Бояться-не значит сдаваться.

Порой хочется выть, да хоть на луну. А я вою в потолок. Удивительно, как меня ещё за шум не придушили и не поставили мою голову в ту самую синюю вазу. Жизнь течёт своим чередом, если это можно назвать жизнью. Особо ничего нового. Доума крутится вокруг меня двадцать четыре часа в сутки. Я изо всех сил держу себя в руках, лишь бы не вмазать по его слащавой физиономии. Но я знаю — если я это сделаю, мне уже ничто не поможет. Уже месяц. Целый месяц я ежедневно переживаю этот ужас с его фирменной физиономией . То в порыве веселья он чуть не сносит мне голову веером. То, как два дня назад, дарит ту самую вазу и мило так заявляет, что моя голова будет в ней смотреться просто шикарно. Я игнорирую демона. Просто считаю про себя, до ста, до тысячи — лишь бы не сойти с ума окончательно. Я пытаюсь протянуть как можно дольше, потому что во мне ещё теплится эта дурацкая, упрямая надежда когда-нибудь сбежать. У меня теперь есть разрешение гулять по храму. И, чёрт возьми, он прекрасен. И от этого ещё страшнее. Вся эта архитектура — выверенная, идеальная, и до ужаса, до тошноты пустая. Я знала, что демон не любит беспорядок, но чтобы до такой степени? Он готов опустошить комнаты, оставив в них лишь голые стены, лишь бы не нарушать свой больной, стерильный покой. Я его не понимаю. Не понимала тогда и не понимаю сейчас. И это пугает больше всего. Я не могу его просчитать, не могу привыкнуть. Он действует не по логике, а по какому-то своему, извращённому сценарию. Я не знаю его целей в отношении меня. Хотя знаю — он хочет меня сожрать и «подарить вечный Рай». Но почему не делает этого сейчас? Чего ждёт? Может, не может? Хотя, какой бред. Какая наивность. Неизвестность. Вот что самое страшное. Пока я размышляла, в мои покои вошёл Рэн. Тот самый парень, что приносит еду. Я две недели пыталась выудить у него имя, и только спустя время он, наконец, представился. Как грубо с его стороны. Парень улыбнулся мне и помахал рукой. Но тот самый момент, когда он впервые со мной заговорил по-настоящему, я не забуду никогда. *** Дверь скрипнула так же бесшумно, как всегда. В проёме, держа в руках поднос с ужином, стоял он. Парень с грустными глазами, в которых, казалось, заперли всё небо. Сегодня, поставив поднос на низкий столик, он не развернулся сразу же, чтобы уйти. Он замер на мгновение, его взгляд скользнул по моей фигуре, сжавшейся у чёрной стены. —Вы... снова не притронулись к еде с обеда. Его голос был тихим, совсем не таким, как я представляла. Не робким, а... усталым. Усталым до самого дна. Я не ответила. Что я могла сказать? Что от этой идеальной, безвкусной пищи меня тошнит? Что каждый кусок, который я проглатываю здесь, кажется мне предательством? Он сделал шаг вглубь комнаты, но не приближаясь, соблюдая дистанцию. —Вам нужно есть. Иначе... вы станете слабой. А слабыми здесь никто не интересуется надолго. В его словах прозвучала не забота, а горькая, выстраданная практичность. Я подняла на него глаза. —А что здесь бывает с... теми, кто больше не интересен? Он потупил взгляд, его пальцы сжали край кимоно. —Их отправляют к прихожанам. В «Вечный Рай». Фраза, произнесённая без капли восторга, повисла в воздухе ледяным облаком. Мы оба знали, что это значит. —Почему... почему ты здесь? — спросила я, наконец, задав вопрос, который крутился у меня в голове с самого первого дня. — Ты не похож на них. Он медленно выдохнул, будто давно ждал этого вопроса и боялся его. —Никто не похож вначале. Потом... потом либо смиряешься, либо сгораешь. Я просто... выживаю. Как и вы. Его слова «как и вы» стали мостом между нами. Мостом из двух одиноких душ в этом море безумия. —Как тебя зовут?–непринужденно спросила я Он резко поднял голову, в его глазах мелькнула паника. —Рэн . Лотос, Ирония, не правда ли? — он горько усмехнулся. — Цветок, рождающийся из грязи, в этом... стерильном аду. Я впервые за долгие недели почувствовала что-то живое. Не страх, не ненависть, а любопытство. Связь. —Меня зовут Аканэ. —Я знаю. — Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде было нечто новое — не жалость, а уважение. — Все здесь знают про «новую любимицу господина Доумы». Будьте осторожны. Даже стены здесь имеют уши. Он сделал шаг назад, к выходу, его пребывания здесь явно подходил к концу. —Рэн! — позвала я его шёпотом. — Спасибо. За... за разговор. Он остановился у занавеса и кивнул, не оборачиваясь. —Ешьте, мисс Аканэ. Сила — это всё, что у нас есть. И он исчез, оставив меня наедине с едой и с новым, странным чувством в груди. Это не была надежда. Нет, надежда была слишком опасной и хрупкой для этого места. Это было понимание. Я была не одна. Во тьме, помимо монстров, были и другие пленники. И один из них только что протянул мне руку, не прикоснувшись ко мне. Впервые за долгое время уголки моих губ дрогнули в подобии улыбки. *** — Как дела, Аканэ? — весело произнёс парень. Я в ответ лишь закатила глаза, но не смогла сдержать улыбки. — Дела не плохо. Вот, любуюсь вазой, — показала я пальцем на синий фарфоровый сосуд у подоконника. Рэн лишь изогнул бровь с немым вопросом. — Подарок от Доумы, — пояснила я с нездоровой, оскаленной улыбкой. — Сказал, что моя голова будет в ней смотреться просто шикарно. Парня пробила мелкая дрожь. Он смотрел на меня широкими, испуганными глазами, и мне стало его до боли жально. Я ведь ровно так же отреагировала на этот «подарок». Я ненавидела этого типа. До костей, до последнего вздоха. Сбежать. Очень хочется сбежать. Но я знала — пока рано. Сначала нужно усыпить его бдительность, сделать вид, что его безумие победило. — Надо быть сильной, — тихо, но твёрдо сказал Рэн. — Ты помнишь, что я тебе говорил? Считай. Это очень облегчит тебе жизнь с ним. В его голосе читалась доброта и искренность — та самая, которую я не слышала на протяжении всей своей жизни. Он был настоящим. Живым. И поистине добрым. До него со мной всегда говорили только с оскорблениями на устах. Меня хотели убить, изгнать, побить камнями. Никто не протягивал руку. Никто не говорил со мной как с человеком. Никто не был добр. И то, что сейчас кто-то общается со мной вот так — просто, по-дружески — было для меня в диковинку. И это невероятно приятное, тёплое и пугающее чувство. — Да, я помню, — кивнула я. — Делаю, как ты говоришь. И, вправду, работает! На это Рэн лишь мягко улыбнулся, и в его глазах вспыхнули те самые «солнечные зайчики». *** Мы разговаривали ещё часа два. Обо всём и ни о чём. О погоде за стенами, о вкусе чая, о смешных формах облаков, которые мы когда-то видели. Лёгкая, дружеская беседа. Могу ли я называть его другом? Смелая мысль. Надеюсь, что да. И вдруг… мою спину пронзил ледяной шквал. Интуиция забила в набат. Каждым волоском на коже, каждым нервом я почувствовала его присутствие. Приближающуюся тьму. Я резко вскочила, схватив руку Рэна в свои. Ладонь к ладони. — Что случилось, Аканэ? — он испуганно взглянул на меня. Времени на объяснения не было. — Доума здесь. Тебе надо уходить. Сейчас же! Парень встрепенулся, рывком поднялся на ноги и бросился к двери. Но на пороге замер на мгновение, обернувшись. — Увидимся завтра, Аканэ! И он исчез за дверью. Я осталась стоять посреди комнаты, сердце колотилось где-то в горле. Я мысленно молилась всем богам, которых не знала, чтобы он успел, чтобы его не заметили, чтобы тень не легла на его путь. Прошло три мучительные минуты. И он вошёл. Доума вошёл в комнату так же бесшумно, как всегда, словно не шагал, а плыл над полом. На его устах играла та самая, неизменная, ангельская улыбка. От его одежды слабо пахло медью и дорогими благовониями. — Аканэ-чан! — его голос прозвучал как колокольчик, наполненный искренней радостью. — Я только что вернулся. И я принёс тебе столько любви! Он опустился перед мной на колени, его опаловые глаза сияли неподдельным восторгом. — Сегодня ко мне пришла одна женщина. Её муж избивал её много лет. Она плакала и молила о спасении. — Он наклонил голову, изображая трогательную задумчивость. — Её слёзы были такими... солёными. И такими горькими. Разве это не ужасно? Столько страданий в одном маленьком, хрупком существе. Я молча сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как по спине бежит холодок. — И что... что ты сделал? — тихо спросила , уже зная ответ. — Я подарил ей покой, конечно же! — воскликнул он, и его лицо озарилось, будто он сообщил самую прекрасную новость на свете. — Я взял её личико в свои руки... вот так... и освободил. Теперь её душа чиста и легка! Она больше никогда не будет плакать. Разве это не величайшее проявление милосердия? Он смотрел на меня с ожиданием, словно ждал, что она разделит его восторг. В его глазах не было ни злобы, ни садизма. Лишь чистая, неподдельная уверенность в собственном благодеянии. — Ты... убил её, — прошептала Я Лицо Доумы на мгновение стало абсолютно пустым, будто он не понял слова. Затем он мягко рассмеялся. — О, Аканэ-чан, какое у тебя грубое слово! «Убил». Это звучит так... жестоко. Я спас её. Я забрал её боль и превратил её в небытие. Небытие — это и есть истинная благодать. Люди так цепляются за свою уродливую, полную страданий жизнь, а ведь всё, что им нужно, — это просто... перестать существовать. Он потянулся и нежно погладил меня по щеке. Его прикосновение было ледяным. — Когда-нибудь, когда ты будешь готова, я подарю такой же покой и тебе. Мы будем вместе вечно. В тишине. Без этой мучительной тяжести в груди, которую вы, люди, называете «чувствами». Обещаешь подумать об этом? Он улыбнулся мне. Беря расческу в руки. Начал расчесывать мне волосы. Так нежно и приторно. Что меня начало клонить в сон. Но я держалась, уснуть на нем будет самой грубой ошибкой в моей жизни. Моя голова медленно, почти неощутимо, склонилась. И коснулась его плеча. Мгновение всё замерло. Я ждала, что меня отшвырнут, что раздастся тот самый сладкий, безумный смех, что мою шею обовьют ледяные пальцы. Но ничего не произошло. Затем он изменил позу, чтобы было удобнее. Его рука, обнимая, легла на мою талию , создав призрачное ощущение укрытия. Он начал гладить меня по волосам — это было слишком по-человечески. Он просто… позволил мне существовать в своей ауре. — Спи, Аканэ-чан, — его шёпот был похож на шелест шёлка. — Ты в безопасности. Никто не тронет тебя здесь. Никто и никогда. И я уснула. Чувствуя себя в безопасности.