Часть третья. Вместе

I

«— А давай играть: я буду прятаться, а ты — искать меня, — предложила Крисания, улыбнувшись Истинному. Он поджал губы: — Игры — это для детей. — Но ты тоже — ребёнок, — заметила Крисания, уперев руки в бока. Няня так делала, когда хотела, чтобы Крисания точно её послушалась. — Я уже не ребёнок, — возразил Истинный. Стало обидно. Крисанию в её почти шесть лет все называли ребёнком, а Истинный явно был ненамного старше… и что же — он вдруг стал взрослым, вырос из игр? Крисания отвернулась, не зная, что делать дальше. Сама не заметила, как начала постепенно отходить от Истинного по лесной дорожке — вперёд и вперёд. Не сразу, но за спиной послышались торопливые шаги. — Ну, что ты?! Подожди! Ладно… — Истинный положил руку на её плечо. — С тобой я поиграю… если хочешь. В его словах Крисании послышалась неуверенность, точно он одновременно и задал, и не задал ей вопрос. Но ответить было легко. — Я хочу! — твёрдо сказала Крисания, у которой тут же поднялось настроение. Истинный рассмеялся — искренне, легко: — Хорошо. Тогда прячься. Я… быстро тебя найду». С тяжёлым вздохом Крисания отложила исписанный лист в сторону. Она сидела на кровати в своей комнате, окружённая записями снов с Истинным и дневниковыми заметками, в которых отражались годы её жизни, и искала… «Что? Ответ? Простое решение?» Крисания не знала. Она осторожно провела ладонью по листу с одним из самых первых воспоминаний об Истинном. Он играл с ней в прятки, он обещал найти её… Крисания записала этот отрывок много лет спустя — по памяти, наверняка упустила что-то или добавила. И всё-таки, всё-таки… «Как мне понять тебя… Рейстлин?» «Сразу после того как Паладайн перестал гневаться — огненный шторм и камнепад прекратились, — Рейстлин сказал очень серьёзным тоном: "Довольно, Крисания". Маг взял её за плечи и, глядя ей в глаза, велел: — Сейчас представь… — он нахмурился, явно пытаясь подобрать правильную ассоциацию. — Представь, что ты закрываешь сосуд крышкой. Крисания очень устала — перед глазами всё плясало, даже Рейстлин будто клонился на один бок. Она попыталась что-то представить, но не смогла. Только чувствовала, как сил с каждой секундой становится меньше, видела, что белое свечение продолжает исходить из её тела. — Нет, так не пойдёт, — пробормотал Маджере, и по его голосу стало ясно, что он тоже очень утомился. Он добавил обеспокоенно: — Закрой глаза. И давай попробуем вместе. Крисания послушалась: закрыть глаза было очень легко. Это вообще всё, чего она хотела — сомкнуть веки и уснуть. Не думать. Не решать. Просто отдохнуть. Потом она почувствовала, как ладонь Рейстлина — ледяная, влажная — легла ей на лоб. Через секунду Крисания и правда увидела сосуд: большой фарфоровый кувшин синего цвета, из которого лилась вода. — Смотри. Вот крышка, — раздался голос Рейстлина. И правда — над кувшином прямо в воздухе зависла крышка. Странное зрелище. Всё это было странно. — Не отвлекайся, — сказал Рейстлин резко, затем добавил уже спокойнее. — Я понимаю: ты устала, но нужно сделать последний рывок. Крисания не собиралась с ним спорить. Она попыталась представить, как крышка накрывает кувшин. Сначала ничего не получилось — крышка осталась висеть в воздухе, но после нескольких попыток, когда Рейстлин шепнул: "Вот-вот, давай вместе", дело сдвинулось с мёртвой точки. Крышка медленно опустилась на кувшин. Крисания открыла глаза и тут же поняла, что белое свечение больше не исходит из её тела, а она сама… лежит в объятиях Рейстлина. Смущение нахлынуло жаркой волной. Это было… "Так правильно, — шептало её несчастное сердце. — Наконец он тут. Обнимает. Заботится. Что ещё нужно?" Но сердцу нельзя было верить — Крисания попыталась встать и тут же осознала, что не может этого сделать. — Не надо, — покачал головой Рейстлин, осторожно, проводя рукой по её щеке. Он едва касался её кожи — лишь слегка задевал самыми кончиками пальцев. От этой ласки Крисании захотелось плакать. "Нет. Нельзя. Я не могу". Она не выдержала — отвернулась. — Тебе нужно поспать. Я перемещу, — просто сказал он, убирая руку. — Ты тоже устал, — заметила Крисания. Они не смотрели друг на друга, в воздухе повисло колкое напряжение, мешающее дышать и говорить. — Всё в порядке, — соврал Маджере так очевидно и грубо, что не заметить это было невозможно. Потом переместился с Крисанией к дверям её спальни. Он помог ей встать на ноги и придерживал за плечи деликатно, но как-то отстранённо, точно хотел подчеркнуть: "Смотри, я не трогаю тебя без надобности. Недавнее прикосновение к твоему лицу было ошибкой". — Сможешь сама войти? До кровати дойдёшь? — поинтересовался холодно, по-прежнему не глядя на Крисанию. Это было… невыносимо. Крисании хотелось обратно — в его объятия. Хотелось прижать его к себе, а затем накричать, обозвать "идиотом", может, даже избить… "Что за варварство. Я ведь не такая… в кого он меня превращает?!" — Разумеется, — отчеканила она в тон Рейстлину, уворачиваясь от его холодных ладоней и прислонившись к стене. Ноги почти не держали её, руки тряслись. — Я принесу тебе восстанавливающий отвар, — сказал он так, точно был лекарем, а она — одним из докучливых пациентов. И хотя Крисания хотела поблагодарить его за всё — за то, что помог спасти город, за эту пусть и холодноватую, но всё же заботу, — однако почему-то сказала сердито: — Не утруждайся. Найдя ключ от комнаты в потайном кармане юбки, Крисания открыла дверь и, не глядя на Рейстлина (он уже переместился прочь), буквально ввалилась в свою комнату. Упала на кровать и уснула, прежде чем успела обдумать хоть что-то из произошедшего». Крисания не удивилась, если бы проспала сутки, но проснулась уже через несколько часов — с первыми лучами солнца. Сама не знала, что её разбудило: видимо, все эти нерешённые вопросы, сомнения и боль, жившая в каждом уголке тела. Жрица бросила взгляд на тумбочку у кровати и увидела склянку с тёмно-зелёной жидкостью. «Это восстанавливающий отвар? Он принёс?» Крисания не собиралась пить сомнительное зелье, но уже через минуту поймала себя на том, что берёт склянку в руку. На вкус отвар оказался горьковатым. «Похож на своего создателя», — мрачно подумала Крисания. Затем представила, как Рейстлин, ужасно уставший после спасения города, доставивший её к спальне, отправился к себе, взял отвар, переместился сюда… Она будто наяву увидела его у своей кровати — с этими глубокими синяками под воспалёнными от недосыпа глазами; с губами, сжатыми в очередной попытке удержать в горле кашель… Думая о нём — таком сложном, загадочном, единственно нужном, — Крисания разрыдалась. Горько. Некрасиво. Отчаянно. «Что будет теперь? Эти дни в Истаре… он казался то таким отстранённым, озлобленным, а то — совсем близким, уязвимым, прежним… Моим. И потом… он узнал во мне свою Истинную, помог спасти город, позаботился… Значит ли это? Могу ли я верить? Или…» Надежда погасла, когда Крисания вспомнила его жестокие слова: «Их страдания не наше дело». «Я испытывал тебя, жрица. Разве не очевидно?» «Если хочешь знать, жрица, я получу силу». Рейстлин Маджере, её Истинный, стремился в бездну, хотел силы… Однажды он уже предал Крисанию, присягнув Такхизис. Конечно, сейчас он проявил доброту, показал себя героем, но разве это значит, что он откажется от своего амбициозного плана, от желания обрести ещё большее могущество? «Глупо надеяться на это, — обречённо подумала Крисания, размазывая по лицу слёзы. — Нельзя быть такой наивной идиоткой. Возможно… да, вполне возможно, что за свою помощь в спасении Истара, он потребует немедленно спуститься в бездну. А там…» Глубинный, холодный страх, зародившийся ещё при первой встрече наяву с Рейстлином подсказывал Крисании, что из бездны она живой не выйдет. Да и как возможен иной вариант для жрицы Паладайна? Бездна — обитель Такхизис, сосредоточие зла и скверны. Может, для Маджере, уже приобщившегося к тьме, и будет дорога назад — в мир под солнцем, а вот для Крисании… Она сглотнула вязкую слюну. Там, на площади, за несколько минут до устроенного Паладайном катаклизма, когда Крисания кинула Рейстлину отчаянное: «И ты переживал, потому что это помешало бы тебе убить меня?», он не стал возражать. Он выглядел потрясённым, точно она разгадала его план, поняла больше, чем должна была. Тогда он очевидно ещё не признал в ней Истинную, но меняет ли это что-нибудь? «Может, раз я его Истинная, то жертва выйдет особенно эффективной, даст ему больше силы или в чём он там нуждается…» Мрачные мысли терзали жрицу. Слёзы засыхали на лице. Крисания потянулась к тумбочке, где хранились столь дорогие сердцу записи. «— Как ты вообще тащишь эту тяжеленую сумку? — поразился Карамон, когда во время одного из привалов заметил, что Крисания запыхалась. Взвесил её ношу, присвистнул: — Ну ты даёшь! Что ты там хранишь-то? Инструкцию по приручению тёмных магов? — хохотнул. — Боюсь, с моим братцем готовые рецепты не сработают. И вообще есть, наверное, только одна… Видимо, заметив заинтересованный взгляд Крисании, Карамон осёкся. Сказал: — Давай-ка я дальше сам понесу сумку». Крисания не могла оставить своё главное сокровище в храме — правда, не думала, что станет перечитывать записи в Истаре. Скорее относилась к ним как к талисману. Но вот сидела и читала-читала-читала… Всё пыталась понять, как поступить. Очевидно — следовало выйти из комнаты, узнать, что происходит во дворце и в городе, найти Рейстлина и серьёзно поговорить с ним. Но если первые несколько пунктов мысленно давались Крисании легко (хотя при мысли о возможной встрече с Королём-Жрецом становилось не по себе — куда он вообще подевался накануне?), то от последнего тело холодело. Хотелось трусливо забиться под одеяло и лежать так вечность. Потому что, если она окажется права в своих подозрениях, если Рейстлин скажет ей: «Конечно, мы немедленно должны спуститься в бездну, разве ты не поняла — я спасал врата, а вовсе не город!», то Крисания… «Я, наверное, умру на месте. Невозможно вынести столько боли. Да и тело так ломит после того, что было… Этот щит… Я ведь колдовала, тут уже иначе не скажешь! Мне бы об этом поразмыслить, а я…» Крисания снова посмотрела на свою запись об игре в прятки. Как хорошо было тогда. Как спокойно. «Почему мы не могли навсегда остаться детьми?»

***

Коридоры дворца, ещё вчера бывшие пустынными и хранившие в себе лишь повеления и молитвы Короля-Жреца, буквально гудели от шума: раздавался топот шагов, отзвук голосов, порой — рыдания или даже смех. Как только Крисания привела себя в порядок, набралась смелости и вышла из своей комнаты, она оказалась в круговороте людей, нуждающихся в помощи, — тут же включилась в работу. Дворец превратился в огромный лазарет, где заботились о заключённых, привезённых из всех темниц, где бесплатно кормили желающих, где встречались разлученные семьи или старые друзья, уже потерявшие надежду увидеть друг друга. Крисания оказалась среди тех, кто осматривал бывших пленников, — проверяла, не ранен ли человек, если требовалось, обрабатывала ссадины и более серьёзные повреждения лечебными средствами, которые стояли перед ней на небольшом столике. Рядом с Крисанией работали ещё несколько жриц — и её ровесницы, и женщины постарше. От них Крисания узнала, что Король-Жрец мёртв (поговаривали, будто его покарал сам Паладайн, спустившийся с небес — жаль, Крисания ничего подобного не видела), что всем сейчас управляет Советник (ну, конечно!), что группа особенно преданных бывшему правителю жрецов по приказу этого самого Советника заключена в темницу. — Советник — такой мудрый, сильный, — вздохнула одна из молоденьких жриц, перевязывавшая ногу старушке. — И красивый… Крисания закусила губу. «Может, если я не соглашусь отправиться с ним в бездну, он позовёт другую жрицу — вот как все его любят». Мысль была злой, отравленной ревностью. Крисания отчитала себя, но всё равно не могла избавиться от неприязни к жрице, говорившей о Рейстлине с восхищением. «Она красивая — златовласая, с голубыми глазами-озёрами… как в сказках». Красавица-жрица тем временем продолжала говорить, отвечая на недавний вопрос Крисании о том, что успело произойти, пока она спала... ну, то есть не выходила из комнаты. — Советник собрал всех жрецов и объявил, что бывший владыка разгневал Паладайна… Да мы и сами видели. Пожалуй, Король-Жрец и правда… ну, вы понимаете. В общем Советник предложил всем желающим вместе возродить Истар. Или как-то так. Я, конечно, согласилась. Жрица постарше, нарезавшая бинты из тряпок, грустно кивнула: — И я согласилась… А потом увидела среди заключённых своего брата, — в её глазах блеснули слёзы. — Вы представляете? Моего Феликса… А я думала: он сбежал, предал истинную веру… Мне все так говорили! Крисания тронула женщину за плечо: — Мы все порой ошибаемся. Главное — что Небесный Отец с нами. Думаю, он больше не гневается на Истар. Жрицы кивнули и продолжили работать, изредка перебрасываясь словами. Вскоре Крисании стало известно, что по городу распространяются слухи о некой исчезнувшей святой, которая вымолила у Паладайна прощение для Истара, а затем исчезла, вознесясь на небеса. Крисании понравилась эта версия — очень поэтичная, в духе сказаний о подвигах мучеников за веру. Не имеющая к Крисании никакого отношения. В отличие от этой спасительницы Истара, обречённой на то, чтобы превратиться в легенду, Крисания была живой женщиной из плоти и крови. Защищая город, она в первую очередь думала о тех мальчишках, с которыми столкнулась на базаре, о заключённых на площади, обо всех, кто не сумел сбежать из «святого» города… Её деяние не было свершено в благочестивом запахе ладана, в чистоте и отрешённости от всего мирского. Нет. Крисания помнила, как дрожало и потело её тело, как липли к спине и шее влажные волосы, как пересохло горло, и глаза устали смотреть, а колени до сих пор побаливали от столь долго стояния на плитах площади… И ещё с Крисанией был её Истинный — он поддерживал, помогал, направлял. Без него она наверняка исчезла бы вчера, подобно той святой, о которой все говорили. Но Истинный удержал её на земле — в тот момент она была не одинока. Крисания нуждалась в нём. Святым же необходим лишь их бог. Бог… Крисания чувствовала — хотя пока не могла сформулировать это, стройно изложить даже для самой себя, — что её отношение к Небесному Отцу уже никогда не будет прежним. Она любила его, конечно. Он привёл её сюда — дал шанс уберечь Истар от гибели, позволил вновь встретиться с Истинным, испытать его… «Но цена… Какова могла быть цена?! Что если я бы не справилась? Если бы Рейстлин не пришёл ко мне на помощь? Все эти люди…» Жрице хотелось верить, что в случае её неудачи, безразличия Маджере, Паладайн отозвал бы свою кару — не стал бы уничтожать город, может, послал бы людям какой-то знак: пусть покаются, пусть начинают жить по-настоящему праведно. Однако… Крисания не могла полностью убедить себя в этом. Сама не знала — почему. Точно натыкалась на стену — раз за разом. — Так, вот ты где, — раздался за её спиной усталый, чуть насмешливый голос. Обернувшись, отвлёкшись от осмотра очередного узника — очень вшивого мужчины средних лет с обвисшим животом, — Крисания на секунду встретилась взглядом с Рейстлином. Да, его фальшивая внешность и правда могла пленить наивных девушек — тёмные длинные волосы, глаза же наоборот: светлые, точно небо над снежной долиной. Жрицы, которые работали рядом, замерли. Блондинка улыбнулась Советнику: — Господин-Советник, вы утомились… Может, заварить вам чаю? То ли Крисании показалось, то ли на лице Рейстлина и правда отразилось самодовольство. «Ну конечно!» Она вспомнила вдруг, как он снисходительно обещал «принять её любой». «Возможно, смотрит на меня сейчас и жалеет, что я не так хороша, как эта жрица. Ну и плевать! Плевать!» — Эй, можно поосторожнее? — возмутился бывший заключённый, которого Крисания поливала отваром, призванным уничтожить вшей. Вообще-то жидкость нужно было наносить на волосы равномерно, но Крисания, поглощённая ядовитыми раздумьями, плеснула мужчине отвар прямо в лицо. Увидев, как он весь перекосился, Крисания устыдилась своего поведения. — Простите, я сейчас. Рейстлин оказался рядом, задержал её руку: — Нет, — он повернулся к блондинке. — Крисания позаботится обо мне, а ты займись этим несчастным. Такая повелительная интонация! Что, уже возомнил себя правителем города? Крисании хотелось разозлиться на Рейстлина ещё сильнее, потому что ощущение его ладони на её руке, пусть и через ткань платья, было… прекрасным. Успокоительным и вместе с тем пробуждающим что-то опасное, давно томившееся в ней. Блондинка кивнула, явно недовольная тем, как всё обернулось. Рейстлин же стремительно потащил Крисанию прочь, умело лавируя между жрецами и их подопечными, но ни на кого толком не глядя. В прикосновении Рейстлина больше не было ничего нежного или тёплого, он вцепился в руку Крисании крепко, жёстко, будто специально намеревался оставить на её коже синяки — свои метки. Мысль об этом вызвала отвращение — она не скот, чтобы её клеймить. Крисания попыталась вырваться, но он не дал — пальцы у Рейстлина были длинные, жадные и безжалостные, привыкшие докапываться до сути вещей и овладевать всем драгоценным и значимым, чего коснулись. Маджере втащил её в небольшую комнату с письменным столом, парой стульев и массивным книжным шкафом, занимавшим всю стену. Свободной рукой он закрыл дверь на замок, и Крисании вдруг стало по-настоящему страшно: а что если он прямо сейчас сделает с ней нечто ужасное? Поработит её волю каким-нибудь изощрённым заклинанием. Или объявит, что план изменился — для получения силы можно не спускаться в бездну, достаточно прямо здесь и сейчас убить свою Истинную. Крисания судорожно вглядывалась в лицо Рейстлина в поисках того мужчины, который накануне помог ей спасти город, который купил тем мальчикам на базаре еды, а ей — ореховое печенье… «Истинный, мой Истинный…» — Отпусти меня, — потребовала Крисания сурово. И он наконец разжал руку. Посмотрел на собственные пальцы с удивлением, будто до этого не замечал, как сильно вцепился в Крисанию. — Тебе больно? — спросил Рейстлин, избегая её взгляда. Он почти всегда в реальности смотрел на неё вот так — искоса, не задерживаясь на лице долго. «Почему? Я противна ему? Или неприятно смотреть на того, кого планируешь убить?» — Неважно, — бросила Крисания, потирая руку. Точно синяки останутся. Маджере сказал вдруг задумчиво: — Интересно… ты можешь лечить саму себя? Брови Крисании взлетели вверх: «Серьёзно? Он сейчас хочет поговорить о моём даре?! Ничего важнее для обсуждения не нашлось?». Рейстлин заметил её реакцию — хмыкнул, кивнул — то ли подтверждая справедливость её удивления, то ли в ответ на какие-то свои мысли. Затем подошёл ближе, заставляя Крисанию отступить на шаг — и всё равно она чувствовала его запах: будто отпылавший костёр и что-то ещё… мускусное, мужское. Рейстлин, с которого спала магическая маскировка, запустил руку в свои серебристые волосы, кинул на Крисанию короткий нечитаемый взгляд. Потом снова и снова. Наконец он сказал глухо, явно сдерживая рвущиеся наружу эмоции: — Значит… ты прекрасна… Жрица. Княжна. Каждое слово было ударом, только непонятно, кого Рейстлин терзал — себя или её. Он подошёл ещё ближе, вжимая Крисанию в стол, приподнял её голову за подбородок, прошипел в лицо: — Весело было дурить деревенского простака? Выдавать себя за кого-то другого? Изображать калеку?! Это несправедливое обвинение вывело Крисанию из того оцепенения, в которое она впала. Жрица выставила руки вперёд, заставляя Рейстлина отодвинуться, и сказала резко: — Хватит. Тебе нравится считать себя обиженным и обманутым, но мы оба знаем, что я никого не изображала, — пресекая его возражения, Крисания сказала поспешно. — Да… да, я не была честна с тобой. Немного хитрила — сначала неосознанно, по-детски, просто боялась, что ты перестанешь общаться со мной, если узнаешь, что я княжна. А потом… Она вспомнила так ясно, как переживала за него, как он твердил о возможности убийства при необходимости, пугая её своей жестокостью. Вспомнила их последний разговор во сне, когда он требовал, приказывал. И затем… затем просто исчез — предал её, пройдя испытание Такхизис, хотя обещал подождать. «А при следующей встрече сразу позвал в бездну, ведь ему понадобилась сила! И правда, что может быть важнее силы?!» Злость охватила Крисанию, всякое желание что-то объяснять Рейстлину, оправдываться, пропало. Она ткнула пальцем ему в грудь, почти выплюнула: — Знаешь, я не собираюсь ничего объяснять, пока ты ведёшь себя так, точно это я виновата! Точно это я нарушила обещание, предала, а потом… потом… Лицо Рейстлина исказила мука, он отступил назад, пробормотал: — Но ты ведь действительно врала… Ты… — Если это всё, что ты можешь мне сказать, то я ухожу, — заявила Крисания, чувствуя, как в уголках глаз наворачиваются слёзы. Ей казалось — она разбита на тысячу частей. Ничто не имеет значения. — Нет, нет, нет… — зашептал Рейстлин так, точно это было каким-то сложным заклинанием, призванным всё исправить и починить. — Я… Знаешь… Я… Его ладони легли ей на плечи, сжали. Он вдруг посмотрел Крисании в глаза — настойчиво, жадно: — Я должен убедиться, проверить… Мне показалось… О чём он говорил? Крисания безнадёжно запуталась. Как заворожённая она смотрела в его демонические глаза — золотые, со зрачками в виде песочных часов. Это была ядовитая, тёмная красота, которой следовало опасаться. Не желать. Но Крисания не могла отвернуться. Впрочем, она видела и другое — Рейстлин, не прятавшийся за магической маскировкой, казался ещё более измученным, чем ночью. Его всего потряхивало, волосы безнадёжно спутались, точно он то и дело терзал их. Он казался осунувшимся, враз постаревшим. «Он вообще спал?.. Может ли быть, чтобы он так страдал… из-за меня? Или слишком расстроен из-за сорванного плана с открытием врат? Я не понимаю, ничего не понимаю!» Пока Крисания разрывалась между надеждой и страхом, Рейстлин продолжал изучать её лицо взглядом так внимательно, точно хотел впитать его в себя, запомнить каждую чёрточку и потом изобразить по памяти. — Не ошибся, — вдруг произнёс он, и в голосе его звучала чистейшая, светлейшая радость. — Я правда… правда могу видеть тебя! Безумие какое-то. Крисания замерла, вглядываясь в него: — Рейстлин, тебе следует поспать. А потом… Он резко покачал головой, затем поднёс руку к её лицу, нежно погладил по щеке: — Нет, ты не понимаешь. Я… видишь, какие у меня глаза — точно у чудовища, да? Крисания ничего не ответила — решила просто слушать. — Это проклятье Такхизис — как и моя… уродливая кожа. Я вижу смерть всего сущего — всё старится и погибает под моим взглядом… Рейстлин улыбнулся ей мягко, нежно — такое счастье осветило его лицо, что Крисания всхлипнула. «Я превращаюсь в плаксу», — укорила себя она. Закрыла лицо рукой, стыдясь слёз. Нельзя плакать перед ним. Нельзя показывать слабость. «Но он… он такой счастливый сейчас, такой родной… это невыносимо!» — Милая, — голос Рейстлина дрогнул, он притянул Крисанию к себе, обнял. — Это всё нестрашно теперь, ведь я могу смотреть на тебя — сколько захочу. А ты… ты прекрасна! На этот раз его голос был полон восхищения и нежности, но Крисанию не порадовали ни его слова, ни интонация. «Внешность… для него важна лишь внешность».

***

Когда Крисания замерла в его объятиях, Рейстлин и сам напрягся. Та радость, которая только что владела его сердцем, стала затухать. «Что я сказал не так? — сердито подумал он. — Как вообще вести разговор, если ей не нравится всё, что я произношу?» Но в глубине души Рейстлин знал, что он должен сказать, с чего следовало начать. «Прости». Это слово преследовало его с того момента, когда он понял, кем была Крисания, когда осознал, что едва не убил свою Истинную. Отправив её спать и позже оставив ей восстанавливающий отвар, Рейстлин погрузился в тут же навалившиеся на него заботы. Одно дело — убить тирана, совсем другое — помочь городу оправиться от его правления. Точнее — запустить этот процесс. Маджере давал распоряжения, назначал ответственных, но всё равно постоянно был кому-то нужен. Бесконечный круговорот лиц и дел отвлекал от тех мыслей, которые легко могли свести его с ума. Но неумолимое «Прости» оставалось рядом. И когда Рейстлин, не выдержав, скрылся от всех в своём кабинете — вот этом самом, куда он сейчас привёл Крисанию — и уснул на стуле в абсолютно неподходящей для отдыха позе, слово «Прости» продолжало мучить его. Потому что он вовсе не был уверен, что Крисания сможет простить его. И даже если она сделает это… Крисания ведь так великодушна, добра, чиста сердцем… то разве прощение означает, что она захочет быть с ним? Она жрица Паладайна, давшая обеты своему богу. С чего бы ей оставлять Паладайна ради того, кто предал её? Ради чёрного мага, отмеченного Такхизис? «К тому же Крисания прекрасна… Совершенна. А я… урод, чудовище. Я и в лучшие времена не был достоин такой, как она, а уж теперь… Безумие! Абсолютное безумие надеяться, что она захочет остаться со мной». Рейстлин проснулся в прескверном расположении духа и, увидев Крисанию среди жриц, помогавших бывшим заключённым, ощутил приступ раздражения: «Разумеется, она вся в заботах, полностью отдаётся несчастным! Разве у неё найдётся время для меня?!». И хотя Маджере вовсе не собирался быть грубым, да и слово «прости» всё ещё лежало на языке — невысказанное и необходимое, — Рейстлин так и не смог произнести его вслух. Оставшись наедине с Крисанией, он ощутил холодный, беспросветный ужас и отчаянно боялся признаться в этом даже самому себе. Куда проще было выискивать её вину, нападать… Или ухватиться за последнюю соломинку — вернуться к мелькавшей ранее мысли о том, что ночью, когда они вместе творили магию, он долго смотрел на Крисанию, а она не старилась и не рассыпалась под его взглядом. Идея провести эксперимент сейчас же показалась спасительной, верной. И когда Рейстлин понял, что это правда, что, видимо, благодаря Истинности Крисания не подвластна проклятью Такхизис, он ощутил глубокое, светлое торжество. Желание смотреть на Крисанию вечно охватило его… и разбилось о её холодность. Рейстлин слегка отстранился, снова вглядываясь в её лицо. Прекрасные серо-голубые глаза Крисании были мокрыми от слёз — она явно старалась сдерживаться, не плакать при нём. Это ранило. Она не доверяла ему больше. Даже после прошедшей ночи не доверяла… — Крисания, — произнёс он прерывисто, опасаясь, что она снова сделает попытку уйти. Надо было решиться. Сказать что-то. Объяснить. — Я не умею просить прощения, — наконец выдавил из себя Маджере. — Но я… Ты нужна… Слова застряли в горле. «О чём она думает сейчас? Я… ещё дорог ей хоть немного?» Молчание тесно связало их вместе — вязкое, мучительное. Наконец Крисания произнесла тихо: — Так, ты… всё же собираешься в бездну? Рейстлин нахмурился: он не думал об этом. Он не понимал, почему она столь странно восприняла его слова. Крисания тем временем продолжила твёрдо: — Я… я не пойду с тобой, Рейстлин. Возможно… — она запнулась, продолжила с усилием. — Ради нашего общего прошлого ты не станешь… принуждать меня магией. Крисания осторожно высвободилась из его объятий. Рейстлин остался стоять в замешательстве: — Что?! Видя, что эти слова дались Крисании тяжело, что вся она сейчас — несчастная, поникшая, он подавил в себе желание схватить её за руку. Но сделал шаг, преграждая ей дорогу к двери: — Нет… Да что же это… И вглядываясь в её лицо — точно разбитое мукой, он вдруг наконец понял… Или ему лишь показалось, что он нашёл ответ. — Ты… ты думаешь, что я хотел спуститься в бездну лишь ради силы, да? — А ради чего ещё? — спросила она устало. — Только не говори мне снова о спасении мира, Маджере. Ему не понравилось то, что она назвала его по фамилии. Это было неправильно. — Нет… ты не понимаешь, я ведь… хотел, — он сглотнул накопившуюся во рту слюну, которая почему-то казалась горьковатой. — Хотел стать богом, чтобы найти тебя… свою Истинную. Хотел… заставить Паладайна сказать мне… Я… я искал тебя. Искал увечную купеческую дочку, понимаешь? Крисания смотрела на него поражённая. Потом опёрлась о стол руками, помотала головой: — Ты… что хотел сделать? Заставить Паладайна?.. — Да-да. Я… желал силы, но суть была не в ней. Крисания… Неожиданно для Рейстлина с губ Крисании сорвался смешок — колкий, истерический. Она закрыла лицо руками, заливаясь смехом, повторяя: — Спуститься в бездну, чтобы найти… меня. Меня! Она произнесла это ещё несколько раз, явно не веря в то, что такое вообще возможно. Рейстлин тронул её за плечо, сказал успокоительно: — Да. Я… очень тосковал по тебе. Это было тяжёлое признание, хотя всё же легче, чем «прости». Крисания отсмеялась, покачала головой: — Какое-то безумие. Ты… — она глубоко вздохнула, потёрла виски. — Но ты ведь предал меня тогда… ты прошёл испытание. Зачем ты меня искал? Хочешь… получить всё и сразу? Она задавала вопросы. Хотела ответов. Это сулило надежду. Рейстлин осторожно взял её руки в свои, подвёл Крисанию к стулу: — Давай поговорим, — предложил он. — Я распоряжусь о чае. Нам многое нужно обсудить. Крисания по-прежнему смотрела на него с недоверием, но ответила серьёзно: — Хорошо. Расскажи мне всё… Рейстлин.

***

Ночь была свежей, прохладной — Крисании нравилось стоять на ступенях дворца и подставлять лицо ветру, думая обо всём и вместе с тем ни о чём. Она взглянула на бархатное, дружелюбное небо, усеянное десятками звёзд. Странно — ещё вчера с этого самого неба летели на землю камни, лился огонь… а теперь — такая благодать, и вовсе не верится, что Паладайн — создатель всего сущего — способен на жестокость. — Крисания! Давно ждёшь? Замёрзла? — Рейстлин вышел из дворца и тут же поспешил к ней. Крисания залюбовалась его тонким высоким силуэтом. И как хороши были его длинные волосы — ветер играл с ними, а луна серебрила. К счастью, подходя к ней, он сбросил маскировочные чары, с помощью которых обманывал прочих жрецов. Крисания улыбнулась в ответ на его неприкрытую заботу: — Не так уж давно. И вовсе не замёрзла, — ответила она на оба вопроса. — Куда пойдём? Днём им не дали договорить. Рейстлин успел рассказать только о своём испытании, о том, как Такхизис покарала его за нежелание раскрыть ей воспоминания об Истинной — о Крисании. Это глубоко тронуло жрицу. И она с сожалением прервала разговор, когда в кабинет Рейстлина — вот в какую комнату он её привёл! — постучал один из жрецов. Они были уверены, что Король-Жрец мёртв, но не могли найти его тело и теперь сомневались: нужно ли проводить церемонию похорон с закрытым гробом и, если да, то когда именно её устроить? «Жрец, изложивший суть дела, стоял на пороге, переминаясь с ноги на ногу, и бросал задумчивые взгляды то на Крисанию, то на Рейстлина, который открыл дверь магией только после того, как стук стал особенно настойчивым. "Он и правда нужен этим людям", — подумала Крисания без недавнего раздражения. Теперь она ощущала нечто сродни гордости за него. Странное, непривычное тепло охватило её сердце при виде того, как Рейстлина уважали в городе, лишившемся правителя. — Я сейчас занят… — начал Маджере, но Крисания встала со стула и покачала головой: — Ничего. Займись делами, а потом… поспи. И после мы поговорим. — Но… — начал Рейстлин, вставая вслед за ней. В его голосе слышалась тревога, и, заметив это, он отвёл взгляд. Крисания сжала его руку, шепнула: — Я буду ждать. И вышла из комнаты, понимая, что действительно хочет продолжить этот разговор». На ночную прогулку Рейстлин пригласил её магической запиской — буквы вспыхнули в воздухе прямо перед глазами Крисании, которая, утомившись из-за дневных забот, решила немного подремать в своей спальне. Мягкое свечение магии разбудило жрицу, но она ни капли не расстроилась. Разговор с Рейстлином прельщал её куда больше сна. И сейчас, когда они наконец встретились, тело Крисании полнилось неизъяснимой, рвущейся наружу энергией. Хотелось… бежать, танцевать, кружиться на месте… Но всё это было слишком странным и неподобающим, так что Крисания просто пошла рядом с Рейстлином, который объявил, что отведёт её в заброшенный сад. — Не слышала о таком, — призналась Крисания, ступая рядом с Маджере. Она заметила, что он подстроился под её шаг — это было очень мило. — А я-то думал, ты знаешь всё об Истаре, — поддел её Рейстлин. Крисания хмыкнула, ожидая, когда он нормально ответит на вопрос. — Тот сад, который сейчас называют заброшенным, когда-то создали для сестры Короля-Жреца. Это было в самом начале его правления, — задумчиво сказал Рейстлин, поправляя свой белый плащ, который ветер норовил распахнуть. Взглянув на ткань, он вдруг нахмурился и прервал свою речь, точно только сейчас обратил внимание на то, во что вообще одет. — Раздражающий цвет, — пробормотал Рейстлин и, дотронувшись до плаща, силой мысли перекрасил его в чёрный. Крисанию рассмешил этот манёвр, она заметила: — Если ты будешь расхаживать по Истару в чёрном да ещё и без маскировки, то все быстро поймут, что ты на самом деле тёмный маг, а не благочестивый Советник. — Сомневаюсь. Скорее они, подражая мне, тоже переоденутся в чёрное. Это была манера речи её Истинного, голос из прошлого, хорошо подмечавший особенности поведения других людей, их слабости и пристрастия. Безжалостный, насмешливый, иногда — презрительно-снисходительный. — Так… у Короля-Жреца была сестра? — спросила Крисания, возвращая Рейстлина к основной теме разговора. Маджере кивнул: — Да. Не просто сестра. Его Истинная. — Что?! — Крисания никогда не слышала о том, чтобы Истинные оказывались столь близкими родственниками. Это звучало странно, почти пугающе. Рейстлин пожал плечами: — Я сам удивился, когда узнал… Король-Жрец любил порой вспомнить прошлое. Но сестра… разочаровала его. Он… — Рейстлин кашлянул в ладонь и жестом показал Крисании, что не стоит сейчас беспокоиться о его недомогании. — Король-Жрец… хотел вопреки всем законам жениться на ней. Она… Он посмотрел поверх головы Крисании, куда-то вдаль — в ночь, в прошлое. — Она, судя по всему, была набожной, чистой сердцем девушкой. В ту пору в Истаре как раз свирепствовала лихорадка… она день и ночь помогала больным, не жалея себя, явно надеясь заразиться и умереть. Так и вышло. Король-Жрец говорил, что пытался остановить её, но она сбегала в нищие, полные заразы кварталы Истара снова и снова… удивительная упрямица была. Крисания слушала Рейстлина, затаив дыхание. Ей показалось, что ночь вмиг стала холоднее, сумрачнее. — Значит… вот почему он… Рейстлин пожал плечами: — Возможно. Думаешь… боль от потери Истинной всё оправдывает? Вопрос повис между ними тяжёлый, давящий. Крисания молчала, пока они не подошли к перевитой плющом ограде сада, а дорога вообще-то была довольно долгая. Рейстлин толкнул калитку, жестом пригласив Крисанию пройти внутрь. Он не взял с собой посох, и Крисания подумала, что всё это могло бы происходить в одном из их общих снов… если бы не те вопросы, которые им предстояло обсудить. Рейстлин призвал несколько золотых огоньков, и они помогли луне осветить заброшенный сад. Крисания увидела дорогу, заросшую травой, редкие цветы, которые выделялись на фоне тёмно-бурой зелени красными и синими драгоценными каплями, а впереди — несколько фонтанов, разумеется, не работавших. Заметив её взгляд, Рейстлин снова что-то прошептал, и ближайший фонтан наполнился водой, зажурчал прозрачными струями. Крисания положила руку на локоть Маджере: — Это здорово, но… ты ведь и без того устал сегодня. Совсем утомишься… Ты вообще спал с тех пор, как мы расстались? Он вдруг обернулся к ней, улыбнулся нежно: — Твоя забота… такое сокровище. Крисанию смутили его слова — ничего необычного она не сказала. И всё же… она понимала, о чём говорил Рейстлин. Его забота тоже была для неё особенным подарком, чем-то прекрасным, без чего она отчаянно тосковала. — Я поспал пару часов, — ответил Рейстлин на её вопрос. — Этого достаточно. — А она… приходила к тебе? — спросила Крисания, вспомнив, что он кратко упомянул о том, как Такхизис входит в его сны. — Нет. Видимо, у неё сейчас есть другие дела. Рейстлин, явно не сумев сдержаться, провёл пальцем по подбородку Крисании: — Какая же ты… — его голос сорвался, это неприкрытое восхищение и смущало, и расстраивало девушку. Рейстлин вёл себя так будто она была невероятной красавицей, придавал её внешности слишком большое значение. Да, Крисания знала теперь, как он потерял своё настоящее лицо, что это было жертвой ради неё… Но ведь дело не в их обличиях. Разве он не понимал? «И не такая уж я красивая. Вполне обычная». — Скажи, Крисания, зачем ты соврала мне тогда? Почему позволила поверить, что у тебя есть увечье? Я… — он запнулся, и стало ясно, что он уже обдумывал это. — Я понимаю, почему ты скрыла своё происхождение. Но лицо… Она вздохнула. Жаль, что он не понимал. — Рейстлин… вспомни, как всё было. Ты уходил от меня во тьму. Ты говорил, что можешь убить при необходимости. Ты… — её голос дрогнул, мысли о том, что он собирался увести её в бездну, расправиться с ней ради достижения своей цели, нахлынули, заставили Крисанию прикусить губу. — Ты, кажется, до сих пор так думаешь. И… как бы я могла просто принять это? Раскрыть сведения о себе и ждать, когда ты придёшь за мной, чтобы… Рейстлин слегка отодвинулся, его лицо омрачилось. Конечно, он помнил. Наверняка, как и Крисания сейчас, вернулся мысленно к её давним словам: «Что если… если когда-нибудь тебе будет выгодна моя смерть?». — Я просто ухватилась за то решение, которое ты подсказал, — закончила Крисания с тяжёлым вздохом. — Тебе… было неприятно услышать, что я некрасива. И знаешь… Она не собиралась говорить этого, но его жесты, его зацикленность на её внешности причиняли боль. — Я жалею, что действительно не увечная. Тогда… тогда я бы понимала, что ты… правда чувствуешь то же, что и я… Хотя — она горько хмыкнула. — Я ведь не так уж красива. Может, если бы не проклятье, если бы ты мог долго смотреть на других женщин, то… Рейстлин сжал её руку: — Не надо. Не говори так… это жестоко. Ты… неужели ты не понимаешь? — в его голосе послышалось подлинное, почти животное страдание. — Я хотел перевернуть мир, чтобы найти тебя! Когда я думал… думал, что мне придётся убить Крисанию Таринскую ради встречи с Истинной, я… это… это было тяжёлое решение. Крисания… ты… ты была совсем не такой, как я ожидал… столько доброты, уважения к простым людям, столько смелости… И ты! Рейстлин сжал её руку сильнее, но заметив судорогу боли на её лице, тут же отпустил. — Ты… как ты можешь говорить, что не так уж красива? Безумие… Да, я… я презирал себя за то, что… смотрю на жрицу Крисанию, когда моя Истинная — несчастная и увечная. Но я выбирал её… ну то есть… — он прервался, запутавшись. Рейстлин тяжело дышал, словно только что совершил длительную пробежку, и в каком-то смысле так и было: — Я выбирал Истинную — тебя! И если бы ты выглядела иначе, если бы твоё лицо было обезображено, я бы всё равно выбрал тебя… ты понимаешь?! Почему ты не понимаешь?! Он отошёл от неё, пока говорил, сжал кулаки, сначала согнулся, но затем с усилием выпрямился. Произнёс, будто обращаясь не к Крисании, а к кому-то далёкому. Девушка едва различила слова в этом глухом шёпоте: — Разве я виноват, что ты прекрасна? Что мне… нравится смотреть на тебя? Движимая зовом сердца, Крисания подошла к Рейстлину — обняла со спины, как часто делала раньше. Он был сейчас совсем её — понятный, близкий, самый родной. И она сказала тихо: — Прости. Горький смешок сорвался с его губ: — Ты извиняешься? Ты?! Это ведь я… — А ты правда хочешь попросить у меня прощения? — Да. Она по-прежнему разговаривала с его спиной. Так странно. Но, возможно, лишь благодаря тому, что Крисания не видела лица Рейстлина в этот момент, он смог произнести вымученно, болезненно, горько: — Про… прости… милая. Если только можешь… прости. И Крисания обняла его крепче, прижалась тесно-тесно. И шепнула в эту самую дорогую на свете спину: — Я прощаю.

***

Ощущать Крисанию так близко было приятно и очень правильно. Рейстлин позволил себе пропасть в этом мгновении, растянуть его, выпить до дна. Но он знал, что одного мгновения — да даже нескольких дней или сколько там Крисания собиралась оставаться в Истаре — будет недостаточно. Издевательски мало. Все прошедшие годы пока он искал Истинную, мечтал о встрече с ней, в его воображении рисовалась вполне однозначная картина: Истинной полагалось быть рядом с Рейстлином. Не покидать его ни на секунду — разве что он сам того захочет. Он намеревался разделить с ней жизнь — защищать от мира, который, как полагал маг, всегда был жесток с такой, как она — уродливой и несчастной. А она бы платила ему за это бесконечной преданностью, несомненным принятием. Но Крисания… Крисания определённо не нуждалась в опеке. Она была красивой, здоровой девушкой — сильной духом, отважной, несколько наивной, но далеко не глупой. В ней даже проявилась магия! «В храме её наверняка уважают и любят за доброе сердце и усердие в вере. И раз родители поддержали её решение стать жрицей, значит, гордятся её выбором… или, по крайней мере, относятся к нему с пониманием. Разве она… оставит всё это ради меня?» Вопрос был мучительным, горьким. «Я её Истинный, — думал Рейстлин, ощущая, как Крисания дышит ему в спину. — Наши души соединены. Мы…» Он хотел бы убедить себя в том, что Крисания должна выбрать его, что у неё нет другого выхода, но жизнь показывала иное. Карамон никогда не соединит судьбу со своей Истинной, ведь она дитя — значительно младше него, а он сам предан Тике. Истинная Короля-Жреца предпочла смерть инцесту, к которому тот склонял её. Учитель Мейсер и вовсе убил свою Истинную. «Крисания вполне может выбрать храм. И я… что я буду делать тогда?» Одновременно, будто договорившись заранее, они отодвинулись друг от друга. Крисания жестом предложила пройтись вперёд — по заросшей дорожке. Рейстлин кивнул и направил огоньки вдаль — пусть освещают им дорогу. Он действительно урвал пару часов сна до встречи с Крисанией, поэтому физически чувствовал себя ненамного хуже, чем обычно. Но вот душа… что творилось с его душой сейчас, когда он пытался понять, как удержать Крисанию рядом, не прибегая к манипуляциям и прямому насилию… Всё это сводило с ума. «Но мне не нужно согласие, вырванное магией или ложью. Только не от неё». — Рейстлин… — прервала тишину Крисания, остановившись. Она склонилась к розе, расцветшей у самого края дорожки. Рейстлин переместил один из огоньков поближе к цветку, чтобы Крисания могла рассмотреть розу получше. Бутон оказался тёмно-бордовым и пах очень сладко — Крисания поманила Рейстлина рукой, призывая его ощутить аромат. И он подчинился. — Я хотела спросить, — сказала она, когда они оба склонились над цветком, и Рейстлин видел, как губы Крисании почти касаются лепестков розы. «Её губы… Нет. Нельзя. Нельзя думать об этом… Она простила… И если свершится чудо, — его губы изогнула жёсткая усмешка, в чудеса Рейстлин не верил. — Если… мне повезёт, то она решит разделить судьбу со мной. Но вряд ли Крисания когда-нибудь захочет поцелуев от такого, как я». Крисания выпрямилась. Маджере последовал её примеру. — О тебе ходит много мрачных слухов… Одна жрица перед тем, как я отправилась за тобой, рассказала, что ты… — Крисания посмотрела на свои руки, потом сделала шаг вперёд, призывая Рейстлина идти дальше. — Что ты… будто бы купаешься в крови детей для укрепления силы. Я… не верю в это, но… — Но хочешь выяснить, не завалялось ли у меня в кладовке штук сто детских трупов, — не сдержался Маджере. Он знал, что о нём распускают ужасные сплетни — некоторые сам же и вводил в оборот на всякий случай, — однако такое… Крисания вскинула голову, встретилась с ним взглядом — то, что он мог беспрепятственно смотреть на неё всё ещё казалось чистейшим счастьем. Но Рейстлин заставил себя не пялиться слишком долго. Жрица тем временем сказала: — Ты чёрный маг, Рейстлин. Ты же не станешь уверять меня, что все эти годы провёл, совершая добрые дела и читая молитвы? — Когда ты так язвишь, я будто слышу свой голос, — заметил Рейстлин, потом сказал серьёзнее. — Да, я понимаю, о чём ты. Толком незаданный, но вполне очевидный вопрос Крисании был сложным. Раньше Рейстлин представлял иногда, как скажет своей Истинной: «Помня о тебе, я не забирал жизни… Убил лишь несколько раз — без всякого удовольствия». В воображении Маджере Истинная неизменно радовалась его словам, едва ли не хвалила… Но сказать такое Крисании! Крисании, которая сутки назад готова была умереть ради спасения людей, которых практически не знала! Нет. Он не мог. Никак не мог. Они успели миновать ещё один фонтан, когда Рейстлин произнёс, пытаясь хоть как-то подобраться к новой сложной теме: — К слову о слухах… мне говорили, что ты совершила прелюбодеяние с одним из поклонников… Он хотел сказать и о ребёнке — то ли убитом в утробе, то ли рождённом тайно и отданном на воспитание в другую семью (тут служанка, с которой он разговаривал тогда, путалась в показаниях). Но Крисания вздрогнула, и на лице её отразилась смесь негодования и ужаса. Маджере стало стыдно, что он вообще решил пересказать ей гадкие слухи. Почему-то показалось — её это развеселит, а дальше он как-нибудь объяснится с ней относительно собственной репутации… Но план явно не сработал. «Почему я знаю, что сказать всем вокруг, но только не Крисании?!» — Обо мне говорят такое?! — Крисания закрыла лицо руками. — Это ужасно! Ты… ты же не веришь? «Я точно идиот», — мрачно подумал Маджере и притянул девушку к себе, поцеловал в лоб: — Нет. Сейчас не верю. Она подняла на него глаза — такая возмущённая: — Но сначала поверил! — Я не знал тебя. Крисания вздохнула и приникла к нему теснее — обниматься было приятно. Просто обниматься и не говорить. Никогда ничего не говорить. Но Крисания разрушила магию молчания, сказала: — Так… слухи о тебе — тоже ложь? Ну… не те, что про детей, а вообще… — Не совсем, — объяснил Рейстлин. — Я… Он ощущал тепло Крисании, её запах — сквозь аромат трав, которыми она пользовалась сегодня, заботясь о раненых, пробивалось что-то явственно женское, влекущее своей естественностью. Рейстлин сглотнул и слегка отодвинулся от девушки, указал взглядом на скамью, стоявшую неподалёку. Не хотелось терять близость Крисании, но лучше так, чем если она почувствует, как его порочное тело реагирует на неё. Крисания кажется немного удивилась его манёвру, но спорить не стала. И когда они сели рядом, а огоньки окружили их, позволяя видеть лица друг друга, Рейстлин начал свой трудный рассказ.

II

День шёл за днём… Точнее — сначала, пока хлопот было особенно много, дни скорее бежали, растворялись в бесконечных заботах, и Крисании удавалось провести с Рейстлином совсем немного времени (они выходили на ночную прогулку в заброшенный сад, который полюбился обоим, или оставались в его кабинете), но затем дни стали замедляться, потому что жизнь в Истаре налаживалась. Теперь Крисания и Рейстлин встречались ещё и по утрам, а порой даже пили чай днём. Крисания чувствовала, что начинает по-настоящему узнавать его нынешнего — сложного, очень умного, саркастичного и порой — такого уязвимого. «— Этот кристалл? — Рейстлин коснулся вещицы, которая висела у него на шее, скрытая от Крисании одеждой. Девушка лишь недавно заметила украшение и немного удивилась. — Ну… я так защищал воспоминания о наших снах от Такхизис, — объяснил он, отводя взгляд и проводя пальцами по кристаллу. — Они тут собраны все… по порядку. Рейстлин выглядел несколько смущённым — и Крисания догадалась: он не только защитил так их прошлое, но наверняка сам возвращался к этим воспоминаниям с помощью магии. "Почему он стесняется? Я ведь понимаю его… полностью понимаю!" Отставив чашку, из которой пила чай, Крисания сказала с тёплой улыбкой: — Удобно же тебе было упорядочить воспоминания с помощью магии! А вот мне… — она заглянула в его золотые глаза. — Мне пришлось записывать всё по памяти. Рейстлин нахмурился: — Ты что же, описала все наши встречи во сне на бумаге? Теперь Крисания почувствовала то смущение, которое несколько секунд назад охватило Рейстлина. Да, в таком признании и правда было что-то очень личное, обнажающее. — Я начала записывать наши разговоры давно. Делала это сразу, как просыпалась… А после… — она снова взяла в руку изящную фарфоровую чашку. — Когда мне перестали сниться сны с тобой, я пыталась вспомнить что-то… незаписанное. Вела дневник. — Проклинала меня на каждой странице? — резко спросил Рейстлин, и в его голосе язвительность сплелась с подлинным беспокойством — даже страхом. Крисания тяжело вздохнула и отрицательно покачала головой: — Я писала о своей боли, Рейстлин. Боли было очень много». В тот раз он встал со стула, заключил Крисанию в объятия и долго держал так — безмолвно, крепко, тепло. А она чувствовала: ему тоже было больно. Обнимались они время от времени — Крисании нравилось такое телесное утешение, лишённое необходимости говорить, признаваться, обдумывать. Её влекло к Рейстлину сильно, мощно, неумолимо — и когда слова уходили, всё становилось проще. Но она знала: нельзя вечно прятаться за такой простотой. К тому же… порой, когда Рейстлин прижимал её к себе, когда она в ответ обвивала его руками, вдыхая запах магии и мужского тела — его тела! — Крисания ловила себя на желаниях… томных, порочных, властных. Ей так хотелось, забыв стыд, встать на цыпочки и провести языком по его шее — узнать, каков Рейстлин на вкус. И потом… коснуться его губ, притянуть к себе, погрузиться рукой в его серебристые волосы, исследуя, позволяя ему… Здесь Крисания неизменно останавливалась — не смела идти дальше в своих бесстыдных фантазиях. Она уже догадалась по тем моментам, когда Рейстлин, обнимавший её, вдруг отстранялся и становился особенно сдержанным, холодным… Маджере не желал её в телесном смысле. Он восхищался её красотой — чрезмерно и смущающе, хотя часто без всяких слов, просто взглядом, — но не желал того, о чём сам когда-то поведал ей, юной и ничего не знавшей о делах постельных. Крисания не смела спросить Рейстлина прямо, но подозревала, что за время их разлуки он потерял всякий интерес к плотской близости… возможно, Маджере считал это вульгарным, грязным, недостойным такого умного человека как он. Наверняка он полагал, что и сама Крисания постигла подобную мудрость. А она… она была порочна, и уже сама мысль о поцелуе с ним заставляла Крисанию по ночам сводить ноги вместе, подавляя постыдное желание… и порой — ругая себя — поддаваться своим фантазиям. Но даже несмотря на горькое разочарование от осознания того, что ей и Рейстлину не бывать вместе в подобном смысле, Крисания не могла представить разлуку с ним. Ведь, кроме недоступного плотского, между ними было столько всего прекрасного… «— А потом он просто победил чёрного мага, проткнув его мечом. Ты можешь это представить? По мысли автора, колдун просто стоял и смотрел, как рыцарь обнажает меч и готовится сразить его… — Рейстлин усмехнулся подобной нелепости и, стараясь поудобнее устроиться на скамейке, на которой они сидели, добавил. — Я так смеялся, когда прочитал. Хотел рассказать тебе. Крисания улыбнулась, тронутая тем, что он стремился к ней мысленно в годы разлуки. Ведь и она сама столь часто вела с ним безмолвные разговоры. — Это и правда абсурдно, — сказала она. — А я, к сожалению, мало читала в последние годы… В храме не принято брать в руки книги, не относящиеся к вере. Рейстлин перестал улыбаться. Каждый раз, когда она упоминала храм, он напрягался — поджимал губы, неестественно выпрямлял спину. Наверное, с ней тоже происходило нечто подобное, если речь касалась его тёмного прошлого или Такхизис, которая, к ужасу Крисании, могла проникнуть в его разум в любое время. Правда, Рейстлин говорил, что в последние дни в Истаре богиня приходит к нему только по ночам, но это не очень-то утешало. — Мне было скучно без светских книг, — призналась Крисания, хотя вроде и не собиралась этого делать. Во взгляде Рейстлина промелькнула надежда — тут же подавленная. Он сказал отстранённо: — Что же… зато ты обрела сестёр по вере — настоящих подруг. "Вот как он думает". — Нет, — честно ответила Крисания. — Ты ведь знаешь… отец заплатил, чтобы я быстрее стала жрицей. Это… многим не понравилось. Со мной не очень-то хотели общаться. А те, с кем удавалось сойтись… Она замолчала, сцепила руки в замок, точно пыталась удержать в себе некрасивую правду. Но это был Рейстлин — её Истинный, её сердце. Он не станет осуждать — она не сомневалась. Возможно, в том и заключалась главная ловушка — причина, по которой Крисания, не говоря подобного вслух, всё чаще думала, что не сможет остаться в храме. Не сможет без него. — В храме есть жрицы… добрые, славные. Но… мне не о чем поговорить с ними, кроме вопросов веры или тем, которые касаются наших страждущих. Понимаешь? Я… — Да? Он хотел слышать. Нуждался в ответе. И Крисания продолжила, понимая, что даёт ему надежду — весомую, почти осязаемую. — Я никогда ни с кем не вела таких интересных разговоров, как с тобой. В храме у меня нет задушевных подруг. Золотые глаза Рейстлина вспыхнули торжеством. И хотя он тут же попытался скрыть это чувство, Крисании стало не по себе. Она мечтала быть с ним, пусть даже в исключительно духовном союзе, но… как перенести его жадность?» …Сейчас Крисания стояла в числе других жрецов в тронном зале дворца и наблюдала за тем, как Рейстлин возлагает корону на низкого полноватого мужчину в белых церемониальных одеждах. Сам Маджере тоже, конечно, был в плаще цвета свежевыпавшего снега — такая деланная непорочность совсем не шла ему. Даже к его маскировочной внешности не подходила. Мужчину по имени Даорт, бывшего раньше старшим жрецом, Рейстлин после серьёзных раздумий избрал новым Королём-Жрецом. Крисанию поразило то, что никто из служителей веры не пытался оспорить это решение. Она слышала некоторые недовольные шепотки, но прямо возражать жрецы не смели. Они верили Рейстлину, признали его своим пастырем и были готовы делать то, что он велит. Такая пассивность, почти обречённость, испугала её. Теперь, глядя на Даорта, увенчанного массивной короной и произносившего явно подсказанные Рейстлином обещания возродить Истар во всём его величии, не уподобляться тирану, заботиться о простых жителях, Крисания не могла отделаться от смутного страха: «Если я и правда выберу Рейстлина, а не храм… то вдруг он станет так же распоряжаться моей судьбой?». Это было бы на него похоже. Иногда ей казалось, что он хочет приказать ей оставить храм — едва сдерживается. «Но, может, мне только кажется? Мы не говорили об этом прямо… Но нам придётся». Крисания прикусила губу, раздумывая. Она почти убедила себя в том, что Паладайн не зря вновь свёл её с Истинным — она хотела верить: Небесный Отец давал им шанс соединиться. А раз то была его воля, значит, она не станет отступницей в его глазах, когда уйдёт из храма. Само испытание, через которое Паладайн провёл её и Рейстлина — та ужасная ночь божьего гнева, — будто говорило Крисании о том, что Небесный Отец не так уж далёк от земных страстей и слабостей… Паладайна обуяла ярость, а Крисанию — любовь. «Он поймёт моё решение, — повторяла она раз за разом. — Жрицы в храме будут в ужасе, но что значит их мнение перед божьим разрешением? К тому же я продолжу помогать людям — даже в той башне, в которой живёт Рейстлин». Но сейчас… сейчас её охватили сомнения. Вспомнилось, как Рейстлин, признавшись в том, что в последние годы пытался убивать как можно меньше, сказал: «Крисания… я не стану обещать никогда не проливать кровь, хотя бы потому что я должен защищать тебя. Но я… не хочу ничего скрывать. И в доказательство своих намерений признаюсь: смерть Короля-Жреца — дело моих рук. Он угрожал тебе той ночью… и он исчез. Пойми, я действительно предпочитаю другие способы решения… сложных вопросов, но порой… иного выхода нет. Если речь будет идти о твоей безопасности…». То были страшные слова. Крисания пыталась спорить с ним, напомнить о том, что, руководствуясь подобной логикой, он едва не убил её в попытке найти её же (эта мысль до сих пор казалась девушке безумной). Но Рейстлин лишь покачал головой: «Я… ты не представляешь, что я чувствую, когда думаю о том, что едва не сделал… Но теперь я знаю твоё имя, твоё лицо… я никогда не повторю ошибки». Крисания возвела глаза к потолку — такому далёкому, белому с позолотой, — она пыталась понять, что делать дальше. «Смогу ли я, живя с Рейстлином, постоянно направлять его мысли к свету?» — О чём задумалась? — поинтересовался Рейстлин, подходя к Крисании. Она знала — все окружавшие их жрецы, которые так усердно делали вид, будто поглощены созерцанием того, как Даорта поздравляют с назначением старшие служители, на самом деле, украдкой разглядывают её и Рейстлина. «— Крисания, я бы позвала тебя с нами пить чай, но ты ведь предпочтёшь другую компанию, — сказала пару дней назад одна из жриц, выразительно переглянувшись со своей товаркой. У них обеих были маловыразительные круглые лица, обрамлённые тёмно-каштановыми волосами. В их взглядах, обращённых друг на друга, сквозило столько понимания. Не оставалось сомнений: они обсуждают Крисанию за её спиной без всякого милосердия, завещанного Паладайном». «Если я выберу Рейстлина, моя репутация будет разрушена. Даже если люди узнают, что мы Истинные, всё равно станут осуждать меня за уход из храма, скажут: мол, я должна была проявить стойкость… или как-то так. А родители… мои родители…» — Ты так и не ответила на мой вопрос, — заметил Рейстлин, когда они вышли на дворцовую площадь. — Да… просто… не знаю, что тебе ответить, — сказала Крисания, пожав плечами. — Не будем уходить далеко, — произнёс Рейстлин. — Мне ещё нужно дать несколько… наставлений Даорту. — Он правда будет хорошим правителем? — спросила Крисания, останавливаясь на середине продуваемой ветром площади. — Спокойным и исполнительным, — ответил Маджере. — Мне придётся иногда следить за ситуацией в Истаре… особенно первое время. Но, думаю, потом они как-то научатся обходиться без меня. Его слова звучали так странно — не самодовольство в чистом виде, а нечто вроде неоспоримого факта: Рейстлин Маджере — незаменимый советник, и на то, чтобы привыкнуть жить без его руководства городу понадобится время. И хотя Крисания сознавала, что в последние дни Рейстлин усердно трудился ради благополучия Истара, хотя порой она даже восхищалась его усердием, сейчас его тон задел её. «В нём нет и никогда не будет ни капли смирения». — Значит, планируешь краем глаза следить за положением дел в Истаре, — произнесла Крисания и решилась задать вопрос, к которому возвращалась мысленно время от времени. — А что… что насчёт врат… ты ещё намерен спуститься в бездну… в будущем? Не ради поисков… меня. Но, может, ради силы? Крисании хотелось бы, чтобы Рейстлин тут же, не сомневаясь, сказал: «Конечно, я не собираюсь спускаться в бездну. Я ведь уже обрёл тебя, мне больше ничего не нужно». Но он лишь смотрел на неё — тяжёлым, пронзительным взглядом — и молчал. Ветер трепал его лицемерные белые одежды и изменённые магией тёмные волосы. Да и Крисанию стихия не оставляла в покое. Возможно, ветер хотел сорвать с них вещи вместе с кожей, обнажить их самые сокровенные страхи и ужасные тайны, вывернуть наизнанку и дать облегчение. Возможно. — Силы не бывает много, — наконец произнёс Рейстлин. — Но я понимаю, что ты никогда не поддержишь меня в этом… хотя бы потому что мне придётся убить какого-то жреца или жрицу для исполнения своей цели. Крисанию передёрнуло: он так спокойно рассуждал о человеческой жертве — будто говорил о перемене погоды или ценах на какой-нибудь товар на базаре. — Если ты будешь рядом, я забуду о бездне. Выберу для себя другую цель… у меня есть кое-какие мысли. Мы ещё обсудим их. Но сейчас… — Рейстлин взял её за руку, переплёл их пальцы. — Сейчас тебе нужно пойти в свою комнату и собрать вещи. Через пару часов мы отправимся в башню. Его голос звучал явно напряжённо, с какой-то чрезмерной, вымученной твёрдостью, точно он делал над собой усилие, чтобы говорить с ней так жёстко. «Но зачем?!» Крисания не стала отнимать руку, но сказала спокойно: — Нет, — их взгляды встретились. Фальшивые голубые глаза Рейстлина загорелись возмущением — Крисании показалось, что в их глубине вспыхнул золотой огонь. Жрица продолжила: — Рейстлин, пока ты говоришь со мной в таком тоне, я никуда с тобой не пойду. Ты… ты даже не спросил меня! Он разомкнул пальцы, отступил: — Ну конечно! Я опять говорю не в том тоне! Давлю… — короткий злобный смешок сорвался с его губ. — Хорошо обвинить во всём меня, остаться правой… — Рейстлин! — Ты просто не хочешь быть со мной — вот и всё. Эти прогулки, разговоры, объятия… тебе хватило, да? Поиграла немного в Истинную, теперь можно возвращаться в свой храм?! — Прекрати! — Крисания закричала отчаянно, чувствуя, как её разрывает ярость. Она вцепилась в его руки, сжала. — Ты не смеешь говорить про меня так! Не после всего… Ты предал меня, оставил, ты… погрузился во тьму, а теперь… Крисания сжала запястья Рейстлина до боли — точно хотела, чтобы он ощутил её душевные страдания на своём теле. Он смотрел на неё пристально, обескураженно и, кажется, не моргал. — Ты пытаешься выставить меня не понять кем, только потому что я… — она задыхалась от обиды, с трудом подбирала слова. — Я не твоя мантия или посох, Рейстлин! Ты не можешь приказывать мне! И если ты этого не понимаешь… Крисания разжала руки, отступила на шаг: — Я… люблю тебя, все эти годы любила… и так скучала… Я… готова бросить всё ради тебя, а ты… Рейстлин стоял неподвижно, будто статуя самому себе. Не сразу, но он выговорил еле разлепляя губы: — Ты… любишь меня? Крисания, которая хотела повернуться и уйти, но почему-то не смогла этого сделать, ответила тихо: — Да. Добавила всё тем же размываемым ветром шёпотом: — Я хочу быть с тобой, уйти из храма, но мне страшно. И теперь… теперь ещё страшнее. Рейстлин подошёл к Крисании — медленно, точно опасаясь, что она убежит, если он будет двигаться слишком резко. — Ты… боишься, что я причиню тебе вред? — спросил он с мягкостью, от которой Крисании захотелось расплакаться. Но она пыталась держаться. Ветер скользил между ними — холодный и жестокий. — Я боюсь, что ты… станешь приказывать мне, как это было только что, — призналась она под его ищущим, напряжённым взглядом. — Боюсь… что не смогу спасти тебя от тьмы, что… Крисания ещё никогда не формулировала этого даже для самой себя. Она запнулась, не в силах продолжить, надеясь, что он понял её. Он ведь был её Истинным. Её Рейстлином. Её всем. Не сразу, но он крепко прижал Крисанию к себе и держал так долго-долго, точно пытался напитать её своим теплом и отогреться самому. И спустя вечность, в которую на них нападал ветер, в которую Крисания боялась, что сейчас Рейстлин скажет нечто ужасное, жестокое и станет ясно — он всё же не понял — он произнёс: — Я подумаю над твоими словами, Крисания… Обязательно подумаю, — и тише, почти неслышно. — Я… тоже, милая. Я… тоже. Давай попробуем. Крисания не сразу поняла, что «Я тоже» относилось к её вырванному из сердца «Я люблю тебя». Но когда она догадалась, когда приняла эту мысль, её окутала нежная, тихая надежда.

***

Всё получилось неправильно. Стоило задуматься об этом, как Рейстлин начинал скрипеть зубами, а к горлу подкатывал — беспричинный, казалось бы — кашель. Маджере ждал, ждал, ждал… и это сводило с ума. «Нельзя было отпускать её», — твердил он себе столько раз за день, что давно потерял счёт и оставил попытки «не думать об этом». Как он мог не думать? Перед расставанием в Истаре Крисания заявила, что должна поговорить с родителями и с главной жрицей храма. «— Родители заслуживают объяснения… Да и мои сёстры по вере… Рейстлин скривился: не было никаких сомнений в том, что Крисанию будут отговаривать, запугивать, принуждать остаться в храме. — Я пойду с тобой, — отчеканил он. Они уже переместились к нему в кабинет — подальше от обезумевшего ветра. Крисания мерила комнату шагами, Рейстлин подпирал спиной стеллаж с книгами, скрестив руки на груди — в душе всё кипело. Как она могла думать о том, чтобы отправиться к родителям и в храм одна?! Почему так просто рассуждала о разлуке с ним, если совсем недавно призналась в любви? "Возможно, по меркам Крисании её чувство ко мне сильно, но она даже не подозревает… не может понять, что я чувствую! Отпустить её одну…" — Нет, Рейстлин, — она покачала головой. — Я должна решить всё сама. И… если ты правда хочешь, чтобы я к тебе вернулась, то не станешь спорить. Маджере стиснул руки в кулаки, но ответил нарочито спокойно — с холодком: — Разве честно ставить такие условия? Крисания вздохнула: — Не знаю… Понятия не имею. Но я отправлюсь к родителям и в храм одна — я так хочу. Какое абсурдное желание! Хотелось крикнуть ей в лицо, что она сошла с ума, что он точно знает: если она покинет его, то уже не вернётся. Но Маджере молчал — глотал ядовитые слова, чувствуя их губительность. В ту секунду он не знал, что подействовало на него больше — её твёрдый тон ("Я так хочу" — и всё, без обсуждений) или воспоминание о том, как Крисания сказала искренне: "Я боюсь, что ты… станешь приказывать мне, как это было только что". Он вовсе не хотел ей приказывать, заставлять… лишь подтолкнуть, принять решение, раз она медлила. Но теперь Крисания определилась с тем, чего хочет. И к собственному ужасу, Маджере принял это. Поворчал немного о её чрезмерном упрямстве, предупредил об опасности… а она почему-то тепло улыбалась в ответ. Безумие! Рейстлин обрёл подобие душевного спокойствия, лишь когда зачаровал для неё шесть монет на перемещение — четыре золотые вели в его башню, для двух серебряных Крисания могла сама задать конечную точку — и уложил их в кошель». Ещё в тот день Маджере попытался научить Крисанию мысленно звать его на помощь — отправлять магический сигнал, который должен был связать их хотя бы на секунду. К сожалению, ничего не получилось — то ли белая магия Крисании отрицала чёрную силу Рейстлина, то ли для подобного требовалось куда больше тренировок… Маджере пробовал уговорить Крисанию отложить посещение родительского дома и храма: она могла бы немного пожить в его башне, изучить необходимые чары и уже потом отправляться в путь… или он готов был задержаться с ней в Истаре ради тех же тренировок, однако Крисания лишь отрицательно качала головой, говорила ему: «Ты напрасно так беспокоишься, Рейстлин. Никто не станет удерживать меня силой!». Ну конечно… Крисании не было уже четыре дня, но Рейстлину казалось, что прошли недели или даже месяцы. Он пытался читать или проводить магические опыты, однако часто ловил себя на том, что пребывает в собственных мыслях, забыв и о новых знаниях, и о колдовстве. Она ведь могла не вернуться. Передумать. «И что я тогда буду делать?!» Рейстлин принимал успокоительный отвар, но тот мало помогал. При мысли о том, как Крисанию уговаривают отказаться от идеи о жизни с ним, по телу расползался холод — безжалостный, терзающий. И потом… потом приходила Такхизис. Тёмная богиня по-прежнему не могла коснуться воспоминаний о его снах, но вот свои переживания из-за Крисании у Маджере толком не получилось спрятать. Он пытался, однако нити надежд, обрывки мыслей оставались тут и там, становились пищей для Такхизис. Озлобленная из-за того, что Рейстлин отказался спускаться в бездну, она насылала на него кошмар за кошмаром. «Крисания с золотой короной на голове, явно полученной из рук Короля-Жреца, смеялась, трогала пальцами своё совершенное лицо: — Чтобы я вернулась к тебе? Зачем мне такой урод, как ты… смотри, я ведь прекрасна, идеальна, я никогда не посмотрю на кого-то вроде тебя». Или… «Рейстлин бесконечно плутал по лабиринту — тёмные коридоры то и дело меняли направление, пока он не оказался у двери в комнату, из которой доносились приглушённые красноречивые звуки удовольствия. Он знал, что не должен заходить. Такхизис хотела этого, подталкивала его в спину. Кажется, Рейстлин всё-таки замер на пороге — недвижимый, готовый к борьбе. И тогда Такхизис просто растворила дверь, явив Рейстлину ужасную картину. …голая Крисания лежала под Карамоном, двигалась ему навстречу, стонала. Ни она, ни брат не замечали Рейстлина — они наслаждались друг другом. Они не нуждались в нём». Или… «Мейсер смотрел на Рейстлина и язвительно говорил: — Так, ты решил ради неё оставить мысль о походе в бездну? Думаешь, ей будет достаточно этого? Вскоре она захочет лишить тебя магии, попросит отказаться от силы. Ты превратишься в её ручного щенка, не смеющего тявкать без разрешения хозяйки. Ты уже разрешил ей слишком много… Тебе нужно стать жёстче, чтобы она уважала тебя, слушалась, почитала. Или ты сам станешь рабом. Рейстлин мотал головой, проклинал и мёртвого учителя, и Такхизис, но затем с ужасом понимал, что облачён в белое, что стоит на коленях перед алтарём и молится Паладайну, а Крисания гладит его по голове, точно он и правда — всего лишь её собачка». И ещё десятки обрывочных кошмаров, шедших один за другим — по кругу, стоило ему сомкнуть глаза. Маджере, конечно, сопротивлялся: вырывался из сна с боем, кричал, махал руками, кашлял… Однажды, с усилием проснувшись, Рейстлин почувствовал запах гари — в борьбе с кошмарами Такхизис он поджёг кровать. — Что, мальчик мой, едва не умер? — смеялась Тёмная богиня в его уставшей, раскалывающейся голове. — Видишь, как всё это опасно… Тебе нужно лишь отказаться от жрицы, и я перестану столь сильно тебя мучить, обещаю. Как будто Рейстлин был так глуп, чтобы верить её обещаниям! Но вот те сны… Как выбросить из головы ледяной взгляд Крисании, презирающей его? Как забыть жуткое видение, в котором он стал её послушной марионеткой? А уж те видения, в которых она отдавалась Карамону… «Невыносимо!» В предрассветной мгле, сбежав в библиотеку из спальни, Рейстлин пытался представить свою жизнь с Крисанией. Она станет ждать от него добрых поступков, будет верить, что он способен измениться к лучшему и ждать этого. А ещё… «Она будет без конца судить меня, взвешивать каждое моё дело на невидимых весах в попытке определиться, не прогадала ли она, когда осталась со мной… Но при этом… при этом она во всей своей красоте никогда не пожелает меня как мужчину. Будет жить со мной точно с бесполым созданием, которому дозволяются лишь объятия и редкие прикосновения». Рейстлин злился — на Такхизис, на себя, на своё уродливое тело… и на Крисанию. Зачем она ушла? Почему не позволила отправиться с ней? И иногда, в особенно тяжёлые часы, Рейстлин думал: «А может… может, лучше ей не возвращаться ко мне. Нам обоим так будет проще». …Крисания появилась в башне на седьмой день — возникла из воздуха посреди его кабинета, где Рейстлин безуспешно пытался читать книгу о происхождении магии. Вообще-то это был интересный и вдумчивый труд, но Рейстлин воспринимал написанное через строку или даже через две. Он чувствовал себя разбитым, несчастным и уже полностью утвердился в мысли, что Крисания не появится в башне. Он не знал: отправится ли за ней. Но все сомнения, вся злость и боль минувших бесконечных дней схлынули, растворились, когда Крисания, едва оказавшись в башне, бросилась к нему — Рейстлин еле успел встать ей навстречу, открыть объятия. Крисания вцепилась в него, уткнулась ему в грудь, прошептала: — Милый… милый. И Маджере сразу почувствовал: ей тоже было больно. Возможно, она страдала куда сильнее, чем он. Рейстлин сел на стул, с которого только что поднялся, усадил Крисанию к себе на колени, стёр пальцами несколько слезинок, скатившихся из её прекрасных глаз. Он гладил её по голове, обнимал и ни о чём не спрашивал. Чувствовал — сейчас ей не до объяснений. Но спустя некоторое время Крисания сказала сама — сбивчиво, с болью в голосе: — Отец… отец так кричал… кричал, что… у него больше нет дочери. Он… сам позвал главную жрицу моего храма. Она… — Крисания тяжело вздохнула. — Она лебезила перед ним, сказала, что наставит меня на путь истинный… Рейстлин напрягся, представив, как могло выглядеть это «наставление». — Что они тебе сделали? — Ничего существенного, — сказала Крисания, встретившись с ним взглядом. — Правда, Рейстлин. Поверь. Меня держали в моей комнате в отцовском доме, туда приходила мама… снова и снова. И главная жрица посещала меня, угрожала муками… Она не верит, что нас с тобой свёл Паладайн, что наш союз ему угоден. Рейстлин пропустил слова о Паладайне, спросил: — Что было дальше? Почему ты не сбежала раньше? Крисания пожала плечами: — Не знаю… мне хотелось поговорить с мамой. Я думала… может, она всё-таки поймёт. Но она… никогда не понимала, — девушка тяжело вздохнула. — Когда зашла речь о том, чтобы отвезти меня в храм, я воспользовалась монетой. Вот и всё. Рейстлин окинул Крисанию пристальным взглядом — она казалась измученной, разбитой. — У тебя так гладко всё выходит… Крисания, скажи, ты доверяешь мне? В серо-голубых глазах девушки промелькнула обида: — Ты ещё сомневаешься?! Рейстлин примирительно погладил её по спине — какая же Крисания хрупкая. «Но лишь телом… духом она сильна, сильнее многих». — Я понимаю… ты выбрала меня. И я… ценю это, ты даже не представляешь — как, — слова дались Рейстлину легче, чем раньше. В присутствии Крисании вообще стало проще дышать, думать, жить. «А ведь и в Истаре Такхизис не трогала меня днём, пока Крисания была рядом… Я-то думал, что всё дело — в городе, полном жрецов. Но кажется…» Сбившись с мысли, Рейстлин попытался вернуться к тому, что хотел сказать, погладил Крисанию по холодной щеке: — Но ты боишься рассказать мне правду об этом заточении, потому что… думаешь… не без причины, будто я могу скверно отреагировать, да? Но, Крисания, — золотые глаза утонули в серо-голубых. — Из-за недосказанности всегда только хуже. Я могу вообразить ужасное. Понимаешь? Крисания прижалась щекой к его ладони, вздохнула: — Ты такой мудрый порой. Хорошо… было кое-что, — она сглотнула, признаваясь. — Меня мало кормили в эти дни, говорили, что нужно очиститься. И один раз главная жрица очень разозлилась из-за моего упрямства… она ударила меня по лицу. Потом… сама испугалась того, что сделала — просила не говорить отцу. И я не сказала. На губах Крисании мелькнула тень улыбки: — Я выяснила, что при должной концентрации могу лечить себя сама. — Прекрасно, — сказал Рейстлин без всякого выражения, затем щёлкнул пальцами, призывая слуг. «Её морили голодом! Её ударили!» — ему хотелось стереть их всех в порошок, уничтожить и её родителей, и эту безобразную главную жрицу, но он знал, что, поступив так, разрушит веру Крисании в него. Рейстлин попытался направить охватившую его злость в благое русло: приказал слугам скорее подать обед, чтобы накормить Крисанию («И не забудьте про ореховое печенье!»), не выпускал её из объятий, пока она сама не пожелала пересесть на стул… Всё это было мелко. Просто. Странно. Но Крисания, пусть взгляд её и омрачала печаль, постепенно расслаблялась, а значит, в действиях Рейстлина был смысл. Он смотрел, как Крисания ест, крошил в тарелку ореховое печенье и думал, впервые полностью осознавая смысл её жертвы: «Она рискнула всем ради меня. У неё больше никого не осталось… Она правда моя, а я… её. И надеюсь, она никогда не узнает о моих сомнениях. Никогда не пожалеет, что выбрала меня».

III

Поначалу в башне было неуютно. Рейстлин, конечно, старался — в своей манере — сделать так, чтобы Крисания чувствовала себя хорошо. Но во многом из-за его стараний становилось только хуже: он провёл ей экскурсию по башне, однако сообщил, что в правом крыле второго этажа обитают призраки и туда нельзя ходить (и долгие ночи после этого Крисания лежала в кровати без сна, прислушиваясь к шорохам за дверью — не выбрались ли призраки из своего привычного места обитания); он старался, чтобы Крисании не приходилось отдавать приказы его слугам — молчаливым грубоватым гномам и в результате оказалось, что Рейстлин стал единственным, с кем она вообще разговаривала; когда Крисания однажды заметила старые и пыльные книги о вере на верхней полке шкафа в библиотеке, Рейстлин, наблюдавший это, помрачнел, и на следующий день те тома безвозвратно исчезли… Крисания видела, что Рейстлин изо всех сил заботится о ней и, хотя отчасти её это умиляло и радовало, она всё чаще ощущала себя всего лишь одним из ценных артефактов, собранных Рейстлином — комнату, в которой хранилась его коллекция Маджере показал ей с гордостью, но очень быстро, там явно находилось что-то не для глаз Крисании. Конечно, она не была пленницей: свободно ходила по башне, гуляла в саду, пару раз спускалась в деревню, расположенную неподалёку (правда, на её шее висел магический защитный амулет, а карман платья оттягивали те самые монеты для перемещения — Рейстлин очень боялся, что её украдут), но в целом… Крисания ощущала пустоту, ужасно страдала из-за этого унылого ничегонеделания. Каждый вечер она ужинала с Рейстлином, они разговаривали, но он прикасался к ней лишь изредка, и девушка ощущала себя так, точно поселилась с доброжелательным, но холодноватым соседом. Сама Крисания часто любовалась Рейстлином — тем, как его серебристые волосы ниспадали на плечи; как уголки его губ слегка приподнимались, когда он прочитывал что-то интересное или даже немного забавное; как ловко и изящно двигались его большие изящные руки с длинными пальцами, когда он колдовал… Крисании хотелось прикоснуться к нему, получить немного тепла или даже... Нет. Если Крисания и заходила дальше в своих мыслях, как бывало порой в Истаре, то неизменно чувствовала себя пустой и порочной. «Может, не нужно было покидать храм?» — думала она в минуты особой тоски, когда Рейстлин над чем-то работал в своей лаборатории, а ей на плечи давила тяжёлая непривычная праздность. Слыша, как Рейстлин шепчет сложные колдовские слова, Крисания задавалась и другим вопросом: как ей развить свой дар? В Истаре Маджере вроде бы говорил о занятиях, но теперь молчал, постоянно был занят и не предлагал помощь. Крисания ожидала от него большей инициативы и уже начала подозревать, что он вовсе потерял интерес к тому, чтобы обучать её. «Может, он понял, что как чёрный маг не сможет наставлять меня — помогать постичь не тёмную магию…» Но скука нарастала, и однажды когда Крисания сидела на диване в кабинете Рейстлина и читала, а он что-то отмечал в своих записях, обворожительно хмурился и, сам того не замечая, ломал перо в длинных пальцах, девушка не выдержала — отложила книгу (что-то о целебных травах) и сказала: — Могу я… задать вопрос? Рейстлин тут же отвлёкся от записей, посмотрел на неё — в золотых глазах было столько мягкости, тепла, что Крисании стало стыдно за свои сомнения, за сожаления о храме и прошлой жизни. — Конечно, — ответил Рейстлин и, пожевав губу, спросил настороженно. — Почему ты думаешь, будто тебе нужно разрешение? Это озадачило Крисанию — она ведь просто боялась отвлечь его от важной работы. Не более того. — Не разрешение, разумеется, — сказала она. — Просто ты ведь трудишься над чем-то… загадочным. Ничего не говоришь мне. — Это магия, — ответил Рейстлин и под её пристальным, вопрошающим взглядом продолжил, хотя, кажется, не собирался. — Ты… всегда становишься такой напряжённой, когда речь заходит о моём колдовстве. Ты… Он оборвал себя, но Крисания, почувствовавшая, будто та дистанция, что установилась между ними с момента её переселения в башню, наконец-то может стать чуть меньше, кивнула головой, безмолвно попросила: «Продолжай, пожалуйста!». И он, выйдя из-за стола, постепенно приближаясь к ней, сказал: — Крисания, я же вижу, что тебе неприятно всё… касающееся моих магических интересов. Ты буквально убежала из моей комнаты с артефактами — я ничего не успел тебе показать. Ты сторонишься лаборатории и всегда смотришь на меня с подозрением, если застаёшь за чарами… В голосе Рейстлина послышалась грусть, а Крисания ощутила глубокое удивление. «Это я сторонюсь? Убегаю?!» — В Истаре мне показалось что ты, открыв в себе дар, стала интересоваться магией. Но тут, в башне… не знаю… Наверное, ты вспомнила предрассудки жрецов… — Рейстлин облокотился на спинку дивана за Крисанией. Она обернулась, пододвинулась и села так, чтобы было удобно смотреть на него. — Не понимаю, почему ты так решил, — наконец сказала она растерянно. — Я предлагал тебе книги о магии, но ты не заинтересовалась ни одной из них. Даже не притронулась! Крисания нахмурилась, припоминая… Да, кажется, в библиотеке пару недель подряд на столе лежали какие-то книги, но она была уверена, что это Рейстлин отложил для себя нужные тома. Зачем бы она стала их смотреть. — Но… ты про те книги на столе в библиотеке? Он грустно кивнул. — Так ты ведь даже не сказал, что они для меня! — возмутилась Крисания. — А для кого ещё? — буркнул Рейстлин, почти не разлепляя губ. — И вообще я вроде говорил… Крисания не могла припомнить ничего подобного. Она вздохнула, поражённая вскрывшимся недопониманием. Сказала: — Рейстлин, я рада, что ты оставлял мне книги. Просто… пойми, я ведь здесь гостья. Я не чувствую себя тут так свободно… как ты, возможно, думаешь. И я… хотела внимательнее осмотреть твои артефакты — мне показалось, ты сам выставил меня за дверь. Рейстлин поджал губы: — Неправда. Крисания не стала с ним спорить, вместо этого предложила: — Садись рядом, хорошо? Он так и сделал, хотя близко к девушке придвигаться не стал. Довольная хотя бы таким компромиссом Крисания попросила: — Можешь, пожалуйста, снова отобрать для меня магические книги? Я… об этом и хотела попросить. Я понимаю, что ты… кажется, не сможешь учить меня, но, может, я что-то освою сама. Брови Рейстлина на мгновение забавно изогнулись: — Ты хочешь серьёзно учиться магии? Видишь меня своим мастером? Крисания вздохнула и призналась: — В магии есть много пугающего, но мой дар… благодаря целительной силе я помогаю тебе. Мы вместе спасли город. Это хороший дар, и было бы неуважением к божьей воле не развивать его. Понимаешь? Её аргументация явно показалась Рейстлину странной. Но он всё-таки сдержанно кивнул и сказал: — Если ты хочешь учиться, я помогу тебе. Я… не смогу продемонстрировать тебе белые чары, но буду рад помочь с изучением основ — общих для всех магов. Именно такие книги я и отбирал для тебя. Однако позже… поищу что-то о целительстве. Крисания широко улыбнулась, взяла его руку в свою: — Спасибо! Мне… для меня это очень важно. Я… — ободрённая тем, как он сжал в ответ её руку, как смотрел на неё — с нежностью, почти с гордостью, Крисания продолжила: — Я хотела бы помогать жителям той деревушки, что находится недалеко от твоей башни. Я бы могла приходить к ним, лечить… Взгляд Рейстлина стал более задумчивым. Он гладил её ладонь долго, размеренно. Затем сказал: — Это наша башня, Крисания. Уже не только моя. И… если ты хочешь, то мы можем обустроить для тебя что-то вроде комнаты приёма пациентов на первом этаже. Конечно, ты и сама вольна ходить в деревню, но порой удобнее, чтобы просящие посещали тебя сами. Его слова были лучше любого признания в любви. И Крисания вдруг поняла, что в те три недели, пока она предпочитала молчать о своих тревогах и желаниях, Рейстлин тоже мучился — он действительно хотел превратить башню в её дом, сделать для неё что-то важное, но не знал — как именно. Маджере неверно истолковал её молчание, кашлянув в кулак, он заметил: — Ты, наверное, думаешь о том, что люди не захотят приходить в башню чёрного мага… Возможно — сперва так и будет. Но знаешь, со временем они к этому привыкнут. Деревенские просто порадуются, что у них появился такой целитель, а на меня не будут обращать внимания. Да я и не собираюсь им показываться — пугать людей. Крисания пододвинулась ближе к Рейстлину, обняла его, ощущая, что сейчас это уместно, что он не увидит в её порыве ничего пошлого — ведь то была просто нежность, почти сестринская. — Мне нравится твой план, Рейстлин. Очень-очень. Он улыбнулся — довольно, тепло. …И с тех пор всё начало меняться — понемногу, но определённо — в лучшую сторону. Рейстлин, как и ожидала Крисания, оказался серьёзным, придирчивым, но справедливым учителем. Уроки они проводили в первой половине дня, а во второй Крисании полагалось пару часов самой заучивать теорию и отрабатывать движения руками — важные для дальнейшего освоения магической техники. Сам Маджере в это время разрабатывал план следующих занятий или занимался изысканиями, о которых не так давно поведал Крисании. «— Я хочу рассказать тебе, над чем работаю в последнее время, если ты готова выслушать, — сказал Рейстлин в один из вечеров, когда они сидели у камина в гостиной. Крисании нравилось устраиваться прямо на ковре, разложив вокруг себя подушки для удобства — в этом было столько свободы, недоступной в родительском доме или в храме. Рейстлин сначала смотрел на возводимые ею конструкции с подозрением, но потом тоже стал присаживаться рядом и выглядел невероятно милым в этом мягком царстве — длинные волосы он завязывал в хвост или поднимал наверх, делая что-то наподобие лохматой шишки, свободная тёмно-синяя рубашка слегка сползала на одну сторону, обнажая его острые ключицы, и изредка, прежде чем перевернуть страницу книги, он неосознанно подносил к губам палец и слегка облизывал его… В такие секунды щёки Крисании начинали пылать, и она поспешно отводила взгляд. Вот и теперь — буквально минуту назад ей пришлось перестать разглядывать Рейстлина и укорить себя за разливавшуюся по телу похоть. За последний месяц благодаря совместным урокам они стали гораздо ближе в дружеском, духовном плане — было бы ужасно потерять всё из-за собственных грязных желаний. И когда Рейстлин сказал, что хочет поделиться чем-то, столь важным, Крисания кивнула со всем вниманием, на которое была способна. Он заговорил…» Маджере объяснил тогда, что ещё в Истаре, между делами, к нему в голову пришла одна интересная и важная мысль: когда в человеке проявляется магия, и он начинает развивать свой дар, неизменно наступает момент, в который ученику говорят: ты должен выбрать сторону — стать белым или чёрным магом, пройти испытание Паладайна или Такхизис. «— Боги увеличивают силу своих последователей, но взамен требуют подчинения. Однако… что если не присягать никому на верность? Идти своим путём, довольствуясь даром, полученным от рождения? — задумчиво спросил Рейстлин. — Исследования на этот счёт есть, но их не так много... — Если человек рождается с искрой дара или магии, то её уже дал Паладайн, — заметила Крисания. — И к тому же мой дар проявился поздно… и явно пришёл от Небесного Отца. Рейстлин хмыкнул и откинулся на гору подушек: — Я знал, что ты так скажешь. Но по-твоему выходит, что белый бог буквально стоит над колыбелью каждого человека и вкладывает в него дар. Тогда… почему одних он наделяет магией, а других — нет? — Такова его воля, — не сдавалась Крисания. — Высший замысел. — Это ответ жрицы, Крисания. Не исследователя, не мага. Я не стану переубеждать тебя, но подумай как-нибудь сама… Не логичнее ли предположить, что наша магия — способность, которая передаётся от родителей к ребёнку, как цвет глаз или форма носа. Просто с магией всё тоньше… у одного она проявится, у другого — нет. Возможно, в некоторых людях, как в тебе, магия спит долгие годы, а затем некое важное событие пробуждает её. Это интереснейшая тема для изучения. Сложная, но достойная того, чтобы тратить на неё силы. Ведь если я прав, то одарённый человек может вовсе не присягать богам, а увеличивать свою магическую мощь с помощью усилителей… Такое открытие изменит наш мир. Рейстлин говорил спокойно, точно рассказывал Крисании сказку на ночь, но к концу речи в его голосе послышались взволнованные нотки. Он предвкушал, надеялся. Он хотел… — Так, значит, твоя нынешняя мечта — стать открывателем нового магического… — Крисания замешкалась, подбирая слово. — Учения, направления? Сделать так, чтобы в мире были не только чёрные и белые маги, но и… — Алые, — подсказал Рейстлин. — Если допустить, что способность к магии зависит от крови, то этот цвет станет самым подходящим. И речь не о мечте, Крисания, а о цели. Затем он нахмурился, выпрямился и серьёзно посмотрел на девушку: — Я должен сразу предупредить тебя, что буду проводить эксперименты… на юношах и девушках. Без… значительных увечий или смерти для них. Но… иначе у меня ничего не получится. Я бы с удовольствием изучил и твою кровь. На миг Крисании стало холодно — она представила, как Рейстлин берёт кровь у юных магов, ещё почти детей… Это могло выглядеть довольно жутко… "Или нет". — Я буду там — во время твоих экспериментов с ними, — сказала Крисания таким тоном, который не подразумевал возражений. — Буду следить за их состоянием. При необходимости окажу лечебную помощь. И… ты должен платить им за участие — сдачу крови или что ты там придумаешь. Она опасалась, что Рейстлин рассердится, станет спорить, но он вдруг рассмеялся — как-то глухо, нервно. — Платить! Оказывать лечебную помощь! Какая же ты всё-таки… — отсмеявшись, он закашлялся, и Крисания поспешно положила ладонь ему на спину. — Ты совсем не пьёшь тот отвар, который я тебе сварила, — заметила она. — Он ужасно противный, — совсем по-детски пробормотал Рейстлин. Его спина под её ладонью была тёплой, родной. — Как будто бы твои отвары — все приятные на вкус, — ответила ему в тон Крисания, вспомнив зелье, которое он оставил ей в ту ночь в Истаре. Казалось, прошла уже целая вечность… Позже Маджере сказал об её участии в экспериментах: — Хорошо, пусть будет по-твоему. Но… никаких молитв в моей лаборатории, никаких упоминаний твоего бога при моих подопытных… или чего-то подобного. Это было ожидаемо. Крисания кивнула, погладила Рейстлина по спине: — Да, я согласна. Однако, когда ко мне начнут приходить жители деревни, я буду славить Паладайна вместе с ними. — Не сомневаюсь, — просто ответил Маджере. И Крисании понравилось то, что он принял это, не попытавшись сделать вид, будто даёт ей разрешение. Она не нуждалась в его позволении. Она… кажется, действительно становилась хозяйкой башни наравне с Рейстлином. Осталось только людей к себе зазвать».

IV

Прошлой ночью, перед тем как уснуть на своей половине кровати, Рейстлин шепнул: «Крисания, завтра тебя ждёт… кое-что. Надеюсь, тебе понравится». Это было волнительно и неожиданно. Рейстлин уже уснул, а Крисания всё думала и думала: «Что он имел в виду? Речь о наших уроках?». Минуло три месяца с тех пор, как Маджере взялся учить её — то были светлые дни, хотя порой и омрачаемые недопониманием. Так, Рейстлин явно опасался того, что Крисания попытается изменить его мнение относительно Небесного Отца, привести Маджере в лоно веры. «— Что-то случилось? Обычно ты не опаздываешь, — заметил Рейстлин, кинув красноречивый взгляд на стол, накрытый для двоих. Он ещё не притронулся к еде — ждал, чтобы позавтракать с Крисанией. Это было так мило. На мгновение девушка смутилась: — Прости. Случайно увлеклась… — Молилась… — понял он. — Да, обращение к Небесному Отцу очищает душу. Настроение Рейстлина вмиг испортилось: — Ну конечно, после общения со мной и уроков магии просто необходимо очиститься. — Не будь таким злым, Рейстлин, — сказала Крисания твёрдо, усаживаясь на стул напротив Маджере. Она уже поняла, что лучше всего в такие моменты — разговаривать с ним спокойно, не реагировать на колкости. Не всегда это получалось, однако… Рейстлин не отвечал ей некоторое время, потом зачерпнул ложкой кашу: — Давай есть. Но кашу до рта он так и не донёс, впился взглядом в лицо Крисании: — Не думай, будто твой бог способен исправить меня. Крисания не знала, что ответить на этот выпад. Почему Рейстлин так боялся измениться к лучшему? Неужели не понимал, как дорог Крисании свет в его сердце? Она отвела прядки, которые упали ей на лоб и закрывали глаза, сказала: — И правда — давай есть». Этот разговор случился месяца полтора назад, но были и другие… Вот пару недель назад Крисания уговорила Рейстлина ответить на письмо Карамона. Сначала маг поддался ей, но затем ужасно рассердился — весь изошёлся ядом и не успокаивался, пока она не ушла из его кабинета. «— Знаешь, я не собираюсь выслушивать всё это… Карамон — добрый человек, пусть и не такой умный, как ты, но с чистым сердцем. И всегда готов тебе помочь! — почти выкрикнула Крисания, схватившись за ручку двери. — Жаль, что не он твой Истинный, да? О, это уже было слишком! — Да что за ерунду ты несёшь! — сорвалась Крисания, обернувшись к Рейстлину, чувствуя, как злость разливается по всему телу. Он ещё и смотрел на неё так… с вызовом, гадко… и насмешка кривила его губы, уродуя лицо, которое обычно казалось Крисании очень красивым. "Ещё немного — и я его ударю!" — Знаешь, Рейстлин, как маг ты очень умён, но как человек… — выдохнула она разочарованно и всё-таки вышла за дверь в попытке сохранить остатки достоинства. И в кого её превращает жизнь с Маджере?! Кажется, он что-то сказал ей в спину. Или, может, просто тяжело вздохнул. Неважно. Если он сам не понимал, как отвратительно ведёт себя, значит… Нет. Она не хотела думать о том, что это значит». В тот вечер Рейстлин не пришёл за ней в библиотеку, но около полуночи постучал в её комнату — разбудил. Лицо у него было абсолютно потерянное, и вопреки тому, что он был значительно выше Крисании, в тот момент он показался ей маленьким и особенно хрупким. «— Ты… ты спала… — тихо произнёс он. Потянулся к Крисании, желая то ли просто коснуться, то ли заключить в объятия, но затем отдёрнул руку. — Я… не должен был. Крисания и правда спала — сполна наплакавшись в подушку. Рейстлин выдернул её из муторного, тяжёлого сна. И хорошо. Крисания сама взяла его за руку: — Ты правильно сделал… что пришёл. Знаешь же. Но там… в кабинете… — Я… ты нужна мне. Эти слова были его заклинанием — ключом, который, по мнению Рейстлина, должен был всегда открывать врата взаимопонимания между ними. Однако Крисании хотелось другого. — И ты мне нужен, Рейстлин, — она сжала его руку. — И поэтому… из-за моих чувств к тебе я стараюсь не делать тебе больно, не давить на тебя… избегать опасных тем. Но ты… ты порой ведёшь себя так, точно тебе плевать, буду я плакать или нет. Рейстлин всё же обнял её, погладил по голове: — Мне горько, когда ты плачешь. — Постарайся никогда не забывать об этом, — откликнулась Крисания, вдыхая его запах, ставший родным и необходимым. Они долго стояли в дверях, обнявшись. Затем Рейстлин осторожно отодвинулся: — Я… пойду к себе. — К тебе по ночам ведь всё ещё приходит Такхизис? Он кивнул. Крисания, размышлявшая порой о его словах касательно того, что её присутствие избавляло Рейстлина от влияния Тёмной богини, вдруг осмелела: — Знаешь… ты можешь спать со мной. Здесь… или в твоей комнате. Просто… тогда она ведь не будет трогать тебя. — Наверное, — отозвался Рейстлин с сомнением. Его лицо застыло, точно маска. Чего он боялся? Неужели как-то прознал о порочных мыслях, посещавших Крисанию, о том, что она делала порой под покровом ночи… Прознал и опасался, что она станет… "Нет. Он не может так про меня думать". Но на всякий случай Крисания пообещала: — Будем спать на разных концах кровати — каждый под своим одеялом. Лицо Рейстлина приобрело нечитаемое выражение. Он сказал с напряжением: — Хорошо. Я создам магический барьер, который не позволит нам соприкоснуться… физически. Ты довольна? Вопрос прозвучал резко, почти с обидой. Крисания, совершенно запутавшись, пробормотала: — Да. Какого ещё ответа он от неё ждал?». Теперь, перебирая воспоминания, который складывались в картину их общего прошлого, Крисания лежала в ночи и пыталась догадаться, что же её ждёт завтра, о каком сюрпризе говорил Рейстлин. «Покажет мне какую-то сложную магическую технику? Предложит почитать интересную книгу?» …Крисания не угадала. После завтрака Рейстлин закрыл ей глаза ладонями, шепнул пару магических слов, а затем сказал: — Смотри. Он убрал руки от лица Крисании, но остался стоять у неё за спиной. Впрочем, Крисания не обращала внимания на его присутствие — столь близкое, — она была заворожена открывшейся ей картиной. Перед девушкой расстилалась бескрайняя водная гладь — лазурная, чистейше-голубая, она подрагивала, под ласками милосердного, тёплого ветра. Небо, прозрачное, высветленное солнцем, утопало в воде, сливалось с ней, и Крисании на мгновение показалось, что она попала в особое, внеземное пространство, что достаточно сделать пару шагов и она сможет пройтись по воде, дойти до самого Бога по гладким, блестящим ступеням. «Как же ты велик, Паладайн! Я знаю теперь, что ты можешь быть жестоким... но понимаю, что это лишь делает тебя человечным, понятным нам — твоим детям. И ты создал такую красоту!» — Море… — восхищённо выдохнула она, спрятав от Маджере свои религиозные мысли. — Это же море! Повернулась к Рейстлину — порывисто, крепко обняла его, ни о чём не думая, ничего не стесняясь: — Ты запомнил! Ты… Его ответные объятия были очень нежными, осторожными: — Я хотел порадовать тебя. — Спасибо! Это… это прекрасно! Здесь, на песчаном берегу, под мелодичный шум волн, Крисании так хотелось встать на цыпочки и коснуться его губ — почувствовать, каково это быть не просто драгоценностью, которой любуются, пока она пылится на полке, а желанной, нужной в самом животном, плотском смысле женщиной. Но если бы Рейстлин хотел её так, то уже давно бы сделал что-то… возможно, намекнул… А он лишь отодвигается подальше, когда их объятия затягиваются, демонстрируя тем самым, что излишне тесная близость ему неприятна. «Не буду портить момент», — рассудила Крисания. Она первой разорвала объятия, затем скинула с ног туфли и направилась к волнам — конечно, купаться она не сможет (не раздеваться же при Рейстлине! Пусть его и не волнует её нагота, а всё-таки это было бы странно), но вот почувствовать, как волны ласкают ступни очень хотелось. И, улыбнувшись Маджере, снова шепнув «спасибо», Крисания направилась к самой кромке воды.

***

Ещё одним сюрпризом стало то, что Рейстлин раздобыл для них домик на берегу. «Конечно, мы можем вернуться в башню, если захочешь, но я просто подумал… может, тебе будет приятно провести здесь пару дней». Ох, порой Маджере был невероятно милым. Даже не верилось, что это тот же самый мужчина, который готовился убить жрицу Паладайна ради своих целей, который порой так легко отмахивался от чужого горя и мог говорить гадости о своём верном брате... Немыслимо. Решив не углубляться в мрачные рассуждения, а верить в лучшее — в Рейстлине, в их союзе, в жизни, — Крисания, конечно же, сказала ему, что будет рада остаться в домике у моря на несколько дней. И после обеда даже искупалась в нижней рубашке, пока Маджере прятался от палящего солнца в четырёх стенах. «— Ты что же? Совсем не будешь плавать? — спросила она. С одной стороны Крисания не могла поверить, что такое возможно… С другой — нисколько не удивилась, услышав от Рейстлина категоричное: "Нет, не буду"». …Уже поздним вечером, залезая под одеяло, пока Рейстлин деликатно отвернулся, Крисания сказала: — Знаешь… Я надеюсь, что ты всё же передумаешь насчёт купания — вода тёплая. И такая приятная… Я бы жила в ней, если бы можно было. — Ну тогда тебе пришлось бы жить без меня, — беззлобно заметил Рейстлин, тоже ныряя в кровать. Пока он разоблачался до исподнего, Крисания целомудренно закрыла глаза. Хотя… так хотелось подглядеть — ну, совсем немного. Всё равно он спал в тонкой ночной рубашке, скрывавшей тело. «Но можно ведь было бы рассмотреть ноги... Колени... Щиколотки я уже видела как-то, они такие изящные». — Я не хочу жить без тебя, — просто ответила Крисания. Рейстлин так и не сказал ей прямо: «Я люблю тебя», да и она больше не повторяла своего признания, но чувствовала — даже в минуты ссор, — что их с Маджере связь особенная, неразрывная. Никто не мог бы быть так близок Крисании, как Рейстлин. Она не ожидала, что он откликнется, повернувшись набок, глядя на неё: — А я — без тебя. Рейстлин ещё не успел разделить себя и Крисанию магическим барьером, который устанавливал каждую ночь. И как же ей не хотелось этого! Он так смотрел на неё сейчас… тяжело, обволакивающе, по телу Крисании волнами проходил жар, накопленный за весь этот праздный, лёгкий день, за те мгновения на берегу, когда она столь сильно жаждала поцеловать Рейстлина. Крисания и не заметила, как закусила губу, как придвинулась ближе к нему. — Крисания… — произнёс Рейстлин с мукой в голосе, сдавленно, всё ещё не отрываясь от её лица взглядом. А потом… потом он уничтожил остатки дистанции между ними, коснулся губами её губ — было необычно, немного шершаво, но хорошо… очень хорошо. И Крисания, желая слиться с Рейстлином сильнее, теснее, приоткрыла рот ему навстречу — она не думала сейчас, не анализировала, не пыталась понять. Она подчинялась импульсам тела, изголодавшегося по неизведанной ласке. И когда Рейстлин вдруг отстранился от неё, не углубляя поцелуй, Крисания не сдержала разочарованного вздоха. — Прости… — пробормотал он. — Я… я не должен был… Я забылся… Что он говорил такое? Зачем извинялся? — Я хочу, — сказала Крисания единственное, что пришло на ум. — Правда хочу. На лице Рейстлина отразилось недоумение. Он по-прежнему был так близко — его дыхание опаляло её губы, его рука гладила Крисанию по волосам. И всё же он не решался, сомневался… — Не может быть, — тихо сказал Рейстлин. — Ты… перегрелась на солнце, видимо. Или… тебе… просто жалко меня. Последние слова прозвучали отчаянно, Крисания едва расслышала их. Но столько боли было в его признании, что она ощутила — Рейстлин давно носил в себе эту мысль, давно страдал. Осознание ударило её, заставило вздрогнуть. Он хотел убрать руку с её головы, отодвинуться, но Крисания не позволила, вцепившись в его ладонь: — Так, ты… ты желал меня всё это время? Рейстлин горько усмехнулся: — А могло быть иначе? Но я… я не докучал тебе прежде и не стану делать этого впредь. Просто забудем обо всём и… ляжем спать. Если боишься, я могу уйти в столовую на диван. Он объяснялся не с Крисанией, а с пространством за её спиной — хотелось взять его лицо в свои ладони и заставить смотреть на себя. Но Крисании показалось, что это будет грубо. К тому же она пыталась понять, как объяснить ему… — Рейстлин… — произнесла она, поглаживая его ладонь. — Ты… знаешь… есть кое-что, о чём я никогда тебе не говорила. Крисания сглотнула. То, в чём она собиралась признаться, было возмутительно и порочно, но она чувствовала, что иначе не убедит Рейстлина в совпадении их желаний. Она перестала смотреть ему в глаза — слишком смутилась. Но всё же произнесла: — Когда… я ещё жила при храме… были ночи… когда я… меня терзал такой жар, понимаешь… И я, — щёки загорелись, Крисания не выдержала и закрыла лицо руками. — Я… касалась себя… там, представляя, что это… мой Истинный… ты. Перевела дыхание. Рейстлин, кажется, вообще перестал дышать. — И… уже в башне, в эти месяцы… тоже бывало несколько раз. Я… я знала, что это порочно, но ты… ты рядом и такой… красивый, мой… но далёкий. «Я сошла с ума, раз призналась, — подумала Крисания, у которой всё тело горело от стыда, а живот скрутило. — Рейстлин сейчас скажет, что я ему отвратительна. Зачем я только…» Вдруг она почувствовала прикосновения его губ на своих ладонях: — Милая… милая… посмотри на меня. Он просил, почти умолял — так ласково, нежно. Снова и снова. Но не пытался оторвать её руки от лица насильно. Рейстлин ждал — смиренно, отдав решение ей. И наконец Крисания всё же отвела ладони, встретилась с ним взглядом — золотые глаза горели жадностью, но это успокоило девушку. Он не просто жалел её. Он понимал. Хотел. — Я и подумать не мог, — выдохнул Рейстлин ей в губы. — Ты… ты прекрасна. И я… я ведь знаю, что я урод… Крисания отрицательно покачала головой: — Нет же! Вовсе нет... По его губам пробежала лёгкая усмешка: — Ты, наверное, ослепла, раз споришь. Но я… я хочу верить тебе. На сей раз поцелуй из нежного быстро стал глубоким, горячим, поглощающим. Крисания чувствовала себя так, как хотела, все прошедшие месяцы — желанной, важной, единственно способной утолить его голод, и будто говорящей откровенно: «Мне тоже нужно это. Я выбираю тебя». Она не заметила, как оказалась под Рейстлином, как он потянулся к её нижней рубашке, оголяя плечи… В этот момент Рейстлин показался ей таким уверенным, опытным. Она замерла, охваченная ревнивым, себялюбивым подозрением. — Рейстлин… ты… Он тут же перестал целовать её шею, оторвался и спросил напряжённо: — Ты… не хочешь? Я… слишком далеко зашёл? — Нет… просто, скажи честно… у тебя был кто-то? Ну… помнишь. Ты… обещал тогда. Рейстлин покачал головой: — Никого… — спросил с явным смущением. — Это… заметно? Ты… Его вопрос показался ей странным. Крисания погладила его щёку: — Нет… наоборот ты такой уверенный, вот я и подумала. Он вдруг улыбнулся — широко, с мальчишеским самодовольством: — Так… я кажусь тебе опытным, милая? — Очень.

***

Покрывать Крисанию поцелуями было чистым наслаждением — особенно Рейстлину понравилось ласкать её грудь языком. «Такая чувствительная… Нежная…» Ему пришлось применить к себе чары, чтобы отсрочить собственную разрядку. Он был слишком разгорячён открытиями этой ночи: Крисания мечтала о нём, удовлетворяла себя, представляя его! И теперь — отдавалась, плавилась под его прикосновениями, сама целовала… Возможно, всё это было его горячечной фантазией, невозможным безумием, порождённым слишком жарким солнцем. — Рейстлин… — простонала Крисания, когда он стал ласкать её между ног пальцами, вспоминая всё, что когда-то читал о женском возбуждении. Он хотел сделать ей хорошо, показать — она не зря доверилась ему. — Нежнее, — попросила она, и он тут же последовал её указанию. В этом было особое, неведомое удовольствие — прислушиваться к желаниям Крисании в постели, вести её к наслаждению. Быть тем, кто дарит. В момент, когда она сладко простонав, достигла пика — вся такая открытая, разгорячённая, влажная, Рейстлин едва не перешёл за грань вместе с ней. Вовремя успел воспользоваться чарами — шепнуть про себя пару слов. Но полностью желание не ушло, слишком уж распаляющим было представшее перед ним зрелище… Крисания — всегда такая чистая, невинная — оказалась особенно прекрасной, потеряв контроль, с порозовевшими щеками, с приоткрытыми губами, которыми она столь сладостно хватала воздух. И Рейстлин больше не стал ждать. Он поспешно стянул с себя исподнее, хотя рубашку снимать не стал: нельзя испугать Крисанию своим уродливым телом. — Я… хорошо… То ли спросил, то ли просто сказал, но Крисания, кажется, поняла. В её взгляде было согласие, нежность и что-то обжигающее, невыносимое. Наверное, из-за этого Рейстлин не смог сдержаться — вошёл в неё резким толчком, потом, осознав, что сделал, ощутил прилив раскаяния. Она была подготовлена, но всё же… Замерев в ней, мучительно выжидая, Рейстлин покрывал поцелуями лицо Крисании, шептал: — Милая… Она была такой узкой, горячей, созданной специально для Рейстлина, и когда Крисания ответила: «Милый», он стал двигаться — так, как хотелось, не в силах больше сдерживаться или думать о чём-то. …Разрядка пришла быстро, сокрушительно. Рейстлин не смог бы описать всех ощущений, даже если бы задался такой целью. Но, кажется, впервые в жизни он не стремился анализировать. Он просто был в этом моменте — абсолютно подчинённый и безмерно властный одновременно. — Мой… — шептала Крисания, гладя его, всё ещё лежащего на ней, по волосам. А Рейстлин слышал, но не думал. Это было лишним.

***

Рейстлин сам предложил Крисании прогуляться к морю ночью — всё равно ни он, ни она не могли уснуть, хотя, казалось бы, отдали все силы этой нежной, но вместе с тем страстной близости. Крисания вышла на прогулку в ночной рубашке, хотя он твердил, что она замёрзнет. Вот уже ёжилась от ветра… — Надень, — Рейстлин снял свой плащ и набросил ей на плечи, запоздало подумав, что можно было применить согревающие чары. Впрочем, Крисания, утонувшая в его плаще, смотрелась совершенно очаровательно, поэтому… — А сам не замёрзнешь? — обеспокоенно спросила Крисания, сплетая их руки. — Нет. Рубашка и штаны давали достаточно тепла. К тому же… тело ещё горело… «Это правда было — она и я. Я и она. Крисания пожелала меня… такого! И как же хорошо…» Мысли путались, говорить не хотелось. Только что на кровати они вели самый откровенный диалог из всех возможных, а теперь наслаждались молчанием. Рейстлин применил чары, чтобы слегка согреть песок у кромки моря и они устроились там — близко-близко друг к другу. Волны лениво ласкали берег, поглощали сияние редких звёзд, появившихся на иссиня-чёрном небе. Крисания, прислонив голову к плечу Рейстлина, мечтательно улыбалась. — Рейстлин… — почти пропела она, посмотрев на него. — Что? — А… в следующий раз ты… — она замешкалась, но затем всё же произнесла. — Тоже снимешь рубашку… ну как я? Рейстлину понравилось то, что она ожидала следующего раза, но вот сам вопрос… — Мне бы не хотелось, — попытался ответить как можно мягче. — Просто… моё тело… Он замолчал, не зная, как правильно выразить свои чувства. Крисания явно желала, чтобы он не думал о своём уродстве, находясь с ней, однако разве он мог забыть полностью? И уж тем более — раздеться, не придавать никакого значения болезненной худобе или тем несводимым шрамам, которые получил в дуэли с Леосой? Кажется, Крисания поняла. Она поднесла к губам его руку, поцеловала кончики пальцев: — Я не стану торопить тебя, милый. Но когда-нибудь… когда-нибудь я хочу увидеть тебя всего. Рейстлин кивнул, благодарный, счастливый. Он прижал Крисанию к себе, обнял так, чтобы вплавить в своё тело, соединиться на веки вечные. И они сидели столь близко долго-долго, разделяя тепло друг друга, слушая собственное дыхание и плеск волн. — Не понимаю, — пробормотал Рейстлин. — Как ты могла сомневаться в том, что я желаю тебя. Ты ведь… — Не говори ничего о моём лице, — попросила Крисания. Он усмехнулся, погладил её по волосам — спутавшимся, слегка влажным, но абсолютно идеальным. — Кое-что всё же скажу: разве ты не помнишь, что я говорил тебе ещё в Истаре? Признался, что смотрел на Крисанию Таринскую… и заставлял себя вспоминать об Истинной… Я желал тебя, не догадываясь о нашей связи. — Не знаю… Наверное, я тогда не придала значения твоим словам. Рейстлин вздохнул, продолжил: — Жаль, что так… мы с тобой просто мастера недопониманий… — грустно усмехнулся, вспоминая, как оставил Крисании магические книги, полагая, что она обязательно прочтёт их, и как расстроился, когда она к ним не притронулась. «Это если не считать самого страшного… недопонимания, которое едва не стоило ей жизни». Расставшись даже с тенью усмешки, он прижал Крисанию крепче к себе. Одна мысль о мире, в котором он, ослеплённый своей целью, мог бы уничтожить её — живую, настоящую Крисанию, — причиняла боль. Рейстлин сказал искренне, понимая, что для неё важно будет услышать это: — Ты должна знать, родная. Сейчас… дело не в твоём лице. Ты просто… моя. Давно. И я не могу… не хотеть тебя. Видимо, Крисании понравился его ответ. Она сказала с нежностью: — А ты — мой. И я тоже… — не стала повторять его фразу дословно, но всё и без того было ясно. И по-настоящему тепло. Больше они ничего не говорили — заворожённые ощущением новой близости, полнотой и масштабом чувств. Рейстлин продолжал гладить Крисанию по голове, думая о том, сколько всего их ждёт впереди — она достигнет высот в магии, возможно, даже обратится за помощью к кому-то из белых чародеев (Маджере не хотелось бы, чтобы её учил кто-то другой, но, увы, это могло оказаться необходимым), в дальнейшем уговорит жителей деревни всё-таки посещать башню при нужде (пока сельчане опасались подходить к логову чёрного мага); он будет проводить эксперименты, пока не подтвердит свою теорию относительно истоков магии в теле человека и не станет основополагателем алого искусства, в идеале — найдёт способ избавиться от связи с Такхизис, не спускаясь в бездну и не убивая её лично… Благодаря постоянному присутствию Крисании визиты Тёмной богини в его разум прекратились, однако цепь не была разорвана. «Я ещё покончу с ней». Да, всё это предстояло обдумать, освоить, воплотить в жизнь. Но размышляя о будущем, чувствуя, как Крисания засыпает в его объятиях, он мечтал не только об обретении новых знаний или власти. В своих мечтах Рейстлин видел Крисанию — с улыбкой на губах или нахмуренную, поддерживающую его новое начинание или готовую к спору, радостную или обеспокоенную… Любимую. Поцеловав её в лоб и обняв покрепче, он переместился в дом, уложил Крисанию на кровать. Она не проснулась, только слегка улыбнулась и пробормотала что-то, похожее на «Ре…». Тепло разлилось по сердцу — всё было так правильно. Он лёг рядом с Крисанией, успевшей перевернуться на бок, обнял её со спины и наконец погрузился в глубокий безмятежный сон.