Часть 2

Главные женские покои были залиты мягким светом полуденного солнца. Воздух струился сквозь открытые окна, проникая сквозь кружево тончайших занавесок и принося с собой аромат сада — жасмин, розы и едва уловимая горечь цитрусовых листьев. Кёсем-султан сидела на низком диване, обитом изумрудным бархатом, у окна, через которое открывался вид на внутренний двор. Рядом с ней, тише тени, сидела Айше — сдержанная, но напряжённая, взгляд её неотрывно следил за детьми, играющими на мраморной террасе. Ахмед, Орхан и Ханзаде смеялись, играя в прятки с Селимом, сыном Гевхерхан. Двухлетняя Есмахан, дочь Санавбер, села на колени Ханзаде и пыталась уцепиться за её тюрбан, распуская его ленту под общий смех. Кёсем, наблюдая эту картину, чуть прищурилась — сдержанная улыбка скользнула по её губам. Затем, не оборачиваясь к Айше, заговорила мягко, но с намерением: — Не смотри так, дитя моё. Они — дети. Ещё не знают, как жестоко взрослая жизнь умеет ломать сердца. Ты же знаешь, я вижу всё. И вижу, что на твоём сердце — тяжесть. - Айше чуть опустила глаза, но молчала. Кёсем продолжила, теперь уже повернув голову к ней: — Ты боишься потерять его. Думаешь, Фарья — угроза? Она — лишь законная форма, но не любовь. Тем более девушка бесплодна. А султан — молодой мужчина. Страсть не вечна. Он устанет от неё, особенно когда не получит наследника. А Санавбер... — она тихо вздохнула, — сегодня одна, завтра другая. Это всего лишь временная тень на его сердце. Айше сжала пальцы, но голос её был едва слышен: — А если он не вернётся ко мне вовсе? - Кёсем мягко, но твёрдо взяла её за руку: — Тогда ты ему не дала причины вернуться. Я помогу тебе, Айше. Только не делай глупостей. Ни жалоб, ни упрёков, ни слёз. Мужчина не возвращается туда, где его ждут с упрёком. Возвращается — туда, где его ждут с мудростью. - пауза. Где-то в глубине покоев раздался лёгкий звон браслета — служанка проходила мимо. Кёсем отпустила руку Айше и снова обратила взгляд к окну: — Когда он вернется, я устрою так, что ты снова будешь рядом. Но удержать — сможешь только ты. Мурад упрям, но кровь у него горячая. Он сын мой, я знаю — он всё ещё помнит тебя. Напомни ему — кем ты была для него... и кем можешь снова стать. Только не с горечью, а с достоинством. Айше посмотрела на неё с благодарностью и слабой надеждой. А за окном раздавался беззаботный смех детей, пока в покоях зрел новый план материнской дипломатии. *** Лейла очнулась от ощущения липкой прохлады на лбу. Что-то мягкое, влажное — ткань. Рядом кто-то сидел. Пахло настоем трав — мята, зверобой, немного уксуса. Комната крутилась, как медленный водоворот. Веки были тяжёлыми, сердце билось в горле, как испуганная птица в клетке. Она попыталась пошевелить рукой — не получилось. Паника вспыхнула в груди. Она дёрнулась, но движения были слабы, как у куклы, у которой перерезали нити. Только тогда Лейла поняла: её запястья аккуратно перевязаны — мягкой тканью, но крепко. Её удерживали. — Что… что вы делаете? — голос хрипел, сухой, как потрескавшаяся земля. У изголовья стоял лекарь — пожилой, с прямой спиной и спокойными, как у священника, глазами. Рядом — две служанки. Одна держала поднос с бульоном и отварами. Другая стояла у ног, следя за её дыханием. — Вы… — сказал лекарь ровно, с легкой печалью. — Мы здесь, чтобы вернуть вам жизнь. По приказу султана. Пожалуйста, не сопротивляйтесь. Лейла резко мотнула головой. — Я не хочу. Вы не имеете права! — Простите нас, — прошептала одна из служанок, поднося ложку. — Простите… - он кивнул, и её плечи мягко, но твёрдо прижали к подушкам. Лейла попыталась вывернуться, но тело было слишком слабо. Сердце колотилось, дыхание сбилось. Первая ложка коснулась её губ. Она сжала зубы. — Не буду. Это… это насилие! Вы не можете! Я член династии Сефевидов! — Это спасение, госпожа, — спокойно ответил лекарь. Он кивнул, и служанка вставила мягкий деревянный шпатель между зубами, с усилием разжала рот. Бульон потёк в горло — горячий, наваристый, пахнущий курдюком и пряностями. Глотание произошло автоматически, инстинктивно. Лейла закашлялась, поперхнулась, а капли стекали по подбородку. — Уберите это! — попыталась закричать, но получилось лишь хрипение. Но уже шла вторая ложка. Потом третья. Неспешно, настойчиво. Одна из служанок массировала ей горло, заставляя проглатывать. Каждая капля еды казалась ядром — чуждым, враждебным. Это не пища, это был акт подчинения. Потом подали отвар. Горький, густой. Шиповник, корень валерианы, сушёная гвоздика. Лекарь держал ложку сам. Осторожно, но решительно. — Госпожа, вы теряете силы. Сердце почти не слышно, пожалуйста, потерпите. Потом будете ненавидеть — если захотите. Но живой. — Вы… не понимаете… — прошептала она. Слёзы шли по щекам. — Он победил. – одинокие слезы превратились в плач. — Он не победил, — сказал лекарь, и в его голосе вдруг промелькнула теплота. — Он… просто не может позволить вам умереть. Служанки работали слаженно: одна вытирала подбородок, другая подносила чашу. Внутри всё бурлило. Лейлу мутило. Её знобило, потом бросало в жар. Пульс на шее бился неровно. По телу прошли судороги. Лекарь подал флакон. В нём — успокаивающее. Через силу влил его Лейле в рот, придерживая голову. Она захрипела, слёзы душили, но не сопротивлялась — уже не могла. Где-то далеко хлопнула дверь. На миг в комнате повисла тишина. Все замерли. В проёме стоял Мурат. Он не вошёл. Только смотрел. Молчал. В его глазах не было власти. Только вина. Усталость. Боль. Лейла увидела его. Взгляд их встретился — на долю секунды. Всё остановилось. Она лежала, ослабленная, с каплями бульона на губах, с распухшими от слёз глазами, как птенец, вывалившийся из гнезда. Он — высокий, величественный, беспомощный перед ней. И Лейла прошептала: — Лучше бы ты меня убил… Мурат стоял. Он ничего не сказал. Через миг он просто ушёл. Тихо. Не хлопнув дверью. Не бросив приказов. Словно выносил свою собственную приговорённую душу. А в комнате снова начался ритуал: еда, отвар, лекарство. Лейла уже не плакала. Только лежала с открытыми глазами. Глубоко внутри она кричала. Но голос, казалось, исчез навсегда. *** Утро было не похожим на другие. Оно пришло без борьбы, без боли. Не вырвало Лейлу из беспамятства — а просто было. Тихое, золотое, почти милосердное. Веки поднимались медленно. В комнате — мягкий свет, запах сухих трав, лёгкий скрип дерева. Где-то за окном пела птица. Воздух не был тяжёлым. И вдруг — осознание. Она жива. А зачем? Ее гордость была растоптана уже дважды: впервые – когда ее в этом дворце сделали пленницей, без прав и голоса, а во второй раз – тогда, когда держали и силой вливали еду и лекарства. Так, будто она не человек вовсе, а зверь, которого нужно поить и кормить для забоя. Во-вот придет время и ее, как жертвенного барана отправят на забой. Так теперь чувствовала себя Лейла – не госпожой, а чьей-то собственностью. Её пальцы едва двигались, губы сухие, но не потрескавшиеся, тело было слабым, словно принадлежало не ей — но оно было. Сердце било, хоть и тихо, как шаги босиком по ковру. Сбоку — чей-то сонный шёпот. — Госпожа?.. Она повернула голову. Медленно. И увидела Ранию, сидящую на ковре рядом, положив голову на край постели. Та спала, уронив руку — будто боялась снова потерять Лейлу, если отойдёт хоть на шаг. Лейла посмотрела на неё долго. И тогда впервые улыбнулась — не ради кого-то, не назло кому-то. Просто... позволила себе эту слабую, человеческую вещь. — Ра... ния, — прошептала она. Слово было тёплым, как пар под утренним солнцем. Служанка встрепенулась, вскочила, сдавленно ахнула: — Госпожа!.. Вы... вы говорите?.. Вы с нами? - Лейла кивнула. Голову будто вели гирей, но она кивнула. И тогда Рания заплакала. По-настоящему. Тихо, уткнувшись в край покрывала. Лейла подняла дрожащую руку — и погладила её по волосам. — Я с тобой. Я не ушла... Как ты? Они тебе не навредили? - Я в порядке, госпожа. Со мной ничего не случилось, но я так волновалась, когда мне сказали, что Вам стало плохо. - Как видишь, Всевышний не дал мне умереть. Видимо, но не хочет для меня такой легкой судьбы. - Не говорите так. Лучше, отдыхайте, а я побуду возле вас и спою Вашу любимую песню. – на это Лейла лишь улыбнулась. Даже в семнадцать лет ей хотелось немного побыть маленьким ребенком. *** Силахтар вошёл в покои султана. Мурад стоял у окна, без тюрбана, в простой одежде. Перед ним — пустой стол. Ни бумаг, ни писем. Ни карты, ни оружия. Только тишина. — Повелитель, — произнёс Силахтар. — Она очнулась… и заговорила. - Мурад не ответил. Его пальцы всё ещё держали край подоконника, будто это единственное, что соединяло его с миром. - Повелитель… - словно пытаясь привлечь к себе внимание, Силахтар повторил обращение. — Значит, она вернулась. — его голос был глухим. Силахтар подошёл ближе. — Она будет жить. А остальное... придёт со временем. - Мурад наконец повернулся. Его лицо было как камень. — Я сломал её, чтобы сохранить, — тихо сказал он. — Но если, спасая тело, я уничтожил душу — тогда что я сделал? Совершил ли я грех, даже с такими намерениями. Силахтар молчал. Мурат обернулся, впервые за утро встретившись с его глазами. В голосе была не слабость — беспокойство. Не за неё. За последствия. — Впервые кто-то смотрел мне в глаза и не боялся. Даже пленница. Я заставил её есть, лечиться. А теперь… что я буду видеть в её взгляде? Только ненависть? – захочет ли она нам помочь? И что скажет Сефи, если вернется к нему? Силахтар ответил после паузы, осторожно: — Она — не подданная, повелитель. Она чужая. Сопротивление — её способ остаться собой. Вы не можете силой вырастить покорность в сердце, которому она не принадлежит. - Мурад отвёл взгляд. — Тогда я не спас её. Я просто... доказал, что могу сломать любую. Даже ту, кто молчит. -  он прикрыл глаза. На миг — будто потерял равновесие не в теле, а в голове. — Я не жду благодарности. Не прошу покорности. Но если она умрёт под моей властью — я стану тираном не для неё. А для себя. - Силахтар шагнул ближе: — Тогда дайте ей жить так, как она выберет. Даже в плену. - Мурад не ответил. Он просто остался стоять в тишине — между своей победой и своей пустотой. *** Позже в тот же день, когда она уже могла немного сидеть, её переодели в тонкое лёгкое платье. Она не могла дойти до окна, но попросила Ранию открыть шторы и свет залил комнату. Она смотрела на сад, маленький и недостаточно аккуратный. Его там сделали по изгнанию Лейлы, ее матери и сестер, ведь крепость – место для защиты границы, а не прибыванию женщин династии. Там шелестели листья, где-то ходили стражи, а над куполами витали голуби. — Он наблюдает за мной, да? — тихо спросила Лейла. — Возможно, госпожа. – ответила Рания сев на тахте возле госпожи. — Пусть смотрит. Я не прячусь. Я — не покорилась. Я просто... дала телу шанс дожить до того дня, когда смогу снова говорить не только его языком. Но своим. - Рания нежно взяла её за руку: — И каким будет ваш первый приказ, госпожа? - Лейла посмотрела в небо. — Вымыть меня. Расчеши волосы. Подай мне зеркало. Я хочу... увидеть, кто выжил во мне. *** Тонкий утренний туман стелился над белым камнем, прячущим следы ночной влаги. Воздух был свежим, ещё не прогретым солнцем. На тренировочной площадке Мурад и его брат Баязид упражнялись с мечами — удары были быстры, чётки, без излишней бравады, но с явной соревновательностью. Металл звенел в воздухе, скользил, сталкивался — до тех пор, пока резким выпадом Мурад не выбил меч брата, и, подкосив ногу, повалил его на землю. — Тебе ещё рано меня побеждать, Баязид. – улыбаясь сказал Султан.  Он протянул руку. Баязид с усмешкой принял её, поднялся. — Просто ты ненавидишь проигрывать. Даже в рассветной прохладе. – вытирая пот со лба сказал Баязид. — Ты всё-таки отправил письмо шаху Сефи? — Ночью. – кивнул Мурад. - По моим подсчётам, он получит его через три, максимум четыре дня. – подняв меч, он отдал его слуге. — Думаешь, ответ последует сразу? — Если ему дорога его семья — ответит быстро. – наклонившись над специальной чашей с водой, султан принялся умываться, загребая воду ладонями несколько раз. - И ответит «да». Даже лев склонит голову, если в клетке у тебя его детёныши. - Баязид хмыкнул, слегка удивлён резкостью брата, но ничего не ответил. В этот момент из арки вышел Кеманкеш Мустафа-паша и склонил голову. — Персидские воины, что уцелели, доставлены в гарнизон. Часть направлена на работы — под надзором. Командиры — отдельно. Один из них начал говорить. После беседы с палачом. Он утверждает, что шах уже не контролирует свои южные провинции. Внутренние бунты. И один из эмиров — Мехди-хан — готов перейти на нашу сторону за поддержку. — Уж больно вовремя у них начинается разброд. – ухмыльнулся султан. - Даже скучно. — Позовите писаря, надо продиктовать ему ещё одно письмо — эмиру. Если Сефи затянет с ответом, мы успеем предложить его трон другому. *** Тело медленно приходило в себя, но внутри — оставалась пустота, сжатая, как кулак. В покои вошла Рания и, опустив глаза, шепнула: — Госпожа… сегодня вас поведут в хаммам. Лекарь приказал очистить тело. Пар — выведет слабость. - Лейла не ответила. Только кивнула. Банный павильон был отделён от мужской части дворца. Туда вели внутренние коридоры, по которым её вели два стражника и служанки. Всё происходило молча. Даже тени не шептались. Хаммам был построен в форме восьмиугольника — с высоким куполом, украшенным керамической мозаикой. В нём были вырезаны маленькие отверстия, через которые свет падал на пар, словно звёзды смотрели вниз. Внутри было тепло и влажно, пахло мылом, эвкалиптом, лепестками роз и дымом от сандалового дерева. Рания и ещё две опытные банщицы помогли Лейле раздеться. Её тело всё ещё было худым, с синеватым отливом под кожей. На плече — бледный след от падения с лестницы. На лопатках — выступали кости, как крылья, обломанные слишком рано. — Не бойтесь, госпожа. Здесь вы — в руках женщин, — тихо сказала одна из банщиц, и Рания утвердительно кивнула. Лейлу усадили на тёплую мраморную скамью. Пар обволакивал её, как шаль. Он был липкий, тягучий, с ароматом трав. Кожа сначала дрожала, но потом медленно раскрывалась, как лепестки. Поры начали дышать. — Делайте глубокие вдохи, — шептала Рания. — Пусть всё плохое выходит вместе с потом. Её волосы распустили. Влага стекала по шее, по позвоночнику, между лопаток, прячась под белое полотенце, что окутывало ее тело. Сердце било ровно. Тело, впервые за много дней, перестало сопротивляться. Потом началось мытьё. Банщица взяла кисе — перчатку из грубой ткани — и медленно провела по плечу, потом по руке. Мёртвые клетки кожи скатывались серыми нитями. Служанка действовала аккуратно, но уверенно. Лейла не возражала. — Всё, что болело, всё, что было слабым — мы сотрём, — сказала она тихо. Лейлу натирали мыльным корнем (сабун), который пенился в ладонях, но не имел запаха. Потом смывали тёплой водой из медных кувшинов. Потоки лились по её коже, как дождь. Каждое движение — будто говорило: ты жива, ты не исчезла, ты — здесь. После мытья тело растирали розовым маслом, особенно ступни, ладони и виски. Волосы промывали отваром крапивы и лаванды, а потом выжимали и расчёсывали деревянным гребнем, втирая тёплое миндальное масло в кожу головы. — Ваши волосы снова будут сильными, — сказала Рания, заплетая их в длинную косу. — Как вы. - Лейла молчала. Она не чувствовала себя сильной. На чистое тело надели тонкое платье из муслина, почти прозрачное. Поверх — накинули халат из мягкого хлопка. Лейла медленно поднялась. Её вели, но она шла сама. Ноги дрожали, но держали. Перед выходом из хаммама она остановилась у зеркала — простого, без оправы. В отражении — женщина. Бледная, с чуть влажной кожей, с тонкой шеей, с глазами, в которых была усталость. Но и жизнь. *** Баязид шёл неспешно, руки за спиной. День был тёплый, но не знойный — в воздухе уже чувствовался лёгкий запах осени. На нём был простой, но изысканный кафтан цвета морской волны, а за поясом короткий ятаган — скорее для формы, чем для надобности. Он направлялся к конюшне — проверить, как там его лошадь, Ветер. После последней вылазки тот получил ранение, и с утра конюх шепнул, что животное не ест и не встаёт с подстилки. Но вдруг он остановился. — «Кыш! Уйди оттуда! Ай, не туда! Вернись!» — доносилось откуда-то слева, из-за ряда густых яблонь. Сначала он решил пройти мимо, но один особенно странный звук — будто кто-то подпрыгивал, спотыкаясь, — вызвал у него любопытство. Он свернул с дорожки, прошёл между деревьями и замер, приподняв бровь.  Перед одной из яблонь стояла молодая девушка в скромной, но аккуратной одежде наложницы. Она смотрела вверх, нахмурив лоб, и, подпрыгнув, пыталась достать что-то с нижней ветки. Баязид остановился и усмехнулся про себя — сцена была слишком неожиданной. — Или на дереве золото, или вы решили поймать птицу руками? – с ухмылкой спросил парень. — Простите. Я... Это не для меня. Там... Кошка. - девушка резко обернулась, испуганно склонилась в поклоне. Она указала вверх. Баязид прищурился и разглядел чёрного, как смоль, кота с зелёными глазами, сидящего на толстой ветке. Кот недовольно фыркнул и облизался, повернувшись хвостом к людям. — Это Полночь, кошка Лейлы Бегум Хан. Она сбежала во время нападения на крепость. Госпожа велела найти её, если она жива... И вот, я нашла, но... я не умею лазить по деревьям. Баязид хмыкнул, бросив взгляд вверх. — Действительно сложная задача. - Шахру покраснела, но промолчала. Он шагнул вперёд, оценил высоту, слегка закатал рукава и без лишних слов начал взбираться на дерево. Двигался ловко — годы верховой езды и оружейных тренировок делали своё дело. — Осторожно, она может поцарапать... – тихо, но с надеждой сказала девушка. — Коты не страшнее врагов. У меня дома была такая. Тоже чёрная, и тоже с характером. - он протянул руку к животному. Кот вжался в ветку, затем фыркнул и цапнул Баязида по запястью. — Прекрасно. – через зубы сказал Баязид. - Даже кошки в этом дворце — с зубами, как у тигра. - он всё же схватил Полночь и спрыгнул с дерева. Кошка вырвалась и тут же прижалась к ногам Шахру, фыркая и озираясь.  — Отнеси её госпоже. — Благодарю вас, шехзаде. Госпожа будет очень рада. Я сейчас же отнесу её. - Шахру поклонилась и быстро скрылась между деревьев, прижимая Полночь к груди. Баязид остался стоять один, смотря ей вслед. Он вытер каплю крови с запястья и усмехнулся. «Лейла... Даже кошка у неё — гордая, независимая, как и сама хозяйка. Значит, не сдаётся. Это... хорошо. Опасно — но хорошо.» - он повернулся и продолжил путь к конюшне. *** Комната была полутёмной — занавеси слегка прикрывали солнечный свет, пробивающийся сквозь решётки окна. Воздух наполняли лёгкие ароматы — сушёной лаванды и лекарств, к которым Лейла до сих пор относилась с явным презрением. Она сидела на тахтее, облокотившись на подушки, в лёгком халате из темно-синей тафты, украшенной серебряной вышивкой. Её лицо было бледным, но в глазах — тот самый живой, цепкий блеск. Дверь отворилась — без спешки, с лёгким скрипом. Вошла Шахру, прижимая к груди чёрную кошку, которая явно пыталась вырваться. Увидев хозяйку, кошка фыркнула и дёрнулась ещё раз, будто узнала её. — Госпожа... – Шахру поклонилась, никак не привлекая на себя взгляд госпожи. - Я нашла её. Она была в саду... на дереве. - Лейла подняла голову, и глаза её округлились. — Полночь! Жива! – Лейла встала с тахты подошла ближе и забрала кошку. Полночь сразу перестала вырываться и прижалась к груди хозяйки, мяукнув почти с укором, будто жаловалась на пережитое. Лейла провела рукой по чёрной шерсти, губы её дрогнули. Шахру молчала, наблюдая, как хозяйка прижимает кошку к себе. Некоторое время в комнате стояла тишина, пока Лейла не заговорила снова, не глядя на служанку: — Ты полезла на дерево? - Шахру слегка покраснела и покачала головой. — Я не умею, госпожа. Но... мне помог шехзаде Баязид. - Лейла подняла взгляд, и в её глазах мелькнуло удивление, смешанное с недоверием. — Баязид? - Шахру кивнула, опуская глаза. – Кто он? - Младший брат Султана Мурада. Он сам увидел, как я пыталась достать кошку. Подошёл, спросил, в чём дело, и… снял её с дерева. Она его поцарапала... но он не рассердился. Отдал мне и велел отдать Вам. - Лейла вдруг усмехнулась, возвращаясь на свое место на тахте. Легко. Почти по-настоящему. Она снова погладила кошку, которая теперь мурлыкала, свернувшись клубком у неё на коленях. — Кажется он не такой холодный, как его брат... - Шахру молчала. Она знала, когда нужно отступить. Но перед выходом всё же произнесла: — Госпожа... Я рада, что Полночь вернулась. А вы... улыбаетесь. - Лейла ничего не ответила. Только провела рукой по гладкой шерсти и, не глядя, прошептала: — Не привыкни к этому. - Шахру склонилась и тихо вышла, оставив госпожу наедине с кошкой. А в голове Лейлы уже закручивались мысли. Кошка — возвращена. Шехзаде — проявил участие. И пусть это был всего лишь жест… но именно такие, незначительные на первый взгляд моменты, часто становятся началом более опасных историй. *** Прошло пять дней с момента отправления письма Султана Мурада к Шаху Сефи. Исфахан, лето 1633 г. по Хиджре В тронном зале дворца Чехель-Сотун царила тишина. За окнами ветер колыхал фонтаны, но в сердце шаха стояла буря. Письмо было уже прочитано вслух — трижды. Один из визирей всё ещё держал его в руках, но никто не решался что-либо добавить. Сефи сидел на возвышении, в тяжёлом шёлковом кафтане цвета граната. Его лицо оставалось спокойным. Слишком спокойным. Только рука, сжимающая край подлокотника трона, выдавала напряжение. — Он называет меня сыном того, чья кровь ещё не остыла в могиле, — наконец сказал Сефи. Голос был ровным. — А себя — тенью Аллаха. Словно Аллах нуждается в посредниках между Небом и Землёй. - Визири переглянулись. Никто не усомнился бы в праве султана Мурада именоваться «тенью Аллаха», но произнесённое шахом — было насмешкой, не кощунством. Он не бросал вызов Богу. Он разоблачал человека. — Он говорит, что Лейла жива. Что ей не причинено зла. — Шах встал. В комнате будто потемнело. — Но, — он бросил взгляд на письмо, — Угроза не оставляет милости быть милостью. - он подошёл к окну, глядя на сад, где распускались гранатовые деревья. — Он думает, что я брошу Тебриз за жизнь сестры? Что Багдад — меньше, чем память о крови? - Сефи обернулся. — Мой дед не сдал Герат, когда османы стояли у Казвина. Мой отец не дрогнул, когда португальцы взяли Ормуз. И я не склоню головы, потому что турецкий султан думает, будто его меч весит больше моего имени. - он снова сел. На этот раз медленно. Внутри — всё кипело. Но шах не был мальчиком. Он был сыном великой династии, и кровь Аббаса бежала в его венах. — Мы ответим. Грозно. И не уступая ни в чём. - Визири склонились. — А Лейла Бегум Хан? Она член династии в руках Османов. — осторожно спросил старший. — Что, если её… казнят? - Сефи замер. Только губы чуть дрогнули. Он был не братом сейчас — а шахом. — Если она умрёт как принцесса Персии — я склоню голову только перед её тенью. А потом подниму меч. И больше — не стану писать писем. «Во имя Всевышнего, Дающего царства и отнимающего их по Своей воле. От Сефи, сына шаха Аббаса — наследника сокровищницы Ирана, хранителя престола Сефевидов, повелителя земель от Тигра до Каспия, защитника истины и охранителя мира — к Мураду, султану Османов, что мнит себя тенью Аллаха, забывая, что даже тень исчезает, когда гаснет свет. Ты называешь себя победителем — и я не стану спорить с тем, что звуки барабанов и пыль под ногами янычар ныне перекликаются с именем Битлиса. Но знай: сожжённый сад не значит конец весне. Да, стены пали. Да, стяги были сорваны. И да — среди пленных оказалась Лейла Бегум, дочь шаха Аббаса, кровь которой течёт в жилах моего дома. Но ты ошибаешься, если думаешь, что её судьба может склонить голову персидского льва. Ты говоришь, что ей не причинено зла. Это достойно. Но ты говоришь также, что её жизнь — в твоих руках, и тем самым ставишь милость над честью, угрозу над переговорами. А мы не признаём договора, начертанного на лезвии. Ты требуешь Багдад, Кавказ и дань — как будто речь идёт не о земле, а о шелке на базаре. Пусть будет ясно: мы не отдадим того, что свято для нас. Взамен же я готов уступить тебе и твоим людям те территории, которыми Сам Всевышний наградил нас, а которыми я сам давно пренебрёг — пустынные уезды Макрана и Систана, скалистые острова у фарсийских берегов, небогатые владения вдоль дальних дорог Керманского края. Бери их, если они доставят тебе удовлетворение; береги их, если сможешь. Но помни: эти земли — без той ценности, что ты ищешь, и без той памяти, которая питает сердце и честь народа. И ещё — чтобы не осталось двусмысленностей: дань платить никто не будет. Ни сейчас, ни потом. Мы не станем склонив голову перед угрозой и не сменим знамёна в обмен на унижение. Что до Лейлы — она принцесса Персии, и даже в плену остаётся дочерью шаха. Мы скорбим о её положении, но не позволим скорби заслонить долг. Если её участь станет делом назидания — знай: каждая капля её крови вернётся в земле, пропитанной потом твоих солдат. Не угрозой, а временем. Не гневом, а правдой. Ты говоришь: «Подумаешь, как брат или как правитель». Я отвечаю: я думаю, как Сефи. И Сефи склоняется только перед Богом. Да будет Аллах свидетелем моих слов, и да не погаснет пламя справедливости, пока ещё горят очаги в землях наших предков. Сефи бин Аббас, шах Персии, Страж трона и тени справедливости на земле.» *** Лекарь медленно водил пальцами по плечу Лейлы, осторожно надавливая на потемневшие пятна. Синяки начали менять цвет — от багрового к жёлто-зеленоватому. Это был добрый знак. — Боль здесь? — негромко спросил он, дотрагиваясь до её ребра. Лейла слегка вздрогнула, но покачала головой. — Уже почти нет. Только когда глубоко дышу. - лекарь кивнул, удовлетворённо хмыкнув. Он соскользнул с кушетки и начал складывать свои инструменты обратно в кожаную сумку. — Тело идёт на поправку, — проговорил он, не поднимая глаз. — Ещё несколько дней — и следов почти не останется. Однако... — он поднялся и окинул комнату взглядом. — Этот свет… или, вернее, его отсутствие, может замедлить восстановление. - он подошёл к узкому окну. Свет, пробивающийся через толстое стекло, был тусклым и холодным. Стена напротив почти полностью заслоняла солнце — комната явно находилась на теневой стороне дворца. — Ей нужно солнце. – подойдя к Рании сказал старик. - И свежий воздух. Кровь станет живее, голова — яснее, — сказал он уверенно и направился к двери. *** Султан сидел в своей приёмной, перебирая какие-то свитки, когда лекарь предстал перед ним. — Как она? — коротко спросил он, даже не поднимая головы. — Почти выздоровела, повелитель. Но ей не хватает света и движения. Если позволите, я бы рекомендовал прогулки. Слуга или стража могут сопровождать её. - Султан наконец поднял глаза. Его взгляд стал задумчивым. — Прогулки... — повторил он. — Возможно, свежий воздух действительно пойдёт ей на пользу. - он встал, медленно проходя вдоль окон. — Пусть выходит. Только под присмотром. Я не хочу, чтобы она сочла это вольностью, но... — он замолчал, затем усмехнулся. — Быть может, она увидит в этом жесте добрую волю. И, в ответ, будет более сговорчивой. — Как прикажете, повелитель, — поклонился лекарь и удалился. *** Спустя несколько часов, слуга с робкой улыбкой вошёл в комнату Лейлы, держа в руках лёгкий плащ. — Госпожа... Вам дозволено выйти. На террасу. Лекарь сказал, вам полезно солнце. Лейла подняла голову, сначала не поверив словам. Сердце её сжалось — она не видела неба уже много дней. — Идём? — робко повторил слуга. Она молча поднялась, завернувшись в плащ. За дверью уже ждали двое стражников. Один из них слегка кивнул, указывая путь. И вот, спустя мгновение, она ступила на каменные плиты дворцовой террасы. Солнечный свет ослепил глаза, воздух оказался тёплым, живым, как будто с привкусом свободы. Лейла закрыла глаза, подставляя лицо солнцу, и впервые за долгое время — глубоко вдохнула. Где-то вдалеке, из тени, за ней наблюдали. Тонкие деревца, ещё молодые, но ухоженные, отбрасывали лёгкую тень на узкую дорожку. В воздухе витал аромат базилика, жасмина и пыли — запахи, в которых сплелись сад, дворец и свобода, едва прикоснувшаяся к коже. Лейла шагала медленно, будто прислушиваясь к звукам мира, о котором почти забыла. Рядом с ней, чуть позади, ступала Рания — её служанка, тиха и настороженна. — Нам действительно позволили выйти… — тихо сказала Рания, озираясь. — Словно во сне. Я уж думала, больше не увижу солнце. — Это не щедрость, — отозвалась Лейла. — Это расчёт. — А если он… султан… снова позовёт вас? — прошептала служанка, настороженно оглядываясь на стражников у входа в сад. — Что будет с нами? - прежде чем Лейла успела ответить, стражник у ворот резко выкрикнул: — Внимание! Мултан Мурад Хан!! Рания сразу опустилась в почтительном поклоне, чуть склоняя голову. Лейла же осталась стоять, не шелохнувшись. Ни почтения, ни страха в её лице не было — только усталость и холод. Султан приблизился размеренным шагом. Он был облачён не в парадный кафтан, а в лёгкую домашнюю одежду, но сопровождение всё равно держалось на расстоянии — как тень его власти. Он остановился напротив девушек и скользнул взглядом по Лейле. — Ты выглядишь лучше, — сказал он сдержанно. — Как ты себя чувствуешь? - Лейла медленно повернула голову, глядя не на него, а куда-то за его плечо. — Думаю о том, как меня лечили и кормили… против воли, — произнесла она ровно. — Всё было сделано аккуратно. Почти трогательно. - Мурад пристально посмотрел на неё. Ни в словах, ни в лице Лейлы не было благодарности. Равнодушие обволакивало её, как утренний туман. — Ты знаешь, — сказал он после паузы, — я отправил письмо твоему брату. Думаю, совсем скоро получу ответ, где он согласится на мои условия.  - Лейла не ответила. Только моргнула — медленно. Мурад понял: молчание тоже может быть ответом. Мурад приблизился неспешно, сопровождаемый тишиной и настороженным взглядом стражи. Рания отступила в сторону, низко поклонившись. Лейла же осталась стоять, не шелохнувшись, будто вовсе не заметила его приближения. Султан остановился напротив, скрестив руки за спиной. — Здесь тихо, — произнёс он, глядя на деревья. — Мирно. Почти забываешь, что где-то идёт война. - Лейла молчала. Он посмотрел на неё — она стояла, слегка опустив голову, но глаза её были открыты. Не злые. Не полные скорби. Просто... пустые. Как зеркало, давно потерявшее отражение. — Я чувствую себя вещью, которую бережно хранят. Чтобы не сломалась. Не утратила цену. — произнесла она с почти нежной интонацией, как будто говорила о чьей-то вазе. Мурад промолчал. Он искал в её лице то, чего ждал — страх, обиду, даже горечь. Но находил только тишину. Как в зале, где давно погасли свечи. — Ты думаешь, что я держу тебя здесь из гордости? — спросил он. — Или как трофей? - Лейла отвела взгляд к тонкому деревцу у стены. Там на ветке сидела птица — кажется, дрозд. Она наблюдала за ними так же безмолвно, как и девушка. — Я больше не думаю. Это удобнее. — Она повернулась к нему. — Ваша доброта... столь же вынуждена, как и моё присутствие здесь. Мурад нахмурился. Её голос был без вызова. Без злобы. Но именно это и ранило сильнее всего. Он хотел ярости. Хотел слов, даже горьких. Хотел увидеть огонь — в глазах, в голосе, хоть в чем-то. Но пламя погасло. И перед ним стояла не принцесса, не пленница, а человек, которому уже ничего не нужно. — У тебя был выбор, — сказал он тихо. — Я мог бы быть врагом. Или союзником. Это зависит и от тебя. - она чуть склонила голову, будто обдумывая это, но затем проговорила: — И Вы думали, что, если позволите мне прогуливаться среди деревьев, я с благодарности буду вести с Вами беседы? Мурад ничего не ответил. Только смотрел. А потом — впервые — отвёл взгляд. Не потому, что уступил, а потому что понял: он не держит в руках пламя. Он держит пепел. — Я устала, — тихо сказала Лейла. — Хочу вернуться. Султан кивнул едва заметно. И в следующую секунду она уже прошла мимо, не сказав прощания. Её плащ чуть задел край его кафтанa — как дуновение холодного ветра, которое исчезает прежде, чем осознаешь, что замёрз. Он стоял, глядя ей вслед, и впервые с начала войны почувствовал не власть… а поражение. На пути к дворцу, у мраморной колоннады, она заметила молодого мужчину в простой одежде. Он стоял в тени, как будто ждал кого-то. Когда Лейла проходила мимо, он сделал шаг вперёд. — Как кошка? — спросил он, глядя ей прямо в глаза. Лейла замерла, немного нахмурившись. — Кто ты? - парень чуть усмехнулся, но не ответил. — И как ты сама? — спросил он вместо этого. — Жива, — коротко бросила она. — Этого достаточно. - она уже хотела продолжить путь, но за спиной раздались тяжёлые шаги. Она обернулась — к ним приближался Мурад, явно тоже возвращавшийся в сторону дворца. Лейла сразу отвернулась, не желая второй встречи. — Мне не до разговоров, — бросила она парню и быстро пошла прочь, по направлению к дверям дворца. Он остался стоять, глядя ей вслед. Ветер слегка тронул край его тюрбана, но лицо оставалось спокойным. Почти веселым. *** Мурад шагал по саду не спеша. Тишина обволакивала всё вокруг: лишь лёгкий шелест листвы да пение птиц. Он знал, кого увидит, ещё до того, как ступил на вымощенную дорожку у гранатовых кустов. — Ты давно здесь, Баязид? — спросил он, остановившись в нескольких шагах. Юноша, стоявший в тени, плавно обернулся. Он склонил голову — не низко, но с уважением. — Достаточно, чтобы заметить, как одна женщина уходит... не простившись. - Мурад чуть усмехнулся, но в его взгляде промелькнула тень. — Она не из тех, кто любит кланяться. Ты ведь знаешь, как бывает с гордым сердцем. — И ты решил его приручить? — мягко спросил Баязид, подходя ближе. — Или просто надеешься, что оно перестанет быть острым? — Я ничего не решил, — ответил Мурад спокойно. — Просто наблюдаю. Как и ты, видимо. Баязид отступил на шаг и сел на невысокую каменную скамью под гранатовым деревом. Он выглядел умиротворённо — почти праздно, как будто был здесь ради ветра и запаха сада, а не ради разговоров. — Ты часто бываешь здесь. Говорят, тебя можно найти под гранатом чаще, чем в совете. Баязид усмехнулся: — В совете не поют птицы. Там спорят люди. И каждый спор — тень войны. А в саду, знаешь ли, даже молчание приносит покой. — Но иногда молчание — тоже оружие, — заметил Мурад. — Особенно между братьями. Баязид посмотрел на него — открыто, без вызова. — Я не держу оружия при себе, Мурад. Особенно рядом с тобой. - повисла короткая пауза. В ней звучала и тишина сада, и годы, проведённые в одних стенах, и память о прошлом, где они были не султан и принц, а просто два мальчика, деливших одно утро и одну мечту. Мурад кивнул — коротко, будто признал нечто большее, чем просто слова. Мурад чуть усмехнулся, но уже отвёл взгляд, глядя туда, где исчезла Лейла. — Береги себя, брат. И сад... он тоже нуждается в тех, кто умеет слушать тишину. — А ты — в тех, кто умеет говорить правду, — ответил Баязид, поднимаясь. Они разошлись без дальнейших слов — каждый в свою сторону. Но в их молчании не было вражды. Только понимание. И то, что может быть между братьями, выросшими при одном солнце, но смотрящими на мир с разных сторон трона. *** В течение следующих пяти дней жизнь в Битлисе текла размеренно, но с внутренним напряжением — город возвращался под власть Османской империи после десятилетнего персидского правления. Султан Мурад посвятил эти дни восстановлению порядка и укреплению власти, в первую очередь занимаясь янычарским корпусом: проверял дисциплину, распределял посты, возобновлял казарменный устав, заменяя все, что было искажено или забыто при персах. Одновременно он издал несколько указов, касающихся новых подданных: 1. Относительно турецкого населения Битлиса, которое десять лет прожило под персидской властью, Мурад постановил простить все прошлые пережитки, запретить мщение и обязывал уважать османские законы. Городским старейшинам было велено собрать перепись и представить списки семей, способных служить в административном аппарате или войске. 2. Персам, оставшимся в городе — торговцам, ремесленникам и тем, кто не участвовал в сопротивлении, — султан разрешил остаться, но с обязательной регистрацией. Однако все персидские чиновники подлежали изгнанию в течение трёх суток. 3. Иностранцам — преимущественно армянам и сирийским купцам, — султан даровал торговую неприкосновенность при условии уплаты пошлины в пользу казны. Османская администрация обязалась защищать их интересы. После военных и административных дел началась привычная работа по «возвращению деревни»: восстанавливали архивы, пересматривали налоговые списки, меняли вывески и возвращали османские флаги. На улицах появилось больше солдат, но и караваны с провизией — город начинал жить как часть империи. Что касается Лейлы, её дни были почти одинаковыми, будто она сама стремилась раствориться в этой повторяемости. Утро начиналось с чтения — персидские поэты, Коран в переводе, иногда стихи Руми. Затем прогулка в саду: она выбирала дальнюю аллею, где меньше было глаз, и там проводила около часа в молчании. После полудня — час в хамаме, где женщины не столько мылись, сколько сплетничали и обсуждали перемены. К вечеру — снова книги, иногда лютня или просто размышления у окна. Шехзаде Баязид, не упуская ни дня, выходил на балкон, когда Лейла гуляла в саду. Он молча наблюдал за её неторопливым шагом, за тем, как ветер играет её платком, как она берёт в руки цветы, не срывая их. В последние дни это увидел и султан. Однажды он стоял у окна в своём покое и заметил, как взгляд брата тянется к девушке внизу. Он ничего не сказал — ни Баязиду, ни себе. Султан Мурад не говорил с Лейлой в эти дни. Заботы отвлекали, но больше — растерянность. Он не знал, как начать разговор, что сказать. Девушка была словно напоминание о чём-то далёком и опасном, чего в его мире, полном указов и солдат, не должно было быть. Пять дней прошли. Битлис снова стал османским. Но внутри дворца поселилась новая тишина — настороженная, будто перед чем-то важным. *** Мурад медленно прочёл письмо. Сначала в его лице промелькнула лёгкая усмешка — слова шаха громки, пышны, полны оскорблённой гордости; но затем на лбу султана выступила тень раздражения. Письмо было хорошо составлено: гордый тон, угроза славой и кровью, попытка обратить судьбу одной женщины в щит для страны. Мурад отложил свиток и встал, пройдясь по комнате; слуги и вельможи оставались в дверях, ожидая указаний. Он дал короткий взгляд на сад, где внизу ещё гуляла Лейла, и на балкон, где выходил шехзаде Баязид — это наблюдение добавляло личной остроты к политике. Внутри дворца совещание не требовалось: султан уже решил — отвечать будет твёрдо и с достоинством, но без пустой суеты. Он приказал принести пергамент, чернила и печать, сел, встал на молитву, и, прочтя написанное ещё раз, вырезал из письма шаха только те фразы, которые просил оставить в ответе — чтобы показать: он слышит, но не склонится. Его реакция была сдержанной уверенностью: признавая величие персидской речи, он не собирался уступать в принципиальных вещах — в контроле над завоёванными городами, в праве применять милость и власть, и в использовании тех, кто оказался в руках султана, как средства переговоров и гарантии безопасности Османской державы. Ни жестокости, ни оскорблений в ответе не будет — только твёрдость и предложение пути, на который Османская сторона готова вступить при условии уважения своего достоинства. «Во имя Всевышнего, Дающего царства и отнимающего их по Своей воле. Я получил твоё послание и выслушал в нём и громкие речи, и боль сердца. Не стану умалять слов твоего достоинства — ты говоришь, как человек, который чтит своих предков и землю. Но не позволяй своим словам заслонять факты: Битлис ныне под моим знаменем. Это не прихоть — это воля оружия и согласие людей, к которым я благоволил вернуться в лоно своего суверенитета. Где воля и закон соединяются, там и будет порядок. Ты воздвигаешь защиту над именем Лейлы Бегум и нарекаешь её — дочерью шаха; я не отрицаю её происхождeния и не желаю порчи чести. Но знай: судьба пленной не служит тебе правом на ультиматум. Она находится под защитой моего двора; о её безопасности заботятся те же обычаи и законы, которые я храню для всех, кто в моих руках. Никто не станет произносить над ней слова насилия ради пустой славы. Это обещание моё — и для тебя оно должно быть утешением, не предметом угроз. Ты отвергаешь предложение обмена данью и предлагаешь даруемые тобою «пустынные уезды» в обмен на Багдад, Кавказ и дань. Я ценю честность твоего отказа принять дань, но скажу прямо: никто не может распоряжаться судьбами провинций. Османская держава действовала, где сочла нужным — и теперь, удерживая эти места, потребует признания факта и гарантий безопасности для своих подданных и торговых путей. Взамен мы готовы на дипломатическую уступку и на практичные меры, а не на символические жесты, не приводящие к реальному порядку. Мои требования просты и справедливы: Признание факта османской власти над городами и крепостями, которые были взяты и кем установлена новая администрация. Это не просьба — это условие мирного сосуществования и начала переговоров. Немедленное возвращение всех османских подданных, остающихся в персидском плену, и освобождение заложников, удерживаемых в персидских гарнизонах. Это будет жестом доброй воли, сопоставимым с заботой о Лейле. От земель что были указаны ранее я отказываться не буду. Либо они будут отданы тобой добровольно, либо отобраны силой, но тогда, не моли о прощенье или пощаде.  То, что ты называешь «пустынными уездами Макрана и Систана», — я не считаю достаточным обменом за честь и безопасность моих подданных. Я предлагаю не пустоты, а реальные уступки, которые создадут долгосрочный мир и взаимную выгоду. По поводу Лейлы: её положение может стать предметом переговоров, но не предметом ультиматума, навязанного угрозой или шантажом. Если ты желаешь честного возвращения — принесёшь конкретные и равнозначные уступки. Угрозы крови и времени — красивые строки для поэзии, но далеко не гарантия безопасности. Я не желаю пролить ни капли крови ради славы и не буду, однако, принимать ультиматумы, которые нарушают достоинство и безопасность моего государства. Мурад, султан Османов, тень Аллаха на земле.» После отправки письма султан лёг на мгновение плечом к подлокотнику, как будто отбросил тяжесть слова. Он дал приказ держать войска в состоянии боевой готовности, но без провокаций — ибо власть, умеющая ждать и вести переговоры, сильнее той, что срывается на месть. Баязид снова выглянул на балкон и увидел, что отец снова собран и холодно спокоен — в духе правителя, который намерен быть услышан. *** Тусклый свет луны пробивался сквозь решётки окон, ложась на пол в виде тонкой золотистой сетки. Лейла спала беспокойно, её руки едва заметно дрожали, а дыхание учащалось. Во сне она стояла в саду — но сад был не этот, не дворцовый. Он был пуст. Под ногами скрипела засохшая трава. Где-то вдали звучал голос — женский, тихий, но зовущий. Она шагнула вперёд, и перед ней — будто из пустоты — выросла низкая мраморная плита. На ней не было имени, только выцветшие строки на фарси: "Она ушла с миром, но осталась в молитве дочери." Лейла хотела опуститься на колени, но земля треснула, и сквозь неё поднялся тонкий стебель гранатового дерева — как будто даже смерть не смогла стереть память о той, кто родил её. Лейла проснулась с внезапной ясностью в груди — холодной, твёрдой, как гладкий камень. - Мама… - по щеке потекла слеза – одинокая но говорящая больше слов. *** Свет ещё был мягок, когда Рания затягивала лёгкий пояс на талии Лейлы. Та молчала, а взгляд её был направлен в пол. — Вы уверенны? — спросила служанка, слегка нахмурившись. — Просить султана о том, чтобы проведать могилу... Сейчас не самое тихое время. И Вы сами говорили, что не попросите у него ни о чем. - Лейла посмотрела на неё — спокойно, ровно, как будто давно уже знала, что скажет: — Я так чувствую. И мёртвые не требуют политического разрешения, Рания. Они просто ждут, чтобы их проведали. - служанка опустила взгляд, кивнув. Лейла подошла к дверям и, не успев постучать, услышала осторожный звук с другой стороны. Дверь открылась сама. Силахтар-ага стоял, как всегда, прямо, руки скрещены за спиной. Он слегка склонил голову в знак приветствия, взглянув на Лейлу с уважением, без лишнего выражения. Лейла на мгновение задержала взгляд, встретившись с глазами Силахтара. Затем, не торопясь, она подняла полупрозрачную вуаль, прикрывая нижнюю часть лица — как подобает женщине её положения перед чужим мужчиной. Движение было плавным, почти церемониальным, но без лишней манерности. В этом жесте не было ни страха, ни показной скромности — лишь внутренняя граница, которую она сама ставила между собой и этим миром. — Лейла Бегум Хан, Шахру-хатун передала, что вы желали видеть падишаха. Его Величество разрешил Вам прийти. Он ждёт Вас. - Лейла ничего не ответила. Только кивнула и пошла вперёд. Её накидка легко скользнул по камню, оставляя после себя запах жасмина. Мурад стоял, положив ладонь на подоконник, глядя в сад. Его силуэт был словно вырезан из мрамора — неподвижен, величественен и холоден. Когда он услышал шаги, обернулся. Лейла остановилась в двух шагах, не делая поклон. — Ты хотела говорить? — Нет, — спокойно ответила она. — Я хотела попросить. - он вскинул бровь, но ничего не сказал. — Сегодня… я проснулась с чувством, что должна быть рядом с моей матерью. Я знаю, где её могила и хочу туда. Не как пленница, не как посланница. Как дочь. - Мурад подошёл ближе, взгляд его стал внимательнее. Он смотрел на неё долго. В её голосе не было мольбы, только тихая твёрдость, как у человека, который давно решил, что не просит — а сообщает. Мурад чувствовал это — ту особую, молчаливую силу, которая не нуждается в оружии или положении. Он понимал: у неё нет иллюзий, но есть честь. И, быть может, ещё — что-то не названное, чего он сам не мог пока признать. — Хорошо. Я пойду с тобой. - он согласился не потому, что она попросила — а потому, что не хотел, чтобы её путь к этой могиле пролёг через чужую волю. *** Могила матери Лейлы находилась у старой мечети на окраине Битлиса, среди склона, обращённого к реке. Местные женщины приносили сюда воду и цветы — хоть надгробие было скромным, здесь чувствовалась забота. Камень был украшен резьбой: без лишней роскоши, но со вкусом. По шиитской традиции рядом лежал плоский камень с вырезанным именем Фатимы — матери пророка, символ чистоты и покровительства. Мурад остановился чуть в стороне. Лейла подошла и медленно опустилась на колени. Она положила ладонь на холодный мрамор, не отрывая взгляда от выцветших букв. — Прости, что так давно не приходила. Я не знаю, слышишь ли ты. Но если слышишь — молчи. Не утешай меня. Я не для этого пришла. Я просто хотела хотя бы с кем-то поговорить обо всем. Как тогда, в детстве. – девушка тяжело вздохнула. – Я устала… Они спорят обо мне, торгуются. А ты бы сказала: «не слушай, делай то, что велит тебе сердце». А моё молчит, мама. Оно просто молчит. Порыв ветра тронул её платок, и тонкая тень гранатового дерева легла на землю у её колен. Мурад, стоявший сзади, слушал без слов. В его глазах не было жалости — только тихое, глубокое понимание. "У неё никого не осталось, кроме этой могилы..." — мелькнуло в его мыслях: "И если я сейчас уйду… она останется один на один не с болью, а с пустотой." – он медленно подошёл, не прикасаясь к ней, но вставая рядом. Его голос прозвучал почти неслышно: — А ты? — спросила она, всё ещё глядя на надгробие. — Что хочешь сделать со мной? - Мурад не ответил сразу. Несколько секунд он молчал, будто сам спрашивал себя о чём-то глубже, чем политический расчёт. Когда заговорил, голос его был ровен, но в нём звучало что-то непривычное — не мягкость даже, а... честность без защиты. — Я не знаю. — Он медленно подошёл ближе, оставляя между ними немного пространства. — Когда о тебе узнал, я думал, как правитель. О пользе, о последствиях. Но теперь… — он посмотрел на её профиль, чёткий и спокойный в утреннем свете, — теперь ты просто человек, оставшийся без страны. Без опоры. Как и я, в каком-то смысле. Лейла тихо вздохнула, не отвечая. Её ладонь опустилась на край каменной плиты, где лежали увядшие лепестки. Она провела пальцами по мрамору — не как по надгробию, а как по ткани чего-то живого, родного. — Ты не мой враг, Лейла, — продолжил Мурад. — Но ты и не свободна. Это правда. Я не стану лгать. Пока идёт война — ты останешься здесь. Но... — он сделал паузу, подбирая слова, — но я не стану держать тебя в тени, как пленницу. Не хочу, чтобы тобой торговались. Ни брат, ни я. — Тогда что будет? — тихо спросила она. — Ты оставишь меня здесь, между стенами и выборами, которых я не делала? — Я не могу изменить то, что уже произошло. Но я все же отправил еще одно письмо твоему брату и именно от него зависит то, что будет с тобой дальше. — Если он все же не согласиться? Это будет... гарем? — она впервые повернула голову, взглянув на него прямо. Мурад выдержал её взгляд. — Это будет дворец. Да, с его правилами. Но без цепей. Я предложу тебе своё покровительство. Ни как мужчине — но как тому, кто понимает, что такое остаться одной в чужом мире. Они стояли молча. Между ними — ни любовь, ни симпатия. Только осознание, что их судьбы теперь связаны, и что никто не спасёт их от этого переплетения. — Подумай, — тихо сказал он. — Не отвечай сейчас. Но знай: я не хочу ломать тебя. Я просто… пытаюсь не потерять себя в этом всём. - Лейла снова обернулась к могиле. Она больше не сказала ни слова. Молча на миг задумалась о том, что она не знает, что будет хуже – жить в Османском дворце или лечь рядом с матерью. *** Покой Кёсем-султан наполнился мягким светом лампад и тонкими ароматами янтаря и розового дерева. Шелест шёлка, осторожные женские голоса, негромкий смех — вечер был мирным, почти домашним. После собрания женщин её Вакфа Кёсем, как и обещала, пригласила в свои покои всех, кого хотела видеть за одним столом: дочерей — Атике и Гевхерхан, наложниц сына — Айше и беременную Санавбер, а также Фарью — его законную жену. Когда посторонние дамы покинули зал, и остались только родные и близкие женщины династии, Кёсем велела убрать шёлковые занавеси и облегчить воздух от тяжёлых благовоний. Принесли фрукты, пироги с медом, миндальные лепёшки, мясо в коричном соусе, айран. Всё стало... тише. Душевнее. — Как же я рада, — с улыбкой начала Атике, беря виноградину с подноса, — Сестра Айше скоро будет с нами. Сын её, Мустафа, совсем большой стал, говорят — не по летам смышлёный. Но муж её… — она подавила смешок. — Муртаз-ага уже еле держится в седле. Может, и не приедет вовсе. Всё ж не юноша. - она рассмеялась — звонко, легко, по-сестрински, но в глазах Кёсем мелькнуло недовольство. — Атике, — строго сказала она, отставляя чашу. — Не подобает смеяться над возрастом мужа своей сестры. Он — сановник Порты, наместник султана. И в конце концов, отец троих её детей. — Мустафе не будет скучно. – перебила неприятный момент Гевхерхан. - Он ровесник Селима, — кивая на собственного сына, — А тот уже подумывает о первой военной кампании. – девушки и Кесем засмеялась. - А у Айше… — она задумалась. — Ахмеду шесть, Орхану — четыре, Ханзаде — два. Тоже скучно не будет. — И у Санавбер тоже дочка двух лет, — вставила Атике без особой охоты. — Эсмахан. - Санавбер кивнула, поглаживая округлившийся живот. Лицо её было бледным, но спокойным. — Да. Сегодня она осталась с нянями. Я думала, успею вернуться до сна… но... — она прикрыла глаза, морщась. — Всё хорошо? — Кёсем прищурилась, подаваясь вперёд. — Просто... немного тянет, Валиде… живот… - Фарья переглянулась с Айше. Та сдержала ухмылку, опустив глаза в чашу с шербетом. — Надеюсь, родится девочка, — пробормотала Фарья будто себе под нос. — Было бы... разумно. Пока при султане только мои сыновья. – себе под нос проговорила Айше. Кёсем не ответила, но взгляд её стал внимательным. В этот момент Санавбер вдруг резко выдохнула и вцепилась в край стола, за которым сидела на мягкой подушке. — О, Аллах… — прошептала она. — Началось. - Гевхерхан вскочила. Айше отпрянула. Фарья приподнялась на локтях, не теряя хладнокровия, но лицо стало напряжённым. Кёсем поднялась, властным жестом подозвав наложниц: — Зовите акушерку. Быстро!! - комнате стало шумно — суета, шепотки, шелест шагов. Санавбер уже не могла говорить — только дышала, стискивая ткань на коленях. Атике поддержала её под руку, помогая дойти до выхода из покоев. — Дыши глубже — пробормотала она, — Всё будет хорошо. Всё хорошо...