Aufenthalt/Обитель

Рейн открыл глаза и сразу понял: его жизнь пошла под откос. Перед ним не потолок, не привычный свет скандинавского утра, и даже не серое окно с видом на Осло. Запах ударил в нос мгновенно. Металл и кровь. Дерево, которое отсырело от старости. И этот холодный, липкий воздух, будто кто-то открыл настежь окна, но окна были закрыты. Перед ним труп. Женщина лежит на кровати рядом, так близко, будто всю ночь прижималась к нему. Волосы спутанные, тёмные и влажные как водоросли, которые вытащил шторм на берег фьорда. Кожа бледная, именно серая, пепельная, будто кто-то выжег из неё всё тепло. На шее синяк, уходящий в сторону плеча. На ключице багровое пятно. Фиолетовое, словно чужая рука слишком долго сжимала её там. Рот приоткрыт. Губы потрескались. Между зубами тонкая полоска засохшей крови. И эта кровь тянется вниз по подбородку, к шее, к одеялу, где темнеет пятно. Но хуже всего были глаза. Полуприкрытые. Смотрят не на него, а куда-то в стену. И всё равно кажется, что видят. Видят его. Видят, как он дышит. Рейн отшатнулся. Он уже видел трупы. Осло город не сказочный. Улица может показать всё, что угодно. Он поднялся. Ноги дрожали. Квартира выглядела слишком правильно. Приторно уютно. Балки на потолке. Коврик, потертый, но чистый. На подоконнике свечи, ваза с еловыми ветками, декоративная, конечно. Типичный норвежский «хюгге». Но не хюгге. Чёрт возьми, нет. Потому что уют не работает, когда в комнате лежит мёртвое тело. Лампа в углу светит мягким светом. На стене картины: норвежские пейзажи, фьорды, лодки. На столике чашка с недопитым кофе. Чужим кофе. Никто не пьёт кофе и не умирает в одну секунду. Между этими вещами должна быть история. Где она? Он дотронулся до своей ладони. Кровавая корка. Под ногтями чёрная грязь. Его кровь? Её кровь? Всё равно. Он подошёл к двери. Дёрнул ручку. Замок тяжёлый, старый, будто его не меняли с прошлого века. В доме нет соседей. Нет шагов. Нет даже шума улицы. Он наклонился к замку и услышал тихое... Щёлк. Словно кто-то очень осторожно ногтем царапнул металл. Так сдержанно, почти нежно. Рейн отпрянул. Он снова посмотрел на женщину и вдруг заметил: её руки сложены слишком аккуратно. Скрещены на животе, как будто её положили. А на запястье тонкая верёвка. Следы красные, глубокие. Значит кто-то был здесь. Он сделал шаг назад. Потом ещё. Спина ударилась о стену. Щёлк. На этот раз звук вышел длиннее. Словно кто-то проверял замок. Он прижался к стене. Смотрел на дверь, но взгляд всё равно возвращался к женщине. К её губам. К глазам. К её странной позе. И вот тут он заметил ещё одну деталь. На внутренней стороне её бедра выцарапано неровное слово на латыни «lupanarium» Он прислонился к стене. Лицо женщины казалось ему знакомым. Где-то он видел её. Вчера. Месяц назад. На улице в Бергене, где пахнет кофе и мокрой рыбой? В поезде, где люди молчат, уткнувшись в окна? Но память предательски молчала. Рейн замер в центре комнаты. Каждый вдох был громче, чем положено. Каждый выдох отдавался эхом в стенах. Как будто стены слушали. Он подошёл к двери снова. Провёл пальцами по холодному металлу замка. Стукнул. Один раз. Он не слышал соседей. Не слышал ни шагов, ни голосов, ни даже звона посуды. Как будто весь дом умер вместе с женщиной на кровати. Рейн наклонился ближе к замку. И вдруг снова тихое… Щёлк. Будто кто-то там, за дверью, опять провёл ногтем по металлу. — Эй… — вырвалось у него, и он тут же пожалел. Голос дрогнул. Он сделал шаг назад. Потом ещё один. Глаза сами скользнули к телу. Женщина лежала так же, только теперь казалось: губы чуть разошлись. Как будто она хотела что-то сказать. Рейн вжал кулаки в ладони. Кровь под ногтями скрипнула сухо, как песок. Щёлк. На этот раз громче. На этот раз ближе. Будто замок медленно пробуют на прочность. Рейн огляделся. Он схватил ближайший стул. Деревянный, простой, со сколами на ножке. Врезал им по окну. Стекло дрогнуло. Врезал второй раз. Треск. Тонкая трещина, как паутина, расползлась по стеклу. — Ну давай же! — выдохнул он и ударил снова. Стекло сдалось. Посыпалось осколками, холодный воздух ворвался в комнату, словно сам фьорд раскрыл пасть. Рейн отбросил стул, шагнул к окну и выглянул наружу. Под ним пустота. Девятый этаж. Фасад серый, гладкий, без балконов. Внизу крошечные крыши, машины размером с игрушки. Люди, если они там вообще были, казались муравьями. Кто живёт на девятом этаже? Он? Нет. Он не помнил этой квартиры. Не помнил этих стен. Но кто-то знал, что он проснётся именно здесь. С телом. С запертой дверью. Он снова посмотрел вниз. Девять этажей. Девять историй. Девять шансов сорваться в небытие. И только один шанс понять, кто всё это сделал. Рейн отступил от окна, вдохнул холодный воздух и усмехнулся. — Девятый этаж… Ну конечно, — пробормотал он, словно кто-то нарочно усложнял ему игру. В груди билось сердце, но это не был панический стук. Это был драйв. Чистый адреналин. То, ради чего люди вроде него вообще существуют. Ситуация без выхода? Значит, пора придумать свой. И вдруг дикая, почти животная тяга курить. Он вспомнил знакомый вкус Prince, дешёвые, крепкие, в красной пачке, те самые, что торчат в зубах у каждого второго в Осло. Или что-нибудь мягче, пачка Lucky Strike, американский привоз, но их здесь тоже любят. Хоть что-нибудь. Хоть одна затяжка, чтобы согнать липкий вкус смерти изо рта. — Вот же чёрт… — Рейн провёл ладонью по волосам и хмыкнул. — Мёртвая сука, девятый этаж, дверь заперта, а я думаю о сигаретах. Он двинулся к шкафам. Дёргал дверцы, рыскал, отбрасывал вещи. Всё слишком аккуратно. Сложенные свитера. Белые рубашки, выглаженные так, будто хозяин квартиры был педантом до костей. Книжки ровными рядами. Но ни пачки сигарет, ни бутылки виски, ни даже намёка на хаос. Он рванул дверцу платяного шкафа. Пусто. Нет, не пусто. Там висели пальто. Дорогие, добротные. Норвежская шерсть. Но простыней не было. Никаких. Рейн выругался, сжал кулаки. В голове мелькнула идея: связать простыни, выйти в окно, спуститься вниз. Но тут даже простыней не оставили. Кто-то всё продумал. Каждую мелочь. Его хотели оставить здесь. Его и тело. Он закрыл шкаф с таким грохотом, что по комнате прокатилась волна эха. Подошёл к телу. Сел на край кровати. Смотрел ей в лицо. В эти мёртвые, высохшие глаза. И закурил бы прямо сейчас, если б сигареты были. — Ну что, красавица, — сказал он тихо, почти ласково. — Кто нас с тобой тут запер? Рейн нагнулся. Тень от кровати легла на лицо. Пыль, скопившаяся годами, царапнула нос, но он заметил блеск. Что-то чёрное, прямоугольное. Он вытянул руку. Достал диктофон. Старый, с поцарапанным корпусом. Кнопка «Play» почти стёрта. — Серьёзно? — Рейн ухмыльнулся. — Ну, давай, удиви меня. Лента ожила. Хриплый звук, треск. И голос. Его голос. Безошибочно. С этими паузами, с этим нажимом на каждое второе слово. «Я снова убил. Она так кричала подо мной, так молила её отпустить, но как я мог, когда она была так сексуальна и пьяна? Если ты слушаешь это… ключи от входной двери под половицей». Рейн застыл на секунду. Потом рассмеялся. Громко, хрипло, так, что смех ударился в стены и вернулся обратно. Он сжал диктофон в руке. Костяшки побелели. Это был его голос. Но слишком идеально. Слишком чисто. Слишком… подстроено. Он же не мог на самом деле убить эту женщину? Рейн и мухи не обидит. Он швырнул диктофон на кровать, прямо рядом с телом. Встал, прошёл по комнате размашистым шагом. Он опустился на колени. Пальцы быстро пробежали по доскам пола. Деревянные, старые, кое-где рассохлись. И правда, одна чуть шатается. Он зацепил доску ногтями, приподнял. Под половицей лежали ключи. И ещё кое-что. Маленький, аккуратный нож. Лезвие в засохших тёмных пятнах. Ключи щёлкнули в замке. Тяжёлый поворот и дверь поддалась. Рейн вышел в коридор. Его мысли подтвердились: тут никто не живёт. Везде пыль толстым слоем. Серая, вязкая, как снег, который никто не чистил годами. На стенах облезлая краска. Лампочки мёртвые. Тишина настолько плотная, что слышно, как хрустит под ботинком каждая песчинка. Он пошёл вперёд. Девятый этаж. Восьмой. Двери квартир все одинаковые. Деревянные, со старомодными глазками. Но… замазанные. Как будто никто не открывал их десятилетиями. Он проверил одну ручку. Ржавчина посыпалась на ладонь. Дверь не двинулась. Он спускался дальше. На каждом этаже окна, но все заколочены. Доски перекошены, вбитые ржавыми гвоздями. В щели пробивается тонкий свет, пыльный, как будто даже солнце сюда уже не хочет заглядывать. Пятый этаж. Четвертый. В воздухе запах гнили и старого дерева. С потолка свисают провода, мёртвые, черные. Иногда капает вода, где-то внутри стен. Кап. Кап. Кап. Каждый звук отдаётся эхом, будто весь дом слушает только его шаги. Рейн идёт спокойно. Улыбается уголком губ. Он дошёл до первого этажа. Входная дверь тяжелая, железная. Окно рядом тоже заколочено. Рейн толкнул дверь и вышел наружу. Перед ним пустырь. Дом стоит один, серый, облупленный, окружён ржавым забором. Асфальт треснул. Трава проросла сквозь бетон. Ни машин. Ни людей. Он оглянулся на здание. Окна заколочены все до единого. Дом мёртв. Абсолютно. С таким видом, будто его должны были снести десять лет назад, но забыли. Рейн потянулся в карман за пачкой, которой не было. Вздохнул. — Даже закурить нельзя. Осло, мать твою. Он поправил куртку, шагнул вперёд. И только тогда заметил на стене у входа криво нарисованное граффити. Три буквы. Красные и казалось ещё свежие. «Regen» Рейн шёл по пустырю. Ветер дул прямо в лицо. Пахло ржавчиной, сыростью и чем-то ещё. Запах, который он знал. Кровь. Сухая, старая, но всё равно узнаваемая. Он вдохнул глубже. И внутри что-то отозвалось. Тепло. Удовольствие. Как будто этот запах для него не чужой, а родной. Рейн усмехнулся. — С ума сойти… Он свернул к улице. Показались первые признаки жизни: редкие машины, тусклые фонари, пара людей на перекрёстке. Никто не смотрел на него. Никто и не заметил, что он вышел из мёртвого дома. Но он чувствовал взгляды. Где-то на затылке. В спине. Его пальцы машинально сжались в кулак. И вдруг картинка. Неясная. Вспышка. Женское лицо. Глаза. Открытые, испуганные. Рот, кричащий. И его рука на горле. Его пальцы, впившиеся в кожу. Он моргнул. Картинка исчезла. — Чёрт, — пробормотал он. — Красиво. Очень красиво. Он пошёл дальше, пока не увидел вывеску впереди. Маленькая закусочная. Свет из окон. Тёплый жёлтый. Запах жареного мяса, картошки и дешёвого кофе ударил в нос. Слишком нормальная картина после того, что он только что видел. Рейн остановился. Внутри его тянуло туда. Не просто за едой. А за людьми. За их лицами. За их криками. Он усмехнулся снова. — Отличное место, чтобы начать день. И толкнул дверь закусочной. Колокольчик над дверью звякнул. Тепло, запах жареного, кофе, музыка из старого радио. Казалось бы обычная закусочная. Рейн вошёл, поправил воротник куртки, провёл взглядом по залу. Два клиента: дальнобойщик с бургером и девчонка-студентка с наушниками. Никто не обратил внимания. Но официантка… Она стояла за стойкой. Молодая, светлые волосы собраны в хвост. Улыбка дежурная. Но как только увидела его улыбка исчезла. Лицо стало белым, как бумага. Глаза расширились. Она отшатнулась. И Рейн понял. Она его узнала. Её рука рванулась к телефону у кассы. Рейн шагнул вперёд. Сильный, резкий рывок. Его ладонь сжала её рот. Пальцы впились в щёку. Другой рукой он схватил её за локоть, заломил назад. Она пискнула и звук тут же утонул в его ладони. — Тише, крошка, — прошептал он, почти ласково, склонившись к её уху. Он дёрнул её за собой. Через боковой проход, за шторку, туда, где располагались кухня и подсобка. Она сопротивлялась, дёргалась, но он держал крепко. Уверенно. Легко, как будто таскает сумку, а не живого человека. Дверь подсобки захлопнулась за ними. Полумрак. Запах моющего средства и старых коробок. Он прижал её к стене, ладонь всё ещё на губах. Она дрожала. Её глаза метались по его лицу, будто искали хоть намёк на жалость. Рейн усмехнулся. — Вот теперь давай спокойно. Ты меня знаешь? Он убрал ладонь. Резко, но не полностью отстранился. Она вдохнула, чтобы закричать. И тут его палец лёг ей на губы. — Ещё раз так сделаешь и это будет твой последний звук. В закусочной за стеной всё так же бренчало радио, кто-то жевал картошку. А здесь только он и она, её дыхание, частое, сбивчивое. Подсобка дышала пылью и тишиной. Рейн держал её у стены. Секунда за секундой её страх становился почти осязаемым. Он медленно убрал ладонь с её губ и, вместо того чтобы отстраниться, провёл пальцами по её щеке. Медленно, лениво, будто наслаждаясь её дрожью. Затем его ладонь скользнула выше, к волосам. Он перебрал пряди между пальцами, сжал слегка. — Горячая… — выдохнул он почти шёпотом, но так, что у неё похолодело внутри. — Даже слишком горячая для такого дырявого заведения. Она дёрнулась. Инстинктивно. И тут же его пальцы сильнее сомкнулись на её волосах, заставив её замереть. Рейн наклонился ближе, улыбаясь уголком губ. — Тише. Он говорил спокойно, без ярости, без лишней эмоции. Её дыхание сбилось. Она больше не смела дергаться. А его рука всё так же медленно скользила по её волосам, будто он гладил её, как пса, которого приручил силой. Она сглотнула. Губы дрожали, но взгляд стал резче, словно страх на секунду уступил место злости. — Я… я знала её, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не сломался. — Ту женщину... Она моя подруга. Рейн приподнял бровь. — Какая неожиданная встреча, — сказал он тихо, почти насмешливо, и снова провёл пальцами по её волосам. — Значит, это у нас семейный подряд? Она тряхнула головой, но он держал пряди крепко, не давая ей отвернуться. — Вчера ночью, — она дышала быстро, но слова шли будто сами, вырывались, — я видела, как она садилась в твою машину. Я пыталась ей написать… и… и она успела только одно сообщение. Рейн наклонился ближе, его губы почти коснулись её уха. — «Помоги»… да? Она замерла, глаза округлились. Он усмехнулся легко, холодно, будто говорил не про мёртвую подругу, а про шутку в баре. — Знаешь, что самое смешное? — он чуть сильнее дёрнул её волосы, заставив запрокинуть голову, чтобы она смотрела прямо в его глаза. — Когда кто-то пишет «помоги» никто никогда не успевает. Она всхлипнула, но тут же прикусила губу, не давая себе разреветься. — Так вот, красавица, — продолжил Рейн мягко, почти ласково. — Теперь у меня к тебе вопрос: что ты готова сделать, чтобы твой последний «помоги» не завис в воздухе, как её? Она сглотнула. Несколько секунд молчала, будто собираясь с силами, а потом прошептала: — Я… могу быть полезной. Если… если оставишь меня в живых. Рейн усмехнулся. Медленно отпустил её волосы, но тут же провёл пальцами по щеке, скользнул вниз к подбородку и приподнял его. Её глаза встретились с его. Страх, злость, отчаяние, всё смешалось. — Полезной? — его голос прозвучал лениво, но в нём чувствовалась хищная насмешка. — И как именно ты себе это представляешь? Она вдохнула, набралась смелости. — Я могу… быть рядом. Помогать. Делать то, что ты скажешь. — Она запнулась, а потом добавила чуть тише: — Даже то, что другие не сделают. Рейн склонил голову набок, улыбнулся уголком губ. Его пальцы скользнули вниз к её шее. Лёгкое касание, почти нежное, но от этого у неё прошёл холодок по коже. — Романтичное предложение, — сказал он так, будто шутил, но глаза его оставались серьёзными, острыми. — Быть рядом с человеком, от которого ты только что пыталась сбежать. Красиво. Глупо. И… слегка возбуждающе. Он наклонился ближе. Его дыхание коснулось её щеки. — Я заеду за тобой после полуночи. Будь хорошей девочкой. Только предупреждаю, тебе может понравится. Её сердце колотилось так громко, что казалось, он должен слышать. Но она не отводила взгляда. И именно это, её дерзость сквозь страх, вызвало у него что-то похожее на интерес. Уже ночью улица встретила их холодом. Ветер с фьорда резал лицо, асфальт блестел после недавнего дождя. У закусочной на парковке стоял его старый «Mercedes G-Class» матовый, с царапинами на кузове и фарой, заклеенной изолентой. Машина выглядела так, словно прошла не одну войну. Они молча подошли. Рейн открыл пассажирскую дверь и бросил коротко: — Садись. Она подчинилась. Металлический скрип петель, тяжёлый хлопок двери. Внутри пахло кожей, сигаретами и чем-то мужским, тёплым, грубым, опасным. Когда он завёл двигатель, в салоне загудело, и тусклый свет приборов выхватил её лицо. Щёки пылали. Она сидела, пряча глаза, полураздетая: рубашка сползла с плеча, юбка смялась. Каждый её жест выдавал смущение. Рейн взглянул на неё и усмехнулся. — Ты вся красная. Как школьница, которую поймали на месте преступления. Она отвела взгляд в окно, но пальцы предательски дрожали, сжимая край сиденья. Он наклонился ближе, облокотился на руль. — Не смотри на дорогу, крошка. Смотри на меня. — Его голос звучал спокойно. Она повернула голову. Их глаза встретились в полумраке салона. И он снова протянул руку, провёл пальцами по её обнажённому плечу, задержался на ключице. — Нравится тебе это или нет… но теперь ты в моей машине. И скоро будешь на моем члене. Снаружи мимо проехала фура, свет фар на секунду залил салон. Её лицо вспыхнуло ещё сильнее. Она прикусила губу, но не отодвинулась. Осло тянулся позади, редкие огни, отражающиеся в воде, как рассыпанные монеты. Магистраль уходила в темноту, дорога петляла вдоль фьорда. Слева чернота воды, справа сосны, чьи вершины упирались в тучи. Воздух был свежим, густым, пах смолой и сыростью. Рейн остановил машину у обочины. Двигатель заглох, и сразу стало слышно ночное дыхание Норвегии, ветер в ветвях, далёкий плеск воды, стрекот редких насекомых. Он обошёл машину, открыл её дверь. — Выйди. Она послушалась, хотя ноги дрожали. Холодный воздух обжёг кожу, заставив её плотнее прижать полу рубашки к груди. Рейн взял её за руку, не грубо, но так, что отказаться было невозможно. Повёл к капоту. Лёгким нажимом заставил сесть. Металл был холодным, но он сразу оказался ближе, широко раздвинул колени и встал между ними, не давая ей шанса сдвинуться. Юбка задралась, оголяя бёдра. Она чувствовала, как его взгляд прожигает её сквозь темноту. Ветер трепал её волосы, а он, медленно, с удовольствием, убрал выбившуюся прядь за ухо. — Вот так, — сказал он негромко. — Теперь город позади. Теперь здесь только мы. Ты и я. Он положил ладони ей на талию, чуть сжал, и наклонился ближе, чтобы она чувствовала его дыхание. — И никуда ты больше не денешься. Фары редких машин скользили по их силуэтам, будто мир время от времени подглядывал, но не решался вмешаться. Его губы коснулись её жёстко, без предупреждения. В первый миг почти грубо, властно. Но уже через мгновение поцелуй стал глубже. Он втянул её вкус так, словно хотел вырвать у неё признание прямо с губ. Она задохнулась, но не отстранилась. Его ладони скользнули по её талии, притянули ближе, прижимая к холодному капоту. Она чувствовала вкус табака, металла, но всё это странным образом было сладко, тягуче, будто мёд, смешанный с огнём. Он целовал страстно, уверенно, не оставляя ей пространства для сомнений. Каждое движение его губ было решительным, жадным, но в этой жадности пряталась какая-то сладкая опасность, от которой кружилась голова. Когда он оторвался на секунду, она даже немного расстроилась, тело горело и хотело продолжения. Рейн усмехнулся, большим пальцем провёл по её нижней губе, стирая след своего поцелуя и тут же снова впился, кусая до крови. Рейн целовал её жадно, до боли в зубах, до головокружения. Он держал её так крепко, что казалось ещё чуть-чуть и сломает ей рёбра. Но вдруг тишину прорезал низкий гул. Красные и синие огни скользнули по дороге, заливая тени фьорда. Полицейская машина. Она вздрогнула, отпрянула, но Рейн тут же прижал её сильнее, шепнул на ухо: — Тише. Не дёргайся. Свет фар скользнул по их силуэтам. На секунду мир застыл. Её сердце колотилось так громко, что, казалось, копы за рулём должны были услышать. Но патруль проехал мимо. Медленно, не останавливаясь. Огни таяли вдали, оставляя за собой пустоту и темноту. Рейн улыбнулся. Его губы снова нашли её, но теперь поцелуй был другим: сдержаннее, глубже, с привкусом адреналина. Он целовал её так, будто весь мир только что разрешил им прожить эту ночь. — Видишь? — прошептал он, проведя ладонью по её затылку. — Даже полиция тебя не спасёт. Ты всё равно моя. Рейн отстранился на шаг, глядя на неё сверху вниз. Его взгляд был тяжёлым, прожигающим. — На колени, — сказал он тихо. Она подчинилась, медленно сползая с капота и в следующую секунду её колени коснулись мокрого асфальта. Холодный воздух обжёг её кожу, но его взгляд заставил её не отводить глаз. Ветер бил в лицо, но куда сильнее жгло его внимание. Он наклонился чуть ближе, провёл пальцем по её губам. Легко, будто проверяя, сможет ли она выдержать этот контакт. Его палец задержался на её нижней губе, чуть надавил. — Вот так, — прошептал он. — Смотри на меня. Она покраснела ещё сильнее. Дыхание сбилось, сердце стучало слишком громко. И всё же она не отстранилась. Рейн улыбнулся и добавил: — Красиво. Очень красиво. И ещё вкуснее, чем я думал. Раздался звук расстегнувшейся ширинки. Рейн стянул с себя ремень и опустил штаны до колен. Запустил руку в нижнее белье и достал твердый пульсирующий член. Головкой он провёл по покрасневшим от поцелуя губам. Взяв её за хвостик, рука заставила её запрокинуть голову. — Оближи. Девушка смущённо причмокнула плоть. Рейн провёл членом по её щеке, проверяя границы её покорности. Она покраснела, но не отвернулась. Приоткрыла ротик и сама насладилась на член, едва слышно подавившись. Сосала так неумело, что ему пришлось намотать пряди на кулак и самостоятельно задавать ритм, но она всё равно часто царапала нежную кожу зубами, задыхалась даже не успев полностью заглотить всю длину, стонала и жмурилась от непривычного вкуса спермы. Его силуэт нависал над ней, закрывая пол-мира. Её рубашка сбилась, пуговицы были наполовину расстёгнуты, белая ткань обнажала ключицы, с ещё Рейну открывался возбуждающий вид на грудь, стянутую леопардовым бюстгальтером. Образ полураздетой, развратной девственницы, сосущей ему на дороге он точно никогда не забудет. Асфальт был холодным и шершавым, но она почти не замечала. Сидела, слегка подавшись назад, упираясь ладонями в землю. Он насаживал её грубо, драл в узкое горло, чувствуя как оно сжимается вокруг него когда она пытается вдохнуть. В какой-то момент Рейн отодвинул её голову и свободной рукой начал мастурбировать, упираясь стояком ей в щёку. Через пару мгновений она почувствовала на лице теплую сперму, которую Рейн специально размазал по скуле и губам, покрасневшим и влажным от минета. Она то прикусывала их, то облизывала, будто сама пыталась стереть следы того, что произошло минуту назад, но следы не стирались. Волосы выбились из хвоста, падали на лицо, на шею. Растрепанные, они придавали ей распутности. Рейн надел на себя штаны и достал из машины пачку сигарет. Девушка не сдвинулась, дышала тяжело и глубоко. А он стоял рядом, облокотившись о капот, и смотрел на неё сверху вниз с ленивой усмешкой. В зубах у него тлела сигарета, и дым растворялся в ночном воздухе. Контраст был убийственным: она полураздетая, уязвимая, с глазами, полными смешанного страха и чего-то ещё. Он спокойный, уверенный, будто такое с ним происходило каждый день. — Я ведь предупреждал, — сказал он, выдыхая дым. Рейн затянулся и бросил окурок в сторону. Искры вспыхнули и погасли на мокром асфальте. Он смотрел на неё, прищурившись, будто решал: что с ней делать дальше. — Как тебя зовут? — спросил он наконец. Она подняла взгляд. Голубые глаза сверкнули в свете фар проезжающей вдали машины, взгляд чистый, ясный и от этого ещё более чуждый рядом с ним. — Кейли, — прошептала она. Рейн повторил медленно, смакуя: — Кей-ли. Красивое имя для девочки, которая так легко отсосала незнакомцу. Она отвела взгляд, поправила полуоткрытую рубашку. — Я… люблю кроликов, — вдруг вырвалось у неё неуместное признание, сказанное в панике. — У меня дома… их двое. Он замолчал на секунду, а потом хрипло и низко рассмеялся. — Кролики? — он покачал головой, усмехаясь. — Ты даже не представляешь, как забавно это звучит сейчас. Он провёл пальцами по её щеке. — Кейли… ты такая наивная. Рейн помог ей подняться с асфальта, придержал за локоть, усадил на пассажирское сиденье. Дверь хлопнула глухо, и на секунду весь мир сузился до салона автомобиля. Он завёл мотор. Машина вздрогнула, прожужжала, и дорога снова потянулась под колёсами. За окном ночь, обрывистые скалы, чёрная гладь фьорда, редкие огни деревень. Внутри только он, она, и слабый запах табака, впитавшийся в кожу сидений. Кейли сидела боком, прижав колени к себе, рубашка всё ещё была наполовину расстёгнута. Её голубые глаза смотрели то на дорогу, то украдкой на него. Рейн заметил это и усмехнулся. — Ну что, Кейли, — он смаковал её имя, будто пробовал на вкус. — Ты понимаешь, в чьей машине сидишь? Она сжала руки, но ответила. — В машине убийцы. Он улыбнулся. Настоящая, ледяная улыбка. — Хм. И всё же ты едешь со мной. Почему? Она промолчала, кусая губу. Рейн повернул к ней голову на секунду. Его взгляд был слишком прямым, слишком близким. — Говори. Мне интересно, что творится в твоей головке. Кейли тяжело вздохнула, её голос дрогнул: — Потому что… если я сбегу, я точно умру. А если останусь… может, у меня будет шанс. Он рассмеялся, но от этого смеха у неё прошёл холод по коже. — Умная девочка. Держишься рядом со зверем, чтобы тебя не сожрали другие. Машина летела вперёд по трассе, фары резали темноту, а внутри царила вязкая тишина. Рейн слегка убавил скорость и, не отрываясь от дороги, протянул руку, сжал её подбородок. — Ты и правда горячая, Кейли. Рейн всегда говорил так, будто его слова были лезвиями, холодными, но скользящими легко, точно по горлу. Он смотрел на неё сбоку, пальцы барабанили по рулю. Он прищурился, и в его голосе появилась насмешливая мягкость. — Твоё имя то не норвежское. И даже не совсем немецкое. Английские корни, да. Может ещё ирландские, там, знаешь, есть слово céilí — так называют праздник с танцами. Так что твоё имя, малышка, значит «вечеринка». Танец. Радость. — Он чуть наклонил голову, улыбнулся хищно. — Звучит забавно, если подумать: ты сидишь в моей машине, дрожишь как зверёк, а зовут тебя «праздник». Он сделал паузу, прикурил сигарету, втянул дым и выдохнул в сторону окна. — Значит, твои родители хотели лёгкой жизни для тебя. Солнечной, шумной. Может, они мечтали о девочке, которая будет смеяться, танцевать и светиться. И вот ты здесь. В Норвегии. Твои глаза слишком чистыми, чтобы принадлежать такому городу, как Осло. Он усмехнулся, качнул головой. — Я угадаю. Ты не местная. Ты или из Британии, или у тебя мать англичанка, отец скандинав. Верно? Потому что в твоём взгляде слишком много юга и слишком много холода одновременно. Он снова посмотрел на неё прямо, слишком близко и пронизывающе. — И вот что смешно, Кейли… — его голос стал ниже, грубее. — Твоё имя праздник. А я, возможно, единственный мужчина, рядом с которым у тебя никогда не будет веселья. Кейли опустила взгляд, пальцы нервно теребили край полуоткрытой рубашки. Она тихо спросила, почти шёпотом: — Почему… почему ты так говоришь? Рейн усмехнулся, закурил сигарету и не обернулся сразу. Секунда тянулась вязко, пока она ждала его ответа. Потом он повернул голову к ней, взгляд был слишком спокойный, будто он констатировал очевидное. — Потому что, Кейли, — голос у него был мягкий, как будто он рассказывал ей колыбельную, — твоей пропажи никто не заметит. Она резко распахнула глаза, голубые, прозрачные, полные ужаса. — Что?.. Рейн улыбнулся уголком рта, с той ленивой харизмой, от которой хотелось и бежать, и слушать дальше. — Ты поехала со мной ночью. Добровольно. Села в мою машину. — Он кивнул в сторону дверцы. — Ты сама захлопнула за собой дверь. А назад… не вернулась. Значит, дома тебя никто не ждёт. Никто не позвонит. Никто не хватится. Он слегка наклонился к ней, коснулся пальцами её подбородка, заставил поднять лицо. — Люди, которых ждут, не исчезают так просто. А ты… — его голос стал ниже, грубее, почти интимным. — Ты уже выбрала меня. Кейли судорожно втянула воздух, будто хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Рейн снова откинулся на сиденье, бросил взгляд на дорогу, на холодный блеск фьорда за стеклом, и тихо добавил: — Ты единственная, кого я не убил сразу же после секса. Значит в тебе есть что-то, чего нет в других. — Куда мы едем? — её голос был тонким, натянутым, как струна, которая вот-вот лопнет. Рейн не сразу ответил. Он держал руль одной рукой, другой играл с зажигалкой. Щёлк-щёлк. Искра. Маленький огонёк вспыхнул, высветил его скулы, и снова погас. Он усмехнулся и только тогда сказал: — В дом моих родителей. Кейли повернулась к нему, как будто её резко толкнули. В глазах чистая растерянность. — В… дом твоих родителей? — Ага. — Рейн сказал это легко, даже лениво. Будто они обсуждали, в какой бар заехать после полуночи. Она сглотнула. — А где… где они сейчас? Он затянулся сигаретой. Медленно. Вкусно. С дымом, который стелился по салону и вылезал в щель приоткрытого окна. И только после затяжки, когда она уже перестала дышать от ожидания, он бросил: — Я их убил. Машина ехала дальше. Фары вырывали из темноты куски трассы, мимо тянулись сосны, за ними чёрная вода. Кейли резко отстранилась, прижалась к дверце, к стеклу, как будто там был спасительный воздух. Она хотела что-то сказать, но рот пересох. Губы дрогнули. Взгляд застрял на его профиле и это был не человек, а тень, с сигаретой, с усмешкой, с холодом, от которого ломило кости. Рейн заметил, как она дрожит. Усмехнулся шире. — Не смотри на меня так. Это не был акт бунта. Понимаешь? Они давно об этом просили. Ну, я и сделал. Он выдохнул дым ей в сторону, чуть повернул голову, поймал её взгляд и сказал тише, но жёстче: — Ты думаешь, у тебя есть выбор? Нет. Ты уже здесь. Ты в моей машине. А твоя жизнь, Кейли, стоит ровно столько, сколько стоит моя сигарета. Одно движение пальцев и огонёк гаснет. Она сжалась, но не ответила. Рейн хмыкнул, вернул взгляд на трассу, и добавил, уже ласково: — Меня возбуждает то как ты дрожишь от страха. Машина взревела громче, ускоряясь. Трасса уходила в туман. А впереди уже маячил силуэт заброшенной многоэтажки. Рейн никогда не скрывал, что его квартира не место для уюта. Это не дом. Это не «жилплощадь». Это витрина его головы. Пыльные полки. Стопки книг, но не прочитанных, а разодранных, с вырванными страницами. На стене фотографии пейзажей и портретов, криво прибитые кнопками, половина лиц зачёркнута маркером. Запах здесь смесь табака, дешёвого виски и чего-то ещё, чего Кейли не могла сразу распознать. Чего-то металлического. Она вошла за ним, но её шаги остановились у двери. Она почувствовала. Там что-то было. Рейн толкнул дверь ногой и лениво бросил через плечо: — Чего стоишь? Кейли сделала шаг. Ещё. И тут её глаза наткнулись на кровать. Женское тело. Сложенные руки. Белая кожа, уже слишком холодная, слишком неподвижная. Чёрные волосы, раскиданные по подушке. На шее следы пальцев. Кейли закричала. Так, что крик ударился о стены и разлетелся эхом по всей квартире. Рейн в это время прислонился к косяку и закурил. В его глазах не было ни капли паники. Только насмешка. Только ледяное любопытство, как будто он ждал именно этой реакции. — Вот она, твоя подружка, — сказал он спокойно. — Та, которая вчера села в мою машину. Он сделал затяжку, выдохнул дым в потолок. — Видишь, Кейли… я говорил: твоя жизнь стоит столько же, сколько одна сигарета. Она догорела. И всё. Она отшатнулась, схватилась за дверной косяк, как будто земля ушла из-под ног. Сердце билось так громко, что ей казалось он тоже его слышит. А Рейн просто наблюдал. Как будто наслаждался каждым её движением, каждой искрой ужаса в её глазах. Она рванула к входу, вцепилась в ручку, дёрнула её со всей силой, но дверь даже не шелохнулась. — Чёрт! — выдохнула она, дёргая снова и снова. И тут за спиной раздалось тихое щёлканье зажигалки. Ровный звук. Пауза. И сухое потрескивание огня. — Ты что, правда думала, что я оставил дверь открытой? — голос Рейна звучал лениво, но в нём сквозила насмешка, от которой у неё по коже побежали мурашки. Она обернулась. Он стоял в коридоре, опершись плечом о стену. Сигарета в зубах. Дым медленно поднимался вверх. В руке ключи. Он покрутил их на пальце, как игрушку. Кейли сделала шаг назад, но упёрлась спиной в холодный металл двери. — Пожалуйста… — её голос дрогнул, слёзы блеснули в глазах. — Я никому не скажу. Я просто уйду. Ты меня больше никогда не увидишь. Рейн усмехнулся, сделал затяжку, медленно подошёл ближе. Его шаги звучали глухо, отмеряя секунды её паники. — Знаешь, Кейли, — сказал он, останавливаясь прямо перед ней, — каждый так говорит. Никому не скажу. Просто уйду. А потом первым бежит в полицейский участок. Поэтому никто ещё не уходил. Он поднял руку, коснулся её щеки, провёл пальцем по влажной дорожке слёз. Его глаза были спокойные, даже немного нежные. — Ты слишком красивая, чтобы тебя отпускать. Кейли всхлипнула, прижалась спиной к двери, но понимала что выхода нет. А Рейн, как будто наслаждаясь её беспомощностью, снова повернул ключи в пальцах и шепнул в самое ухо: — Теперь это твой дом. Рейн не торопился. Он тянул момент. Смотрел на неё так, будто каждый её вдох был его собственностью. Кейли дрожала, но не могла отвести взгляд. Он щёлкнул ключами в воздухе, потом вдруг резко без предупреждения схватил её за запястье. — Ай! — вскрикнула она, дёрнувшись, но он только усмехнулся. Большая мозолистая ладонь накрыла рот. — Тише, — сказал он, прижимая её к себе. Она почувствовала возбужденный член. — Успокойся. Идём. Она попыталась сопротивляться, оттолкнуть его второй рукой, но это было как толкнуть каменную стену. Рейн даже не пошатнулся. Наоборот, прижал её к себе сильнее и повёл обратно по коридору. — Пусти! — закричала Кейли, её голос сорвался в истерику. — Пожалуйста, Рейн, не надо! — Ты слышишь себя? — он наклонился к её уху, его дыхание обожгло кожу. — Ты уже зовёшь меня по имени. Она всхлипнула, попыталась вырваться, но он рывком втолкнул её обратно в квартиру. Дверь хлопнула за ними, и звук эхом прокатился по пустым, мрачным стенам. Он потащил её в гостиную, отпустил, и она упала на колени. Волосы растрепались, рубашка сползла с плеча. Она судорожно подняла глаза, а он уже стоял напротив, спокоен, сигарета в зубах, дым поднимается в темноту. — Смотри, Кейли, — его голос был вязким, как яд. — Ты хочешь остаться в живых? Он сделал шаг к ней, потом ещё. Каждое движение как шаг хищника, который не спешит, потому что жертва всё равно в клетке. Кейли отступила на полу, пока не упёрлась спиной в ножку старого стола. Её дыхание было рваным, а глаза полными ужаса. — Да.. — выдохнула она. Рейн опустился на корточки напротив неё, почти касаясь лицом её лица. — Тогда ты будешь моим кроликом, Кейли, — сказал он тихо, гладя её по волосам. А потом достал из шкафа собачий ошейник с белым жетончиком и туго затянул на шее. Рейн медленно наклонился ближе. Кейли замерла, вцепившись пальцами в край пола, но не двинулась. Его рука скользнула в её волосы, сжала пряди. Он глубоко вздохнул. — М-м… ты так сладко пахнешь, — его голос звучал нежно, но в нём было что-то пугающе интимное. И прежде чем она успела отшатнуться, он легко коснулся её губами в лоб. Поцелуй вышел слишком угрожающим, чтобы быть настоящей лаской. Скорее отметка, печать, как у зверя, помечающего свою территорию. Рейн поднялся, с силой поднял её на ноги, будто она ничего не весила. Кейли пошатнулась, но он крепко держал её за запястье. — Ты вся в слезах, волосы спутаны… — он скользнул взглядом по ней и ухмыльнулся. — Так нельзя. Она всхлипнула, но не сопротивлялась, когда он потянул её по коридору. Его шаги были медленные, уверенные, а она семенила рядом, спотыкаясь, как будто была ребёнком в руках взрослого. Они вошли в ванную. Холодная плитка, тусклая лампа, зеркало в трещинах. Из крана капала вода, и этот звук бил по нервам, как секундомер. Рейн подвёл её к умывальнику, отпустил и сказал тихо, но твёрдо: — Умойся. Приведи себя в порядок. Кейли дрожащими руками включила кран. Лёд ударил по ладоням. Она зажмурилась, брызнула себе в лицо, пытаясь смыть слёзы и ужас. А он стоял сзади, прислонившись к дверному косяку, курил и наблюдал. Его взгляд прожигал ей спину. — Так лучше, — сказал он, когда она подняла глаза к зеркалу. Рейн двинулся к ней неожиданно быстро, будто тень сорвалась с места. Кейли даже не успела вдохнуть, как его ладонь снова зарылась в её волосы, крепко, жёстко, удерживая её голову. Он втянул носом запах её мокрых от воды прядей, шумно, жадно, словно хотел вдохнуть её всю. Вторая рука скользнула вниз, сомкнулась на её бёдрах. Сила была такой, что Кейли едва удержалась на ногах и тут же оказалась прижатой спиной к холодной плитке стены. Холод камня врезался в её кожу, но жар от его тела перебивал всё. — Тише, — прошептал он, его голос вибрировал прямо у её уха. — Не дёргайся. Ты же знаешь, я могу быть и хуже. Он смотрел в её лицо так близко, что она чувствовала его дыхание на губах. Его пальцы в волосах были властные, требовательные; хватка на бёдрах болезненно крепкая. Кейли понимала: любое движение и он сожмёт сильнее. Рейн усмехнулся, приподнял её подбородок, заставляя встретиться глазами в зеркале. — Видишь? — он говорил мягко, но в его тоне звенела угроза. — Мы смотримся вместе красиво. Даже слишком красиво. Её дыхание сбилось, слёзы снова подступали к глазам, но вместе с этим она ненавидела себя за то, что сердце билось ещё сильнее, отвечая на его близость. Рука скользнула под юбку и разорвала кружевные трусики, отчего Кейли свела ноги, пытаясь отстраниться от грубой ладони, но чужие пальцы всё равно нащупали её влагалище. Он вошёл в неё двумя пальцами сразу до костяшек и она вскрикнула, сжавшись от боли. Хмыкнув, свободной рукой он впился в её грудь, грубо тиская её через рубашку и лифчик. Внутри всё горело от странного чувства и она приподнялась на носочках чтобы слезть с руки, но Рейн сжал её горло удерживая на месте. Большим пальцем он начал массировать клитор, одновременно двигая в ней указательным и средним. Она зажмурилась и задохнулась собственным стоном, когда почувствовала как в неё входит третий палец. Она сжимала их больше от страха, чем от возбуждения, пытаясь вытолкнуть из себя, но этим доставляла обоим только дискомфорт. Рейн отпустил её горло и разорвал рубашку. Пуговицы ударились о кафель. Кейли схватила его за руку, старательно отпихивая от себя, но он был сильнее. Рейн протиснул колено между её бёдер и она почувствовала, как пальцы проникают глубже. Судорожно хватая ртом воздух она выгнулась в спине, когда Рейн вытащил пальцы и провел по всей её промежности горячей ладонью. Затем он вытащил из штанов ремень, лёгким движением затянул его на её шее и заставил повернуться спиной. Он подрагивал от возбуждения. Растянутые стенки влагалища запульсировали когда в них упёрлась головка члена. — Нет, Рейн, стой! — закричала она, но её насильно насадили на ствол, ритмично толкаясь, проникая глубже с каждым движением его бёдер. Она чувствовала, как он медленно выходил, оставляя внутри только головку, а потом резко вколачивал в неё твердый ствол. По ногам побежали струйки крови, смешиваясь с её выделениями. Она чувствовала как мокро у неё внизу и как глубоко он уже вошёл. Рейн приподнял её за ноги и поставил раком на стиральную машину. Руки прошлись по её бедрам, и одна сильно сжала её между ног. Второй рукой он заставил её прогнуться в пояснице и задрал юбку. Быстрыми, безжалостными движениями начал трахать её пальцами с каждой секундой приближая сладкий оргазм. Кейли вся треслась от боли и страха, но вместе с тем она чувствовала и приятное тепло внизу живота. Она кончила с хриплым стоном, когда Рейн затянул ремень на её шее и сильнее насадил на пальцы. Рейн действовал быстро, почти безмолвно и от этого ещё страшнее. Не дав опомниться он потащил и толкнул Кейли на старый диван, покрытый рваными пледами и запахом табака. Она вскрикнула, попыталась отпрянуть, но он уже достал из-под сиденья витой кожаный ремень и какой-то обрывок верёвки. — Лежи, — сказал он спокойно, будто укладывал ребёнка спать. Она сопротивлялась, выгибалась, пыталась брыкаться, но его руки были сильнее. Он прижал её колено своим весом, туго обмотал запястья ремнём и закрепил узел так, что кожа тут же побелела. Потом перехватил верёвкой её лодыжки и привязал к ножке дивана. Кейли захрипела от отчаяния: — Рейн, пожалуйста! Пусти! Он наклонился ближе, коснулся её щеки пальцами, очень ласково, и тихо прошептал: — Я ненадолго. Только не кричи, ладно? Я скоро вернусь. Его глаза сверкнули, как у зверя в темноте. И он ушёл в спальню. Кейли слышала, как половицы скрипят под его шагами. Потом звук тяжёлого тела, с глухим трением по полу. Её дыхание сбивалось, крик застревал в горле, потому что в голове вертелось одно: он перетаскивает её. Он перетаскивает мёртвую женщину. Через несколько секунд в коридоре раздался скрежет, он волок труп к ванной. Кейли зажмурилась и всхлипнула. Верёвки врезались в кожу, но не поддавались. Она дёргалась, как пойманное животное, но узлы только сильнее затягивались. А за стеной слышалось, как Рейн что-то двигает, тяжело дышит, и раз за разом вода в ванной включается и выключается, смывая следы.