Я не демон! Я Аканэ Мори!

Идя по кровавой дорожке, не встретишь счастливого конца. Слишком много грехов, чтобы попасть в рай. Со всеми твоими преступлениями даже не попадешь в жаркий котел, лишь в преисподнюю, где даже лучей прекрасной красной луны не видно. --- Черные, паршивые линии на руке болели ужасно. Это клеймо будет со мной всю оставшуюся жизнь. Оно слишком въелось в кожу, и, кажется, чтобы от него избавиться, нужно отрезать саму руку. Изгнание из последней деревни было болезненнее обычного. Избиение палками и новая татуировка — «親に似ぬ子は鬼子» (Ребенок, не похожий на родителей, — демон). Осадок на психике остался тяжёлый. Восстанавливаться придётся долго. Что я могу с этим поделать? Я эту чёртову метку не выбирала! Почему я должна из-за неё страдать? Слишком много вопросов и ни одного ответа. Уже больше пятнадцати лет я скитаюсь по Японии. Стоит появиться крошечной надежде, что я могу где-то остаться, что хоть кому-то пригодилась… как в один миг все надежды разбиваются вдребезги. И снова — палки, вилы, ненавистные взгляды. Мои красные, рваные волосы были стянуты в хвост, а две непослушные пряди свисали на лицо. Чёрная, похожая на маску, тряпка плотно закрывала рот — именно из-за него у людей ко мне такое отношение. Ссадины и гематомы мешали идти, старые шрамы на ногах не успевали заживать, ведь на смену старым мне всегда дарили новые. Они ныли постоянно. — Никогда сюда больше не возвращайся! — кричал вслед господин, и его слова эхом били по моему сознанию. От этих слов хотелось плакать. Но нельзя. Нужно быть сильной. Ради родителей. Ради себя. Хочешь жить — умей вертеться. С тех пор как я научилась говорить, я только и делаю, что верчусь. Я даже имя своё начинаю забывать. Все меня зовут «Дитя Демона». И так давят, что я и сама начинаю в это верить. Насчёт демонов… никогда не верила в них. Лишь старые байки, их придумали, чтоб дети были послушнее. Но мне всё равно! Я не демон! Я — Аканэ Мори! --- Переступить порог из мира людей в мир лесной мглы — значит оставить за спиной последние огни и звуки. Воздух мгновенно меняется: становится гуще, прохладнее, наполняется влажным дыханием мха и прелой листвы. Я шла глубокой ночью, и лишь луна освещала путь. Но из-за густого полога кедров и криптомерий свет полнолуния редко пробивался сквозь одеяло листвы. Под ногами не было слышно собственных шагов — только приглушённый шорох мягкого ковра из хвои и опавших листьев. Почти глухую тишину внезапно прервали громкие, быстрые шаги. Я не стала паниковать, стараясь определить, откуда исходит звук. Достала из задней части ботинка короткий меч и завела за спину — для храбрости. Дыхание сбилось, глаза вылавливали в темноте каждое движение, каждый шорох. Но вокруг воцарилась мертвая тишина. В полном напряжении я двинулась дальше. Теперь лес не казался безмолвно-прекрасным. Он превратился в логово зверя, а я шла прямиком ему в пасть. Разорвёт на части, будет хрустеть моими костями. Возникло дикое желание залезть под корни какого-нибудь куста и прирасти к земле, быть проглоченной почвой — это звучало куда милосерднее, чем встреча с кровожадным тёмным зверем. Прошло минут десять. Ничего не произошло. Напряжение понемногу спало, и лес снова стал казаться кристально чистым и безобидным. — Чёрт, чуть не попался! — донёсся из чащи высокий, мягкий голос. Я лишь мельком взглянула в ту сторону и, не придав значения, пошла дальше. --- Спустя некоторое время я дошла до своей каморки. Единственным источником света служила луна, пробивавшаяся сквозь рваную бумагу раздвижной двери. В углу лежало свёрнутое тощее одеяло — вся постель. Больше в каморке ничего не было, лишь призраки былых надежд витали под низко нависавшими потолочными балками, черными от времени и копоти. Шершавая поверхность старого татами под босыми ногами напоминала о всех дорогах, что я прошла. Холод от земляного пола, проникающий сквозь тонкую солому, заставлял ёжиться. Но это был мой холод. Моё личное страдание, которое не нужно было выставлять напоказ. В этой тесноте я могла, наконец, снять тряпку с лица и позволить себе выдох, став на мгновение просто человеком, а не монстром. Прижав колени к груди, я пыталась хоть немного поспать, отдохнуть. День выдался тяжёлым. Нужно было думать, что делать дальше. Без плана мне не выжить. Никто не поможет, не похвалит, не поддержит. Хотя я и привыкла к одиночеству, порой до боли хочется простого человеческого общения. Это базовая потребность, а то и впрямь стану дикаркой, а таковой быть не хочу. Хочется обычной жизни, а не отшельнической. Хочется любви и поддержки. Родители, зачем вы со мной так поступили? Почему оставили? ____ Тихая деревня у подножия горы жила по законам, не менявшимся веками. Здесь знали, что странный туман над болотом — это духи предков, а урожай зависит от милости ками. И здесь твёрдо знали, как выглядит зло. Оно не всегда приходило с мечом. Иногда оно рождалось в колыбели. Девочка, которую назвали Аканэ, появилась на свет в семье скромного гончара Такэси и его жены, Саюри. Роды были трудными, и женщина, принимавшая младенца, отшатнулась с тихим вскриком. На личике новорождённой, чуть ниже левого глаза, лежало тёмно-багровое пятно, похожее на размытый отпечаток пальцев или на застывшую каплю крови. Это была не простая родинка — метка имела странную, будто живую форму, и казалось, что она пульсирует в такт дыханию младенца. Акума но ко... — прошептала женщина , крепко сжимая амулет. — Дитя демона. Слух разнёсся быстрее весеннего ветра. В первую же ночь к их дому пришёл старейшина. Он был суров. — Это клеймо. Знак нечистой силы. Она принесёт несчастье всем нам. От неё нужно избавиться. Но Такэси и Саюри смотрели не на пятно. Они смотрели в бездонные тёмные глаза своей дочери. Они видели не демона, а их ребёнка. — Она наша плоть и кровь, — твёрдо сказал Такэси, преграждая вход в дом. — Мы не отдадим её. Старейшина ушёл, но напряжение в деревне нарастало, как гроза. Неурожай, падёж скота, болезнь ребёнка у старосты — каждое несчастье теперь висело на маленькой Аканэ. Шёпот за спиной стал громче. Взгляды — злее. Родители жили в осаде. Саюри перестала ходить на рынок, Такэси работал в мастерской один, чувствуя на себе тяжёлую тяжесть молчания соседей. Аканэ росла, и метка росла вместе с ней, становясь лишь ярче. Девочка чувствовала страх, который она внушала, и училась быть невидимой, тихой, как мышь. Конец наступил в душную летнюю ночь, когда над деревней разразилась яростная гроза. Удар молнии попал в старое священное дерево у храма, испепелив его дотла. Для перепуганных сельчан это был последний знак. Терпение лопнуло. Толпа с факелами, вооружённая косами и баграми, пришла к их дому. Это не была ярость — это был холодный, ритуальный ужас. — Отдайте её! Она нас всех погубит! Такэси вышел на порог с тесаком для глины в руках. Саюри стояла за ним, прижимая к груди пятилетнюю Аканэ. — Она невиновна! — крикнул Такэси, но его голос потонул в рёве толпы. Он не был воином. Он был гончаром. Его удар был парирован, а ответный удар древком косы сбил его с ног. Саюри бросилась к нему, закрывая своим телом, но её отшвырнули прочь. Аканэ навсегда запомнила картину, освещённую дрожащим светом факелов: искажённые страхом лица, похожие на маски Они, и своиx родителей, лежащих на земле, а над ними — тени, поднимающие тяжёлые палки. Последнее, что она услышала, был шёпот матери, которую жизнь покидала быстрее, чем кровь заливала землю. Саюри дотянулась до руки дочери и коснулась той самой метки: — Беги, Аканэ... Живи... Ты не виновата... Ты наша дочь... Кто-то из толпы, старый друг отца, в последний миг очнулся от общего безумия. Он не стал защищать её, но резко оттащил оцепеневшую девочку в сторону и толкнул в темноту, за дом, в сторону леса. — Беги и никогда не возвращайся! Она бежала. Бежала, не разбирая дороги, под вой ветра и грохот грома, который сливался с криками позади. Она бежала, чувствуя на своей щеке жгучее клеймо, которое стало её проклятием и последним прикосновением матери. С тех пор лес стал её матерью и отцом. А ненависть и страх, которые отняли у неё всё, стали её единственными учителями. Каждое новое изгнание из деревни было лишь эхом той первой ночи, когда общество, ослеплённое суеверием, убило двух любящих людей ради того, чтобы избавиться от одного невинного ребёнка.