Глава 16. Ноябрь.

***

      Ноябрь стоял тяжёлый, сырой и беспросветный. День за днём Гермиона принимала людей, чинила сломанные кости, вытягивала из проклятий, и иногда — в редкие мгновения между делами — её пальцы находили в кармане маленький конверт. Бумаги.       Малфой, как она узнала, больше не показывался на людях. Он заперся в старом родовом особняке, где стены пропитаны магией и памятью. В одной из дальних комнат — холодной, с тяжёлыми шторами — висели портреты Беллатрисы. Портреты, которые невозможно было снять, потому что они были вплетены в стены магией самой семьи Блэков. Беллатриса на них шептала, смеялась, иногда кричала; её глаза следили за каждым его движением.       Драко всё чаще оставался там один. Сначала он приносил ей вина, потом — старые документы, а вскоре начал разговаривать с ней, как с живым человеком. Беллатриса же отвечала — не вслух, но шёпотом, который звучал внутри его головы. Ночами он писал письма Гермионе. Короткие, не подписанные. Сквозь старые сети сов он передавал их в Св. Мунго, иногда пряча между отчётами, иногда — в книгах о целительстве. В этих письмах — намёки, подписи, документы, которых у него быть не могло. Гермиона читала их поздно вечером, в своей крошечной комнате для отдыха врачей, когда остальной персонал уже разошёлся.

***

      Блейз тем временем сидел в Азкабане. С каждым месяцем он всё сильнее терял себя. Письма стали редкими и отрывочными. Иногда он писал одну фразу: «Не сдавайся». Иногда просто молчал. Его лицо, которое Гермиона видела через магическое зеркало связи, стало бледным, с осунувшимися чертами.

***

      В один из вечеров, когда ветер стучал в окна больницы, Гермиона раскрыла очередной конверт. Внутри был лист пергамента и короткая приписка: «Я схожу с ума. Помоги». Почерк был неровный, местами дрожал.       В тот же миг, за много миль от неё, Драко стоял в своей комнате, глядя на портрет Беллатрисы. Тени сгущались, шёпоты сливались в неразборчивое эхо. Он держал в руках новую пачку бумаг — те, что могли спасти или разрушить всё.       — Она всё равно придёт, — шептал портрет, — ты знаешь это.       — Она уже во мне, — ответил он вслух, и его голос сорвался.       Он бросил бумаги на стол, шагнул к окну. Снаружи тёмный парк Малфой-Мэнора был затянут дождём. Где-то далеко, в шуме ветра, ему слышалось её имя.       Малфой-Мэнор был погружён в глухую тишину. Тяжёлые шторы не пропускали ноябрьский свет, в камине лениво потрескивал огонь. За длинным столом сидела вся семья — редкое, почти вынужденное собрание. Пэнси, бледная, с заметно округлившимся животом, опиралась рукой о подлокотник кресла. Напротив неё — Нарцисса, идеально собранная, но с усталыми глазами. Люциус стоял у камина, держа бокал, и время от времени бросал взгляд на дверь — ту самую, за которой был его сын.       Пэнси первой нарушила тишину:       — Беременность проходит тяжело, — сказала она тихо, глядя в бокал воды. — Я почти не сплю. Иногда кажется, что этот дом… давит на меня.       Нарцисса слегка кивнула, её пальцы сжались на кружке чая:       — Ты должна беречь себя, Пэнси. Это важно. У вас будет сын. Я хочу, чтобы он родился здоровым.       — Сын, — повторила Пэнси, с трудом улыбнувшись. — Да. Он будет мальчиком.       В углу камин отбрасывал тени на лицо Люциуса. Он, наконец, заговорил:       — А Драко? — произнёс он резко. — Он заперся там, с портретами Беллатрисы, целыми днями слушает её бредни. Это ненормально.       Нарцисса вздрогнула:       — Не называй её бреднями. Это сестра… была сестра.       — Была, — отрезал Люциус. — И больше нет. И всё, что там висит на стене, — это проклятый портрет, который сводит нашего сына с ума.       Пэнси опустила глаза.       — Я пыталась с ним говорить, — произнесла она тихо. — Он почти не слушает. Он словно живёт в другом мире.       Нарцисса сжала пальцы до боли, глядя на огонь:       — Я смотрю на него и вижу мальчика, которого растила. Он всегда был таким… тонким, ранимым. Но сейчас он будто распадается на части.       Люциус резко поставил бокал на каминную полку:       — Ему нужно выйти из этой комнаты. Немедленно. Я пытался ему вдолбить — это не жизнь, а безумие.       Нарцисса подняла на мужа холодный взгляд:       — А ты думаешь, он тебя услышит? После всего?       Люциус обернулся к ней, в голосе его прорезалась усталость:       — Если он не выйдет сам, придётся… заставить.       Пэнси закрыла глаза, обхватив живот руками.       — Я боюсь за него, — сказала она едва слышно. — Боюсь за нас всех.       За дверью послышался глухой звук — будто что-то упало. Все трое одновременно повернули головы. Там, за тяжёлой створкой, в комнате с портретами Беллатрисы, Драко сидел, ссутулившись, и шёпот с портрета звучал всё громче, превращаясь в тонкую, режущую мозг мелодию.

***

      Коридор Малфой-Мэнора был залит тусклым светом факелов. Тяжёлые стены казались ещё более мрачными, когда из-за двери, ведущей в «ту самую» комнату, доносился шёпот. Он был прерывистым, резким, словно кто-то разговаривал сразу с несколькими собеседниками.       Люциус шёл первым. Его шаги звучали гулко, и в каждом движении чувствовалась жёсткая решимость. Нарцисса шла следом — она держалась прямо, но её руки дрожали.       — Он там уже больше суток, — прошептала она. — Даже не ел.       — Это безумие, — сдавленно сказал Люциус. — И оно должно закончиться. Сегодня.       Он толкнул дверь. Замок поддался только со второго раза — Драко явно запирал её заклинанием.       Комната встретила их холодом и запахом сырости. Портреты Беллатрисы висели вдоль стен, их глаза горели болезненным блеском. Они будто шевелились, дёргались, отражая тень своего безумия.       Драко сидел в кресле у окна. Его волосы были растрёпаны, под глазами залегли тёмные круги. На коленях лежали разложенные бумаги — исписанные, перечёркнутые, испачканные чернилами. Он что-то шептал, наклоняясь вперёд, будто слушал невидимого собеседника.       — Драко, — голос Нарциссы прозвучал мягко, почти умоляюще. Она шагнула вперёд, протянув руки. — Сынок, ты должен выйти отсюда.       Он поднял взгляд. В глазах была усталость, но и странный блеск.       — Я не могу, мать. Она говорит со мной. Она всё знает.       — Она мертва, — резко бросил Люциус, подходя ближе. — Ты слышишь? Мертва. Это портрет. Кусок ткани и краски.       — Нет, — Драко резко вскочил, бумаги полетели на пол. — Она жива здесь! — он ткнул пальцем в виски. — И она помогает мне. Она понимает… больше, чем вы когда-либо понимали.       Нарцисса шагнула ближе, её голос дрогнул:       — Драко, пожалуйста. Ты истощён. Ты не ешь, не спишь. Ты теряешь себя.       Люциус сжал кулаки.       — Сын, — его голос стал низким, угрожающим, — если ты немедленно не выйдешь, я уничтожу эти портреты. Сожгу их к чёртовой матери.       В ту же секунду Беллатриса на всех полотнах разразилась хриплым смехом. Звуки эхом разнеслись по комнате.       — Он не посмеет, — прошептал Драко. — Никогда.       Нарцисса в отчаянии коснулась руки сына.       — Я потеряю тебя, если ты останешься здесь, — сказала она едва слышно. — Ты слышишь? Потеряю.       Драко закрыл глаза и на миг качнулся вперёд, словно на грани. Но потом резко вырвал руку.       — Я уже потерян, — произнёс он глухо.       Нарцисса отшатнулась, будто её ударили. Люциус шагнул вперёд, но Беллатриса на портрете выкрикнула:       — НЕ СМЕЙ!       Комната будто содрогнулась.       Люциус сжал зубы, взгляд его стал ледяным.       — Значит, придётся силой.       Комната дрожала от напряжения. Шёпот Беллатрисы становился громче, будто она чувствовала приближение конфликта. Люциус сделал ещё один шаг, его мантия распахнулась, из рукава выскользнула палочка.       — Всё, хватит, — его голос звучал глухо, но твёрдо. — Драко, ты выходишь со мной. Сейчас.       Драко отпрянул, сжав руки в кулаки.       — Не трогай меня! — выкрикнул он. — Я не пойду, пока она не закончит!       Нарцисса метнулась между ними, протянув руки.       — Люциус, прошу! — её голос дрожал. — Не надо… он сломлен, ты же видишь!       — Он сломается окончательно, если мы ничего не сделаем! — рявкнул Люциус.       Он взмахнул палочкой — и портреты вспыхнули мягким синим светом, замерев в неподвижности. Беллатриса на всех полотнах словно застыла, но её губы продолжали шевелиться, шёпот превращался в рваный писк.       Драко вскрикнул и бросился вперёд, пытаясь заслонить портреты собой.       — Оставь её! — он ударил рукой по ближайшему полотну. — Не смей!       Люциус резко схватил его за плечо, разворачивая.       — Смотри на меня! — приказал он. — Это не твоя тётка! Это болезнь! Ты сгораешь изнутри!       — Я её слышу! — Драко вырвался, его глаза горели. — Ты не понимаешь! Она знает, что делать… она даёт мне силы…       Нарцисса в отчаянии схватила сына за руку:       — Сынок, посмотри на меня. Только на меня. Ты нужен нам. Мне. Твоему ребёнку…       Слово «ребёнок» повисло в воздухе. Драко застыл, губы его дрогнули. На секунду он будто вернулся, взгляд потеплел, дыхание сбилось.       Люциус осторожно опустил палочку, шепнул заклинание — портреты потемнели, словно накрытые вуалью.       — Всё, — сказал он уже мягче. — Пойдём из этой комнаты.       Но в тот же миг с портретов сорвался рваный смех, шёпот превратился в громовой рёв. Стены дрогнули, с потолка посыпалась пыль. Беллатриса, словно ожив, протянула руку с полотна.       Драко закрыл уши, отшатнулся, прижался к стене.       — Она не отпустит, — прошептал он, глядя в пустоту. — Она не отпустит…       Нарцисса обняла сына, прижимая его голову к себе.       — Шшш, всё хорошо. Мы с тобой. Слышишь? Мы с тобой.       Люциус произнёс сложное защитное заклинание. Шум стих, портреты замерли окончательно, будто обессиленные. В комнате повисла тяжёлая тишина.       Драко стоял, дрожа, в руках у матери. Он был бледен, как полотно.       — Мне нужно к ней… — прошептал он вдруг. — К Гермионе.       Нарцисса сжала губы. Люциус отвёл взгляд.

***

      В ту же ночь Гермиона, в своём маленьком кабинете Св. Мунго, распечатывала очередной конверт.       Коридоры Малфой-Мэнора были всё те же — длинные, затянутые сумраком, со старыми коврами, пропитанные запахом магии и времени. Гермиона шла почти бесшумно, держа палочку в руке, хотя Люциус и Нарцисса уверяли: опасности нет. Её шаги эхом отзывались в пустоте.       Комната, где висели портреты Беллатрисы, встретила её холодом. Тяжёлые шторы, потемневшие стены, магические свечи, которые загорались только при приближении. Гермиона глубоко вдохнула, сдерживая дрожь — она была готова к заклинаниям, но не к этому.       На стене, в массивной раме, — Беллатриса. Волосы спутаны, глаза горят безумным огнём. Портрет был написан при жизни, но теперь казался почти живым: каждая морщинка, каждая тень напоминала о реальном человеке, которого Гермиона когда-то боялась.       — Ну надо же, — прошептал портрет, заметив её. — Маленькая Гермиона Грейнджер. Вошла ко мне сама.       Гермиона остановилась в двух шагах.       — Это всего лишь заколдованный портрет, — сказала она себе тихо. — Ничего больше.       — Ты всегда так говоришь о том, чего боишься, — усмехнулась Беллатриса, склонив голову. — О, но ты изменилась. Белый халат, строгий взгляд, врач. Думаешь, сможешь вылечить моего драгоценного Драко?       Гермиона сжала пальцы на палочке, но не подняла её.       — Он болен. И я пытаюсь помочь.       — Болен? — портрет засмеялся низко, хрипло. — Он ищет силу. Он тянется к прошлому, которое вы, герои, так хотите забыть. Он нуждается во мне.       — Нет, — спокойно сказала Гермиона. — Он нуждается в себе. Он нуждается в том, чтобы перестать жить твоими словами.       Она наклонилась вперёд, вглядываясь в неё.       — А ты? Ты ведь знаешь, что он зовёт тебя. Даже здесь, в моих стенах. Ты для него — всё. А что он для тебя?       Гермиона молчала, чувствуя, как в груди сжимается. Портрет говорил с ней, как будто знал то, чего она сама себе не признавалась.       — Скажи ему, что я вернусь, — продолжала Беллатриса, — даже если сожгут все полотна. Я в его крови. Я в его памяти. Я не уйду.       Гермиона шагнула ближе, её голос стал твёрже:       — Ты — просто заклятие и краска. Всё остальное — в его голове. Я вытащу его.       Беллатриса рассмеялась, но в смехе прозвучала едва заметная нотка злости.       — Попробуй. Но ты уйдёшь отсюда не такой, какой пришла.       С этими словами портрет погас, словно его накрыли тенью. Комната погрузилась в глухую тишину.       Гермиона стояла одна, с палочкой в руке, чувствуя, как по коже бежит холодок.       Дверь за её спиной захлопнулась сама, словно комната вытолкнула её.

***

      Коридор Малфой-Мэнора был пуст и глух, только ветер где-то в шахтах окон тихо выл. Гермиона стояла, прижав ладонь к груди, стараясь перевести дыхание. Магия портрета ощущалась как осадок на коже. Шорох. Она подняла голову — в конце коридора стоял Драко. Без мантии, с растрёпанными волосами, бледный. Он не сделал ни шага вперёд, только смотрел.       — Ты была там, — сказал он хрипло. — Ты говорила с ней.       Гермиона кивнула.       — Я хотела увидеть, что тебя так держит.       Он сжал пальцы в кулаки.       — И? Теперь ты понимаешь, почему я не могу уйти?       Гермиона медленно пошла к нему, останавливаясь в нескольких шагах.       — Я понимаю, как сильно ты запутался. Но она — это не живой человек. Это тень, Драко. И чем дольше ты будешь её слушать, тем больше она тебя разрушит.       Он отвёл взгляд, глядя на мраморный пол.       — Без неё пусто. А ты… ты приходишь и уходишь.       — Я не уйду, если ты дашь мне работать, — тихо сказала Гермиона. — Как врач. И как человек, который когда-то был твоим другом.       Он поднял голову. Серые глаза — усталые, но чуть-чуть живые.       — Дружба… — повторил он. — Я слишком много разрушил для дружбы.       Гермиона шагнула ещё ближе.       — Значит, начнём с малого. Сначала — выйдешь из этой комнаты на день. Потом — на два. Потом я сделаю зелье, которое поможет со сном. Потом — уберём портреты. По одному.       Он молчал. Потом тихо сказал:       — Она говорила, что ты меня спасёшь.       Гермиона вскинула брови.       — Даже портрет Беллатрисы? — она попыталась улыбнуться, но в голосе звенело напряжение.       Драко чуть пожал плечами, уголки его губ дрогнули.       — Может, она тоже понимает, что я… всё. Конец.       Гермиона протянула руку.       — Это не конец. Это шанс. Если ты хочешь.       Он смотрел на её ладонь несколько секунд, потом осторожно коснулся. Его пальцы были холодными.       — Хорошо, — прошептал он. — Попробую. Ради тебя.       Коридор будто стал теплее. Гермиона сжала его руку, чувствуя, как в нём — совсем в глубине — ещё теплит живое.       Гермиона проснулась среди ночи. Не от кошмара — от тишины. Это было непривычно. За последние месяцы, где бы она ни спала, её мучили сны — то война, то крики, то Азкабан. Но здесь, в старом доме, где казалось, стены пропитаны магией, сны отступили.       Она лежала в маленькой гостевой комнате, укрытая тяжёлым одеялом. Дождь стучал по высоким окнам. За дверью — мягкая тишина, редкие шаги домовых эльфов.       Гермиона приподнялась, села на кровати, обхватив колени руками. — Странно, — прошептала она. — Почему тут… тихо?       Ей казалось, что магия Мэнора действует как кокон: опасный, но защищающий. Возможно, это древние охранные чары. Возможно — сам Драко, который впервые за годы спал без портрета.

***

      Она вспомнила, как перед сном он просто сидел в кресле у камина, опустив голову, позволив ей обработать царапины, дать зелье сна. Он не спорил. И в этом молчании было что-то пугающе честное.       Гермиона легла обратно, закрыла глаза. И впервые за долгое время провалилась в сон без теней.

***

      Утром на стол в гостевой комнате легла почта. Домовой эльф тихо постучал, оставил конверты, исчез. Гермиона, ещё не успев расчесать волосы, раскрыла первый — отчёт из Св. Мунго. Второй — письмо от Джини. И третий…

      На пергаменте значилось: «Сведения о Забини».

      Едва она увидела эти слова, что-то внутри кольнуло, словно кто-то резко дёрнул за невидимую нитку. Сердце забилось быстрее, дыхание стало неровным.       Она разорвала конверт, вытащила свиток — руки дрожали.       — Спокойно… — сказала она себе. — Это просто информация.       Но строки расплывались перед глазами. «Подозрение в незаконной деятельности… встреча с бывшими Пожирателями Смерти…» Гермиона чувствовала, как к горлу подкатывает злость и тревога.       Она встала, прошлась по комнате, прижимая письмо к груди.       Воспоминания о том, как он впервые взял её руку, как смотрел на неё ночью, вернулись слишком живо.       Она села на кровать, сжала виски ладонями.       — Это не может быть из-за него, — сказала она себе. — Не может. Но сердце предательски сжималось.       За дверью послышался осторожный стук. Голос Драко — тихий, с хрипотцой:       — Гермиона… ты проснулась? Она спрятала письмо под стопку бумаг, вдохнула глубже, пытаясь вернуть себе холодную маску врача.       — Да, — ответила она. — Входи. Дверь приоткрылась, и он заглянул. Серые глаза — всё такие же усталые, но в них была крошечная искра.       — Ты… хорошо спала?       Она подняла взгляд и кивнула.       — Да. Впервые за долгое время.       Он кивнул, словно облегчённо.       — Я тоже.       Они смотрели друг на друга секунду, дольше, чем стоило бы. Между ними — недосказанность, которую нельзя назвать.

***

      Камера была холодной и сырой. Каменные стены будто сжимались вокруг, а лёгкая тьма превращала каждый шаг в эхо. Блейз сидел на узкой койке, сжав колени к груди. Он смотрел на железную решётку, сквозь которую пробивался тусклый свет, и с каждой минутой казалось, что пространство вокруг сжимается, давя на грудь.       Он держал в руках письмо, но не письмо Гермионы — всего лишь записку от одного из магов, которые иногда доставляли вести из внешнего мира. В ней говорилось о том, что Гермиона находилась в Малфой-Мэноре, ухаживала за Драко, наблюдала за ним.       Сначала он не поверил. Потом прочитал ещё раз. Сердце застучало быстрее.       — Она… она там? — прошептал он себе. — Она ухаживает за ним?       Его пальцы дрожали. Он ударил кулаком по каменной стене — боль вырвалась сквозь напряжение, но облегчения не принесла.       — Я… — его голос сорвался, — я…       Слов не было. Лёгкое дыхание дементоров просочилось через стены, но он почти не ощущал холода. Всё его внимание было сосредоточено на мысли: Гермиона ближе к другому. Он вспомнил их танцы на балу, её голос, лёгкое касание руки. Вспомнил, как она боролась за него в своих мыслях, когда он сидел в тюрьме. И теперь — она там, в доме Малфоев, с ним.       Блейз закрыл глаза.       — Почему я так чувствую себя… преданным? — пробормотал он, сжав зубы. — Я же не был с ней…       Он прижал голову к стене, тяжело дыша. Внутри росло чувство отчаяния, которое невозможно было вырвать или отбросить.       — Я должен… что-то сделать, — прошептал он. — Я должен выбрать момент. Но… она там, а я здесь.       Он открыл глаза и посмотрел на камеру, словно в ней скрывался весь мир, которого больше нет. Серые глаза Блейза стали мокрыми, но он стиснул кулаки, пытаясь собрать хоть что-то внутри.       — Я не могу… потерять её, — сказал он, почти шёпотом, — не могу.       В коридоре раздался тихий скрежет. Казалось, даже стены Азкабана сжались вокруг него. Он снова опустил голову на колени, ощущая тяжесть невозможного выбора и беспомощности.