Часть 3

      Встретимся.              Рома не спит в эту ночь. Сидит на узком подоконнике, обняв замёрзшие ноги за худые икры. Окно совсем небольшое, даже скорее маленькое, и Пятифан скручивается, поджимает к себе локти — и упираются коленки в деревянную твердость рамы, холодит даже сквозь теплые пижамные штаны ледяное заиндевевшее стекло.       И лихорадочно мелькают в голове мысли, чувства. Почти забытые за бесконечной каруселью, за нескончаемым кругом. Потерянные. Непривычные.       Почти уже чужие.       Что-то изменилось, совсем неуловимо поменялось, искривилось, с хрустом согнулось. Даже не в окружающем мире, пространстве, грани, параллели. В нем самом.       В нем, в Роме.       Ночью всегда все будто ярче. Мысли, действия, слова. Каждый звук слышится по-новому, все так же непривычно. Слишком обтекаемо-неуловимо, как далёкое эхо выстрела из охотничьей винтовки. Фантазия работает настолько четко и мгновенно, что Рома прижимает ко лбу прохладную ладонь — стирая с лица невидимые кровавые капельки. Из простреленной головы капают, стекают по осколкам черепа большие вязкие сгустки. Хрустят обломки костей, падая на холодные панели дощатого пола       Рома выдыхает, хрипло, судорожно. Все слишком ярко. Слишком больно.       Будто реально.       Ночью голоса в голове или молчат, или развешивают висельников на тонкие железные ржавые балки нервов, прямо там, за костяной перегородкой черепного каркаса. Прямо в голове. По самому центру. Специально. Ведь как только ты закроешь глаза тебе уже не уйти от них.       Не спрятаться.       Но в этот раз голоса молчат. Молчит и Рома. Гул тишины обволакивает изнутри, разбирает несуществующими пальцами органы, сортирует соленые капли по мелодии, по тихому звону, по хрусткому падению с щеки.       И на самом обрыве надежда почему-то расцветает ярким рассветным маревом, припорошенным блеклым лунным сиянием, почти бесцветным остатком. Надежда. Хотя Пятифан уже давно сдался. Сломался.       И Рома вдруг шепчет. В тишину только зарождающегося утра, в лёгкую туманную синеву за окном.       И в его устах «Надежда» звучит как «Смерть».       Как «Провал».       Как «Проигрыш»       Как «Ненависть».       Как «Слабость». «Вина».       Как «Боль».       Но когда над темными крышами полностью всходит солнце, золотя серебристые валики снега под окнами, — за широкой оконной перемычкой, слегка ржавой петлевой задвижкой, поскрипывающей от январского сквозняка рамой, — Рома даёт шанс. Ещё один.       Шанс, чтобы спасти Антона.       Хотя Рома почти на миг предпочел спасти себя.       От себя самого.              И если впервые за столько раз что-то поменялось, хоть мелочь, жалкая, почти незаметная деталь — это не просто так. Нет. Это краткий миг, почти невидимая трещина в кевларовых кандалах. Расползающийся на лоскуты ошейник «Крючка». Прохлада несуществующей свободы.       Рома не верит. Не может.       Но даёт шанс.

***

      На раскатистый звук будильника с тумбочки Пятифан дёргается, почти падая с насиженного места, — он не испугался, просто не ожидал, — но в последний момент цепляется за оконную ручку. Гудящая тишина не исчезла, не пропала, лишь будто бы увеличилась в размерах, огромным ребристым спрутом обхватывая Рому изнутри, заползая в лёгкие, в нос, горло. Заполняя полностью, каждую трещину, пробоину, незаметные сколы.       Полностью.       Рома трясет головой, поднимается медленно, почти вальяжно, затем так же неспешно снимает пижаму, натягивает треники, футболку и растянутую спортивную куртку. Кидает пару учебников в рюкзак, чтобы не ругали в школе — на самом деле он знает, что крестовинное ублюдище не пропустит даже этот маленький фрагмент в его жизни. Все должно быть идеально, «Крючок»?       И будто бы ошейник вновь сдавливает ему горло до хрипа. До пены у уголков рта. До боли.       Когда его вдруг резко швыряет на пол, он ничего не понимает. В глазах мелькают цветные пятна, тошнотворные мохнатые шарики, чернильные точки. Мельтешат то тут, то там, закрывают обзор, куда-то тянут, зовут, забивают голову не мыслями — многогранными пятнами, текучими разводами. И он приходит в себя лишь у трюмо, цепляясь пальцами за широкую дверцу нижнего ящика, почти вырвав ее из пазов.       Просто не поел нормально. Как и всегда.       Правда же?       Его состояние не откатывается назад. Психика давно уже где-то на нуле, а от рези в животе почти постоянно тошнит. Тело с каждым новым витком почти моментально скидывает лишнее. Лезут сквозь майку кости: таз, ребра, острая ключица, лопатки. Рома и не помнил, когда не болела голова. Она болит. Всегда. Чёртово вечное напряжение, эта постоянная угроза, которая висит над ним, как острый тесак на плесневелой гильотине. Страх. Постоянное прожигание самого себя.       Но этого никто не видит. Не замечает.       «Крючок» не хочет смерти своей куклы. Рома должен быть живым. Должен соблюдать все нормы и правила, чтобы сюжет бежал мягко, спокойно и по своей линии. И даже если он и сошел бы когда-нибудь с ума — «Крючок» мог бы просто заткнуть, связать его несчастное изломанное сознание накрепко там, внутри. Но ему нельзя портить свою игрушку. Внешне.       Роме нельзя вредить себе до смерти. Только до смерти.       Значит можно. Вспарывать кожу на ладонях, когда работает во дворе, колотя какой-то неприхотливый ящик — нарочно хватается за сами гвозди в старых досках, специально. И почти с дикой ухмылкой наблюдает, как никто ничего не замечает. Не видит.       И он вредит себе. Вредит. Из раза в раз.       Его состояние не откатывается назад. И стоя на коленях у своего рабочего стола, Рома думает, что хочет сдохнуть. Сдохнуть в какой-нибудь сточной канаве, захлебнуться грязью, каким-нибудь мусором, гнилью. Набить лёгкие так, чтобы перестал поступать кислород. Рома хочет сдохнуть. Задохнуться. Прекратить это все.       Хватит, пожалуйста.       Может, он просто какой-то персонаж чертовой игры. Может, его не существует, он лишь осколок чужого воображения, больной фантазии. Кто он. Кто. Он.       Он так устал.       Но в памяти отблескивает лунный свет за полупрозрачной занавеской. Что-то поменялось. Изменилось. Знак ли? Символ? Если нет, Рома все равно будет бороться до конца. Шанс, теплый луч, спасение. «Надежда». Если не выйдет, то он сдастся совсем.       Отпустит те малые крохи себя, что остались в его теле.       И он вдруг на коленях скользит к только что собранному рюкзаку. Чуть не рвет «молнию» с корнем, вываливая ту жалкую кучку учебников, что у него осталась, прямо на пол. За ними тянутся какие-то смятые бумажки, обкусанные ластики, ручка, обломки линейки.       Ему тяжело, он будто прорывается сквозь слой бетона, липкое медовое месиво. Но он может. Может.       Может, черт возьми.       Рома почти не дышит, замирая прям так, на коленях на полу. Задыхается, хрипит, упираясь пальцами в тонкие половицы. Почти скулит, счастливо, по-щенячьи — он смог, он смог, он с-м-о-г.       «Крючок» не сдался, не отпустил, не подарил свободу, нет.       Просто что-то пошло не так.       Подламываются руки, и Рома обрушивается на пол, скользит щекой по древесине. Закрывает глаза, опускает голову на руки, утыкается лбом в тыльную сторону ладоней. «Крючок» тоже борется, старается изо всех сил. Наказывает его, Рому. За то, что нарушил.       А Пятифану плевать. Ему всё равно. Другой это мир, баг матрицы или это все какая-то игра, а он — лишь закодированный персонаж. Плевать. Плевать, потому что это не важно. Совсем нет. В этот раз он уронит нож. Оттолкнет. Спасет.       Защитит.       Как не смог раньше.       И Рома до чёртиков благодарен загадочной заминке-препятствию, этому неизвестному сколу, что вдруг появился в его жизни. В его личном бесконечном аду. Прозрачному слому, через который видно звезды.

***

      Ему всё ещё тяжело, невозможно трудно на чем-то значимом, большом. На мелочах проще, почти свободно. Так легко падали его учебники на пол, шелестели страницами. Так легко он пропустил завтрак, игнорируя гудящий живот — раньше его связывало, насильно пихало еду его же руками, глубоко, чтоб не выплюнул. До рвоты. Так легко он смог прогулять урок, оставшись на улице дольше положенного, спрятавшись за чьим-то дощатым забором.       Ну как легко. Сжимались внутренности, скручивались в тонкую трубочку, сдавливало челюсти и виски до жуткой боли. Капала кровь из носа, из прокушенной губы, скользила по светлому лоскуту куртки на груди — но Рома не останавливался.       Шанс.       Призрачная бабочка.       И когда его вновь выталкивает на дорожку следом за Антоном — он борется. Там, внутри. До последнего, до гребанного остатка. Кажется, кровь из носа капает уже не маленькими, уже не почти незаметными каплями. Она льется потоком, оставляя за Ромой алые подтеки, прямо по следам от его кроссовок.       Бабочка застывает на мгновение, затем падает в снег, выскальзывает из мокрой ладони. Снова.       На снегу расцветают алые маки, пятнают каждый чертов сантиметр белого холодного полотна. Снова.       И Рома уже не плачет. Уже нет сил.       Он из последних сил поднимает голову. Взгляд.       Антон живой.       Он живой.       Живой.

***

      — И снова я, Рома Пятифан, — Рома с трудом, будто сквозь густую смолу, поднял руку с зажатой в пальцах бабочкой.       Наклонился, подобрал ледяную рукоятку.       Провел лезвием по щеке. Медленно. Не торопясь. Растягивая боль, делая ее хуже, сильнее. Но ему было мало — он заслужил больше. Ещё больше.       — Потому что я был недостаточно силен.       Распрямился.       Снова кровавая линия распоротой скулы. Водянистые капли скользят по щекам, пятная тонкими полосками, солёными трещинами темный ворот куртки. Падают алые кровяные брызги на снег, разлетаются на ледяной крошке. Это его, Ромы, кровь. Не Антона.       — Потому что я был недостаточно смел.       Он жив. Антон жив.       Набухающий чернильными каплями росчерк через губы. Вспыхивают, жгутся все новые и новые рубцы, блестят в свете фонаря вспоротым мясом, чернильной влагой у краев. И Роме плевать, как это выглядит. Плевать. Он заслужил ещё больше. За все.       Он смог, он справился. Через боль, через чугунно-монолитные кандалы. Запреты.       За все эти бесконечные повторы. За улыбку белобрысого Петрова. За звон развивающейся вдребезги реальности. За сухой холод лезвий «Крючка» в плечах.       За все.       — Потому что я был недостаточно решителен.       Через ржавые петли «Крючка». Смог.       Роме все равно. Потому что он не чувствует боли. Не чувствует располосованного лица. Не чувствует нескончаемых теплых потоков по подбородку и шее. И только когда в испуге дёргается Антон, делая шаг, он опускает нож.       — С 1-го по 1997-й раз. Я не смог спасти тебя.       Антон смотрел на Рому, цепляясь за его темные, почти черные влажные глаза, сбитые набок волосы. Красные от холода, уже синеющие пальцы. Смотрел почти недоверчиво, дико. Почти сумасшедше.       Число, которое он слышал впервые.       Номер, который он никогда не знал.       Пятифан смотрит на него затравленно, бесконечно-б-е-с-к-о-н-е-ч-н-о уставше, но так по-своему счастливо. На черных бликах радужки мелькает, искрит чем-то теплым яркое солнце. Надежда.       — Я спасу тебя. Потому что мой мир — это ты.       Только ты.