала новых прикосновений. Длинные чёрные волосы рассыпались по её плечам, серо-голубые глаза горели желанием. Страстная. Уверенная. Обожающая его. — Рейстлин… — выдохнула она, бесстыдно трогая его твердеющий член через ткань штанов. — Со мной тебе будет хорошо. Я всё знаю, всё умею… Этот голос… Эти обещания… Такая хрупкость и такая распущенность. Рейстлину хотелось отдаться её прикосновениям, позволить себе получить всё, дойти до пика. «— Если ты хочешь, чтобы у меня… была практика до тебя, до того, как ты решишься… если захочешь, чтобы я был… опытным, то я… схожу к кому-нибудь. Брат знает такие места. — Я не хочу». Воспоминание, пришедшее само, точно спасение от величайшей ошибки, окатило Рейстлина холодом. Он оттолкнул жрицу, сбросил её с колен, одновременно осознавая, что это, конечно, была не Крисания. Что он всё-таки уснул. Из глубины комнаты, вдруг разросшейся, ставшей тёмной и безмерной, выступила Такхизис — прекрасная дева, на щеках, шее и руках которой переливалась чёрная чешуя. Такхизис откинула назад свои волосы, которые сегодня горели алым пламенем, и жестом растворила девицу с лицом Крисании. — Ну что ты, мальчик мой. Зачем отказался? Это ведь лишь сон — в реальности ты по-прежнему останешься неосквернённым, — Такхизис хохотнула. — Впервые вижу, чтобы мужчина твоего возраста так цеплялся за свою девственность. Нелепость. К тому же… суккуб сегодня была в твоём вкусе — верно? Я нашла это милое личико в твоих недавних воспоминаниях. — Это мерзко, — глухо сказал Рейстлин. Маджере всё ещё мучило неудовлетворённое желание, но когда он думал о том, чтобы согласиться на предложение Такхизис — взять, пусть и во сне, девицу с лицом Крисании, его начинало мутить. «Крисания согрешила с кем-то, теперь вожделеет Карамона, однако… я не могу поступить с ней так. И как я буду смотреть в глаза своей Истинной, если нарушу и эту клятву?!» — Ты бываешь таким сентиментальным идиотом, — разочарованно вздохнула Такхизис, явно прочитав его мысли. Она подошла ближе и теперь возвышалась над Рейстлином, смотрела на него с презрением, точно на абсолютное ничтожество. — Ты упрямишься, прячешь от меня всё, что касается твоей драгоценной Истинной, но я внимательно слежу за тобой, Маджере… Я знаю: она уродина. Такхизис взмахнула рукой, и из темноты показались девушки с обезображенными лицами: у одной не было глаза, лицо другой испещряли следы от оспин, у третьей не оказалось носа, четвёртая вся была покрыта отвратительными, гноящимися ранами… Их становилось всё больше. Рейстлин видел девушек с обрубками вместо рук и тех, чьё лицо и тело покрывали жуткие шрамы. Обгоревших, безухих… Он смотрел на них и испытывал… жалость. Рейстлин знал: то были лишь иллюзии, но где-то в мире существовали девушки, выглядевшие, как они. Те, кто постоянно страдает, сознавая своё уродство. Освобождённый от постыдного возбуждения Маджере встал с кресла и подошёл к ближайшей иллюзии — девушке, у которой была заячья губа. Он погладил её по голове — с болезненной лаской. Возможно, это лицо его Истинной. Возможно, ей приходится укутывать себя шалью, прятаться, когда она выходит на улицы или совершает добрые дела в храме, который так любит. Возможно, именно из-за уродства её родители когда-то столь сильно желали ещё одного ребёнка — здорового, правильного, красивого. Рейстлин хотел обнять её. Такхизис всё это время что-то говорила. Насмехалась. Издевалась. Не понимала… да, она ничего не понимала. — Ты что же, хочешь всю жизнь смотреть на такое уродство? Ты ненормальный, не хватает собственного безобразия? Женщина должна стать украшением твоего дома — всем это известно. Ты же будешь вечно стыдиться её, Маджере, — Тёмная богиня покивала с деланным сочувствием, проходя мимо своих уродливых созданий. — А ведь ты сейчас на правильном пути, мальчик мой… Но в бездну тебе нужно войти очищенным от всех этих глупостей — покажи мне воспоминания о своих снах с Истинной, я развею их… И потом… потом, когда вы с той жрицей пройдёте через врата, я изменю её разум — раз тебе так нравится тело Крисании, пусть станет твоей любовницей, твоей послушной игрушкой. Разве тебе не хочется познать тело красивой женщины? — Прочь, — процедил Рейстлин, которому хотелось задушить владычицу собственными руками. — Убирайся! И проклиная Такхизис, подпитываясь этой ненавистью, он с усилием открыл глаза.

***

Рейстлин набросил на себя и Крисанию чары невидимости — иначе их визит в дворцовые темницы привлёк бы слишком много внимания. Вообще в Истаре имелись две большие тюрьмы, где держали нераскаявшихся грешников и всех, кто портил облик святого города. В дворцовые темницы — дворец сетью коридоров был связан с главным храмом, здание казалось монструозным, нелепым в своей огромности — свозили лишь особо опасных преступников. Причислять к ним Карамона, конечно, было полным безумием, но чего ещё ждать от Короля-Жреца, который и сам забыл своё имя, упиваясь властью, статусом и якобы прямой связью с богом? После кошмара с Такхизис Рейстлин выпил все восстанавливающие и укрепляющие силы зелья, которые были у него в запасе. Теперь, шагая рядом с жрицей по узкой лестнице, ведущей в темницу, Маджере чувствовал себя относительно неплохо. Он знал: это кратковременный эффект, но надеялся, что его хватит для спасения Карамона и открытия врат в бездну. «Потом я выпью всю силу из Крисании и смогу сразить Такхизис». За всё время пути они с жрицей перекинулись лишь парой слов — она казалась очень серьёзной, сосредоточенной и в своей комнате, ожидая его, явно молилась. За Рейстлином она шла практически бесшумно, лишь иногда кидала на него глубокомысленные, тяжёлые взгляды. Крисания совсем не походила на женщину, которая с волнением предвкушала встречу с возможным любовником. Скорее — на святую, по собственной воле шедшую на эшафот. «Но она ведь не может знать, что в бездне ей уготована смерть? Если бы она знала, то разве бы пошла за мной? Даже для фанатично верующей такое поведение странно…» В темницах пахло затхлостью, человеческими испражнениями, прокисшей едой и немытыми телами. Кажется, сегодня тут было много заключённых. «Видимо, Королю-Жрецу очень нравится устраивать допросы… Даже со мной не посоветовался», — размышлял Рейстлин и одновременно скользил безразличным взглядом по человеческой массе в поисках Карамона. А вот внимание Крисании было приковано к людям за решёткой — вынужденные ютиться в тесных клетушках, обросшие грязью и пропахшие собственными выделениями они спали практически друг на друге, некоторые пинались во сне, на одного вылилось содержимое общего горшка, рядом с лицом другого заключённого копошилась крыса. Жрица поднесла ладонь ко рту, чтобы сдержать крик… отвращения? Нет. Ужаса. Сострадания. С её красивого лица сошла вся задумчивость. В предгрозовых глазах застыли слёзы. Неосознанно, явно не подумав, она схватила Рейстлина за руку: — Что же это… Мы оставим их здесь?! — Не кричи, — тут же одёрнул её Маджере, правда не вырвав ладонь из хватки жрицы. Рука у неё была маленькая холодная, но цепкая. Рейстлин кинул взгляд на проход — он только что усыпил охранников заклинанием, но ему вовсе не хотелось, чтобы их услышал кто-то ещё и пришлось сражаться с десятком стражников. Это определённо истощит его силы и об открытии врат сегодня ночью придётся забыть. «А я должен пройти сквозь завесу сегодня. Должен скорее найти её». Потребность исполнить план, встретиться с Истинной стала ещё острее из-за этого проклятого видения Такхизис, где красота жрицы казалась такой мучительно откровенной, соблазнительной… а может, не только из-за него. Поведение Крисании с утра, её действия на базаре и сейчас… Рейстлин и сам не знал, что хуже: его физическая реакция на жрицу или то, что он чувствовал, когда она смотрела на него так, как сейчас — с болью, с призывом… — Он мучает их, — сказала Крисания дрожащим от слёз голосом. — Разве люди могут вот так… Рейстлин, давай выведем их, сделаем что-нибудь… Мы должны! Её слова вгрызались в сердце. Когда-то мама говорила ему: «Ты часто болеешь, сынок, но это не беда. Я надеюсь, собственные страдания позволят тебе лучше понимать других, помогать им». Истинная во снах то и дело рассказывала о нуждающихся: «Мне сегодня позволили промыть раны одной девочки — у неё ужасная хворь, такие язвы по всему телу, а правая рука гноится … Тётя была против, чтобы я этим занималась, а мне так захотелось помочь девочке, когда я заметила её! Она моя ровесница, знаешь… но такая несчастная. Я настояла и всё сама сделала — жрица мне объяснила, как лучше». — Их страдания не наше дело, — отрезал Рейстлин, защищаясь и от голосов в своей голове, и от Крисании. — Ты хотела спасти Карамона. Мы договаривались только об этом. Жрица отпустила его руку — её ладонь упала безвольной плетью. — Хорошо. Рейстлин давно не чувствовал себя таким мерзавцем. «Но я ведь прав! Я не должен тратить время и силы… на всех подряд. У меня есть ты». Крисания отошла от Рейстлина, направилась к решётке. Он сам схватил её за плечо: — Будь рядом. В её подчинении сквозила пугающая обречённость, глубокая тоска. Она больше не смотрела на людей за решёткой да и на Рейстлина — тоже, только — себе под ноги. — Вот он, — Рейстлин указал рукой на брата, лежавшего в одной из камер. Карамон вжался лицом в решётку и похрапывал, его длинные тёмные волосы запутались, запачкались и походили на половую тряпку. Но, кажется, вонь, твёрдый холодный пол и слишком тесное соседство с другими заключёнными не доставляли этому Маджере неудобств. Крисания тут же опустилась на колени перед Карамоном — опять не бережёт своё платье, а ведь на этот раз оно чисто-белое, в цветах её бога. «Каково ей знать, что Паладайн допускает это?» Рейстлин смотрел за тем, как Крисания проводит платком, который достала из внутреннего кармана, по лицу Карамона. Он слышал её шёпот: — Просыпайся, Карамон. Мы пришли за тобой. Рейстлин тоже тут. Крисания так произнесла: «Рейстлин тоже тут», точно хотела порадовать его братца. Какая глупая чуткость! Чтобы не делать ситуацию абсурдной, Рейстлин снял с себя и Крисании чары невидимости. Между тем Карамон зашевелился, попытался высвободиться из-под навалившихся на него тел: — Гм… Крис, ты… что ты? «Какая забота!» — Со мной всё в порядке, — заверила его Крисания. — Сейчас ты будешь свободен. Она пообещала, а Рейстлин сделал: сжал посох, чтобы подпитать свою силу, и с помощью магии перенёс брата в коридор — прямо перед собой. Карамон, оказавшийся распластанным перед Рейстлином, тут же попытался подняться, но не сразу смог сделать это — наверняка мышцы затекли. Крисания, конечно, кинулась помогать ему. — Ты тут, брат, — пробормотал Карамон, стоя на коленях и слишком нежно поглаживая жрицу по плечу своими тёмными от грязи руками. Крисания принимала эту ласку с тёплой улыбкой. Не обращая внимания на Рейстлина, жрица спросила заботливо: — Они… пытали тебя? Может… остались раны? Я могу… Карамон вернул ей добрую улыбку, тоже будто забыв о существовании Рейстлина. — Да… я помню, как ты меня подлатала после рощи… Нет, Крис, всё хорошо. Спасибо тебе. «Крис! Что за вульгарщина!» — Ну раз у всех всё хорошо, — ядовито заметил Рейстлин. — То вот — лови. Он бросил Карамону монету, тот повертел её в руках. Рейстлин объяснил: — Заряжена на одно перемещение. Сожми и представь место, в котором хочешь очутиться. Настоятельно советую выбрать что-то поближе к Утехе. Карамон вдруг нахмурился и при помощи Крисании всё же встал на ноги — он был одного роста с Рейстлином, но гораздо шире в плечах. Настоящий великан. — Нет. Постой. А вы? — он посмотрел на Крисанию, тоже поднявшуюся с колен. — Она? Внезапно в разговор вмешалась жрица: — Карамон, не волнуйся. У меня с Рейстлином договор. Я останусь с ним… ради миссии. А ты возвращайся, пожалуйста, к Тике. Она наверняка очень волнуется. Карамон не ответил Крисании, сделал шаг к брату: — Я не знаю, что ты замыслил. Но явно что-то опасное… Или это ради…? Во взгляде Карамона отразилось понимание — горькое, тоскливое. Тика не была его Истинной — в последнее время в сны Карамона стала попадать малышка. Он рассказал об этом только Рейстлину. «Эта девочка… такая кроха. Она мне как дочь, Рейст». Сейчас Рейстлин не стал смотреть на брата долго — не хотелось видеть его смерть. Их соединило молчаливое понимание. Карамон произнёс: — Тогда иди. Карамон кинул беглый взгляд на Крисанию — на его лице промелькнула тень стыда. Воин сделал выбор между братом и жрицей и сознавал это с горечью. Добавил глухо, обращаясь к Крисании, но не глядя ей в глаза: — Надеюсь, мы ещё увидимся. Мы всегда будем рады тебе в таверне. «Надейся», — мрачно подумал Рейстлин и вслед затем увидел, как брат, сжав монету, перемещается прочь — к своей жене, которую любил всем сердцем. «Может, и у меня скоро будет жена».

IV

Как только Карамон исчез, Рейстлин снова набросил на себя и Крисанию чары невидимости — навершие посоха блеснуло серебром. Впрочем, как и ранее он и жрица друг друга отлично видели. — Идём к вратам, — мрачно велел Маджере. Но жрица медлила: — Так… для перемещения в Истар достаточно было монеты? Рейстлин сказал с досадой: — Да. Я испытывал тебя, жрица. Разве не очевидно? — он сделал шаг к ней. — Ты не сможешь открыть врата со мной, если не будешь достаточно стойкой, если действительно не захочешь этого. Но раз ты добралась в Истар вопреки всем препятствиям, значит, и правда намеренна послужить своему богу, покрыть себя славой… Крисания поморщилась так, точно он её ударил. «Да, наверное, не стоило говорить о славе… В первую встречу в храме я не знал её сердца, но судя по всему увиденному, слава её не прельщает. Да и вряд ли Крисания пошла за мной от скуки… Скорее всего, это желание убить Тёмную богиню во имя Паладайна — послужить своему богу». — Славой… ради твоего бога, чтобы приумножить его величие, — поспешно добавил Рейстлин, тут же осознавая, что слова его топорны и грубы. Но врата были совсем близко, и если бы не этот никому ненужный разговор, он и Крисания могли бы уже подойти к ним! Открыть! Промедление раздражало Рейстлина. Его терзало ощущение, что каждая секунда, проведённая с Крисанией, отдаляет его от Истинной, бросает тень на их безупречную связь. И ещё… ещё чем дольше он вглядывался в эту внешне хрупкую, но сильную духом, чистую сердцем жрицу, тем тошнотворнее становилось при мысли о том, что Крисании придётся умереть. В его сердце было место только для Истинной — в этом Рейстлин не сомневался. Крисанию он знал слишком мало… так что речь шла не о привязанности, но о чём-то… о чём-то… «Глубокое иссиня-чёрное море плескалось у их ног, волны разбивались о берег, переливаясь шапками белых пузырей. Истинная скинула обувь и погрузила ступни в вязкий тёмный песок. — Присоединяйся, — подначивала она, озарённая багровым, закатным солнцем. — Ну давай же. Рейстлин помедлил. Если бы всё это происходило в реальности, если бы она могла запомнить его худые нелепые ноги, то он ни за что не стал бы разуваться. Но здесь… здесь, возможно, он мог уступить ей. К тому же прошла всего неделя с того тяжёлого разговора, когда Рейстлин признался Истинной в своём грехе — первом убийстве. Как она плакала тогда… как винила себя… пыталась убедить его, что убийство не может быть необходимостью. Добрая, наивная девочка — она не понимала, что мир жесток, что Рейстлин должен сделать всё для обретения силы… ведь иначе — как он защитит её, когда они встретятся? Как сохранит единственное в этой жизни, что по-настоящему принадлежит ему? Под её взглядом Рейстлин снял сапоги — даже во сне они были очень простыми, потёртыми. С тех пор как он стал учиться у Мейсера, Маджере не голодал и довольно прилично одевался (донашивал одежду учителя), но о по-настоящему хорошей жизни оставалось пока только мечтать. И усердно работать ради своей мечты. Рейстлин последовал примеру Истинной, зарывшись ступнями в песок. — Я никогда не видела моря, — сказала она, откинув голову назад. Он улыбнулся: — Я знаю. Истинная рассмеялась: — Да, точно… Здорово, что ты его видел и принёс сюда. — Думаешь, это так работает? Пейзажи, которые мы видели когда-то, возникают здесь? — спросил он, между делом накрыв своей ладонью её руку. Истинная позволила ему это. — Наверное, — ответила она. — Когда-нибудь я покажу тебе море, — пообещал Рейстлин. Она кивнула, принимая это как должное — и та простота, с которой она теперь ждала его дара, успокаивала Рейстлина. Если она не возражает, значит, между ними всё хорошо. Вопреки всему. Вдруг Истинная произнесла, вздохнув: — Я хочу, чтобы ты знал… я… буду очень рада открывать мир вместе с тобой. Но в последние дни… в последние дни я боюсь, что ничего этого не случится, что тьма заберёт тебя. Эта тема Рейстлину не нравилась. Он напрягся: — Я ведь уже обещал. Она повернулась к нему: — Не убивать без необходимости? Что хорошего в этой клятве? Рейстлин сжал её руку крепко, почти болезненно: — Но другой я тебе дать не могу. Истинная пододвинулась ближе, коснулась его груди — там, где билось сердце: — Я буду молиться за тебя, пусть ты и против. И я хочу, чтобы ты знал… никогда не убивай ради меня. Слышишь, никогда. Он ничего ей не ответил». Рейстлин вздрогнул, едва не упал, вцепившись в посох — воспоминание пришло неожиданно, властно. Что-то странное происходило с ним в последнее время. Долгие годы он перебирал защищённые кристаллом воспоминания, точно драгоценности в своей коллекции, выискивал нужное и смотрел то, к чему хотел вернуться. Теперь же воспоминания возникали хаотично, и это было опасно — так до них могла добраться Такхизис. Маджере не понимал, почему надёжные чары дали сбой. Неужели из-за близости врат в бездну? Он взглянул на жрицу, которая выглядела обеспокоенной, но молчала. — Всё в порядке, — бросил он, шагая вперёд, больше не тратя время на разговоры и сентиментальные мысли. Да, его Истинная — против убийств. И если она узнает о заплаченной за их воссоединение цене, то… «Неважно. Ей придётся принять это. Она должна понять, что у меня не было другого выхода!» — Рейстлин… — Крисания придержала его за локоть. — Подожди. Я ещё хотела спросить. — Спросишь у врат, а лучше — в бездне. Он вёл себя бесцеремонно, не умно, но — проклятье! — он так устал! Рейстлина лихорадило, в горле пересохло. Он должен был свершить всё быстрее. Быстрее. А иначе… — Нет. Я хочу знать здесь, сейчас… Рейстлин скрипнул зубами, снова останавливаясь. «А жрице, кажется, понравилось в темнице!» Крисания спросила, нахмурив брови: — Ты говорил, что мы отправимся в бездну и сразим Такхизис ради блага во всём мире, чтобы она точно никогда не выбралась наружу… Но ведь… ты надеешься получить что-то… ты намекнул Карамону. Что это? И снова — тоскующий взгляд, странная интонация… И такой знакомый — или просто похожий? –наклон головы. Рука, которой она коснулась его груди… Рейстлин до крови закусил губу: если бы он не знал совершенно точно, что его Истинная уродлива, то мог бы допустить мысль… «Нет. Невозможно. Абсолютно невозможно. Это просто… слабость, гадкое, предательское желание сделать из моей Истинной красавицу. Какая же я дрянь!» Он ответил Крисании со всей возможной злобой: — Если хочешь знать, жрица, я получу силу. Но, поверь, твой бог тоже в накладе не останется. В конце концов, он ведь привёл тебя ко мне, а значит, мой замысел выгоден для него. — Он хотел, чтобы я остановила тебя… Рейстлин склонился к Крисании, прошипел ей в лицо: — Знаешь, как сильна Такхизис? Если я и ты не остановим её, она вскоре сама вырвется из бездны и уничтожит мир. Я думал, ты достаточно умна, чтобы понять это. Думал… ты и правда хочешь защитить несчастных верующих, которые приходят в твой храм. Крисания тяжело сглотнула — у Рейстлина возникло тревожное ощущение, точно он не убедил её. «Но она ведь согласилась открыть врата этой ночью. Или обманула?! Да что же такое…» Крисания хотела что-то ответить, но внезапно произошло сразу два события: послышался топот — кто-то явно стремился скорее попасть в темницу — и вместе с тем ночную тишину пронзил отдалённый, но явственный звон. И снова. Снова. Всего колокол прозвенел пять раз. В это время в темницу ворвались стражники-жрецы. Их одежды сияли белизной, а на поясах позвякивало оружие. Они с помощью разбуженных, устыдившихся охранников начали вытаскивать заключённых из камер, погнали их куда-то. Рейстлин не заметил, в какой момент оттащил Крисанию к одной из стен и плотно прижал девушку к себе, защищая от освящённых головорезов Короля-Жреца. Его пронзило странное чувство… возможно, оно бы разрослось и окрепло, если бы Крисания не отодвинулась и не сказала твёрдо: — Мы должны идти за ними. — Нет, — воспротивился он громким шёпотом. — Мы должны… — Маджере, ты ведь знаешь, что пять ударов колокола — это начало великой мессы. Той самой. У меня… такое ощущение… будто я должна быть там. Пожалуйста! Пожалуйста, Рейстлин! — Крисания вцепилась в его предплечья судорожно, отчаянно. На её лбу выступил холодный пот, руки слегка дрожали. Крисания буквально умоляла его услышать её. Возможно, если бы сам Рейстлин не ощущал нечто смутное, сложное, если бы он остался верен себе и руководствовался исключительно логикой, то не обратил бы внимания на её мольбу, попытался уговорить. Но сейчас… сейчас он не мог отказать Крисании, хотя это противоречило и его цели, и его настроению. «Безумие. Полное безумие. Эта жрица сводит меня с ума». Рейстлин прикрыл глаза: — Ладно. И они последовали за толпой.

***

Король-Жрец с массивной золотой тиарой на голове стоял посреди площади у храма. Освещённый луной он скорее не творил мессу, а проводил тёмный ритуал. «Кто вообще взывает к белому богу ночью?!» Но, кажется, фанатик, дошедший до последней точки своего особого, неизвестного Рейстлину пути уже мало понимал — ночь сейчас или день. Верные тирану жрецы, выстроившиеся вокруг него, пребывали в том же молитвенном экстазе. На коленях они взывали к Паладайну, прося очистить их город от греха. — Отец наш Небесный, помоги очистить Истар от зла! И тогда мы придём в другие города! Мы принесём туда истинную веру, а не ту удобную ересь, которая наполнила мир! Мы послужим тебе сполна! Король-Жрец громыхал, кричал, распалял самого себя, размахивая руками. Его лицо превратилось в отвратительную демоническую маску — он не видел людей, лишь грехи, которые нужно было вырвать с корнем, испепелить. Стражники-жрецы поставили на колени всех узников, которых вывели из темниц. Рейстлин и Крисания наблюдали за происходящим, стоя за кругом жрецов. Мага и девушку всё ещё скрывали чары невидимости. Маджере подавил предательский кашель, и тут же почувствовал тепло — Крисания снова лечила его. — Ты… — начал он, но раскашлялся в кулак и замолк. Король-Жрец тем временем обходил длинные ряды заключённых, осматривая их и кривясь: — О, Паладайн! Все они полны греха! Сочатся им! Но я выпущу их грех наружу, очищу их тела, чтобы ты смог очистить их души… Я прошу у тебя силы! Яви свою мощь, пусть неверующие устрашатся! — Что он вообще несёт… — не сдержавшись, пробормотал Рейстлин. — Сейчас случится что-то ужасное, — откликнулась Крисания, кажется, она задержала дыхание. А затем… затем Король-Жрец дал знак своим стражникам — не всем, пока лишь нескольким, — и те, не усомнившись, немедля, сразили мечами ближайших к ним узников. Одному снесли голову, ещё двум проткнули животы. Столь оберегаемую Королём-Жрецом площадь залила кровь. — Нет! — выкрикнула Крисания. И прежде чем Рейстлин успел задержать её, она кинулась вперёд — к Королю-Жрецу. Крисания едва не запуталась в длинном подоле своего испачканного платья, но смогла удержаться на ногах. А ещё… ещё она — наверняка неосознанно — скинула с себя чары невидимости. Маджере охватил ужас. Она — хрупкая, уязвимая — стояла перед Королём-Жрецом, раскинув руки так, точно надеялась этим простым жестом защитить узников на площади. — Остановитесь, — сказала Крисания. Голос её звучал негромко, прерывисто. Дыхание было сбито из-за бега, из-за волнения, охватившего её. — Крисания?! Ты?! — Король-Жрец подошёл ближе к ней, схватил её за плечи — жёстко, властно. — Да как ты смеешь вставать у меня на пути?! Неверная! Крисания, смотря ему прямо в лицо, отчеканила: — Вы совершаете ужасное. Остановитесь! Покайтесь! Паладайн не хочет крови… — Да как ты смеешь?! — Король-Жрец отшвырнул её прочь, точно она вообще ничего не весила. Крисания неминуемо бы больно ударилась, но Рейстлин сумел смягчить её падение магией. Он подбежал к ней, помог подняться: — Глупая. Он мог тебя убить. Хотел сказать это резко, отчитать её, но не мог. Крисания бросила на Маджере взгляд, полный скепсиса: — И ты переживал, потому что это помешало бы тебе убить меня? Рейстлин смотрел на неё с изумлением пару долгих секунд — так она и правда всё понимала. Но зачем тогда… Удивление было столь сильным, что Маджере даже не сразу сообразил: он всё ещё находился под чарами невидимости, однако это не мешало Крисании смотреть на него. «Как так… Не пойму. Когда я накрываю защитным куполом невидимости её и себя, логично, что мы видим друг друга. Но теперь… теперь она освободилась от моей магии, а всё равно глядит прямо мне в глаза. Как это возможно?» Вдруг небо озарила белая молния — она рассекла серовато-чёрные небеса на две части. Раздался рёв — жуткий, утробный, пробирающий до костей. — Паладайн злится… — пробормотала Крисания и внезапно упала на колени, точно подкошенная. Видимо, белый бог и правда разъярился — снова послышался ужасный грохот, а затем с небес посыпались тяжёлые камни. Сначала мелкие, но Рейстлин видел, что за ними к земле спешат снаряды куда опаснее, и ещё что-то ало-золотое пламенное разгоралось в самой сердцевине небосвода, готовясь обрушиться на Истар. Рейстлин взглянул на Крисанию — пора было убираться отсюда. Может, всё-таки к вратам… или… Он присел к Крисании, положил руку ей на плечо, намереваясь скорее забрать с собой. Но она, молившаяся всё это время, вдруг скинула его ладонь: — Нет! Не смей! — Ты совсем идиотка?! Надо уходить! Рейстлин прикрыл их двоих от камнепада магией, однако не собирался тратить силы просто так — очевидно, что Истар обречён и им нужно спешить. И с чего это жрица решила упрямиться? Даже если она разгадала его план, поняла, что спуск в бездну сулит ей смерть, неужели предпочитает погибнуть здесь — раздавленная или сожжённая? Что она там шепчет вообще? Маджере прислушался, стараясь выхватить её голос в шуме толпы, в безумных криках Короля-Жреца, в грохоте камней, падающих на площадь. — Небесный Отец, молю тебя, будь справедлив. Гордыня ослепила тирана, но здесь столько невинных людей… Они несчастны, слабы. Они хотят жить. Возможно, они запуганы и утратили истинную веру, но ещё могут обрести её. Молю! Всем сердцем молю! Я… не спасла его! Я не могу спасти его, он хочет лишь власти, лишь силы, но эти люди… — отчаянно молилась Крисания. Рейстлин застыл, всё ещё сидя рядом с ней. Казалось — земля ушла у него из-под ног. Её слова… такие искренние, полные боли… То, как она это говорила… Не как жрица, не сумевшая исполнить волю бога и вернуть грешника на путь истинный… Нет. Вовсе нет. «Она… она!» Потерянного, будто переставшего дышать Рейстлина окружило всё, что он подмечал раньше… Её неподдельная доброта. Чистое деятельное сострадание. Живой ум. Схожие жесты. Спор из-за магии. Ореховое печенье. То, как легко она согласилась отправиться за ним в бездну… Странный магический эффект, позволивший ей видеть Рейстлина сквозь чары невидимости… Эта тоска во взгляде… Вопросы о силе… «Не может быть! Крисания! Нет… невозможно! Я ведь… я едва не…» В мысли Рейстлина внезапно ворвался ослепительно-белый свет. Поток вырвался из тела Крисании, под его давлением Маджере чуть не упал на землю. Затем всё-таки поднялся на ноги — поражённый, вглядывающийся в жрицу в поисках ответов. По воле своего безумного бога или из-за своей доброты (во что Рейстлин верил куда больше) Крисания неосознанно создала магический щит. Белая сила, недавно пробудившаяся в девушке, откликнулась и стала служить той цели, которой так жаждало её сердце. Она спасала город. Сначала белый щит накрыл площадь, затем стал расти-расти… Рейстлин уже не мог увидеть его краёв. «Очень сильная защитная магия. И… очень опасная для неё». Думать о магии было куда проще, чем о том подозрении, которое терзало Маджере. Он стоял рядом с Крисанией, продолжая собирать кусочки мозаики, бесконечно задаваясь вопросом: «Возможно ли?». Белый свет, шедший от девушки, пронзал Рейстлина. И если боль, которую испытывал маг от такого соприкосновения со светлой силой, была очевидна и объяснима (слишком много в нём самом клубилось тьмы), то вот другое чувство, вызванное светом Крисании, не поддавалось логике. Вслед за болью Рейстлина охватило тепло, спокойствие. Белые волны силы омывали его, проникали в душу — стремились к той её части, что осталась неосквернённой. Рейстлин уже почти не сомневался в ответе. «Но она ведь прекрасна… Крисания — самая красивая девушка, которую я когда-либо видел. А моя Истинная — увечная…» — Еретичка! Прекрати! — Король-Жрец вырос за спиной Крисании. Его белые одежды были изорваны и перепачканы кровью — у Рейстлина возникло подозрение, что фанатик сам сотворил это с собой, его глаза горели бешенством. — Паладайн обрушил свой гнев на неверных в Истаре! Ты не должна мешать справедливому суду! Праведные выживут! Крисания не могла ему ответить, она держала щит, молилась, была полностью подчинена моменту. Король-Жрец протянул к ней руки — неизвестно, что он собирался с ней сделать, но Рейстлин действовал, не сомневаясь: направив посох в сторону тирана, он сжёг его, обратил пеплом так быстро, как только мог. Крисания не заметила, что произошло у неё за спиной. И хорошо. Есть вещи, которые ей видеть не стоит. С трудом подавив проклятое першение в горле, Маджере сначала взглянул на трясущуюся от напряжения жрицу, потом — на огненный ливень, льющийся с небес, разбивающийся о белый щит. Рейстлин знал: теперь он будет ненавидеть Паладайна ещё больше. Неважно — кого белый бог испытывал сейчас. Он не имел права. Он был слишком жесток для того, кто хочет зваться «Небесным Отцом». «Если Крисания продолжит защищать Истар, то может сжечь всю свою магию, а если дела пойдут совсем плохо, то и собственную жизнь. Крисания… так это ты? Я чувствовал, что Истинная в чём-то обманула меня, но думал, всё дело — в происхождении. Но ты солгала и о внешности… зачем? Или это вовсе не ты, и я просто сошёл с ума? А, может, лучше оказаться сумасшедшим… ты же не сможешь меня простить, я же собирался…» Странно, как порой время замедляется и ускоряется в один и тот же миг. Рассуждая про себя о прошлом и будущем, о правде и лжи, Рейстлин подошёл к Крисании и взял её за плечо. Она вздрогнула, явно опасаясь, что он снова попытается увести её, но Рейстлин отрицательно покачал головой, произнёс одними губами: — Я помогу. Чёрная магия взвилась вверх, сливаясь с белой, укрепляя щит. Точно на магическом практикуме, Рейстлин сказал Крисании тихо: — Теперь немного ослабь поток. Не нужно отдавать столько силы сразу. Давай же. Она явно не понимала, как выполнить его инструкцию. И тогда Рейстлин, опускаясь перед ней на колени, касаясь пальцами её бесконечно прекрасного лица, рискнул: — Скажи правду, Крисания. Откройся мне. Больше всего на свете сейчас он боялся, что жрица скажет: «О чём ты?», что его безумная теория окажется ложью, порождённой обессиленным, запутавшимся разумом. Хотя… возможно, в глубине души он всё-таки немного надеялся на это, ведь если она не его Истинная, значит… Но Крисания взглянула на него изумлённо, с робкой надеждой: — Ты… узнал меня? Её надежда, её свет — вот что требовалось для идеального слияния. Рейстлин соединил их ладони и кивнул: — Да, — попросил с дрожью в голосе. — Доверься мне… милая. Сейчас это была не ласка, но магия. Ключ, позволивший Рейстлину, взять под контроль силу Крисании, ослабить поток, который она исторгала из себя. «Такая неопытная». Рейстлин старался не думать о её лжи и главное — о том, что он едва не сотворил, что оседало на языке пеплом. Он не знал, простит ли Крисания его когда-нибудь… Но сейчас… сейчас их силы находились в полной гармонии. Он приник лбом к её лбу, и почувствовал, что по лицу Крисании текут слезы. Он собрал их губами: — Милая. Она не вздрогнула, не отстранилась, и возможно, это означало, что у него есть надежда.