Глава 45. Thunder only happens when it’s raining

30 января 1977 года Лили проснулась от запаха шоколада и тихой музыки. Она открыла глаза. Солнце, пробиваясь сквозь морозные узоры на окне, заливало спальню золотым светом. Ей было семнадцать. Возраст, когда в мире волшебников наступает совершеннолетие, когда можно колдовать вне школы, когда ты официально становишься взрослым. Но сейчас она чувствовала себя маленькой девочкой, попавшей в сказку. — С днем рождения! — хором пропели Алиса и Марлин, наваливаясь на её кровать. — О Мерлин, — Лили рассмеялась, выбираясь из-под одеяла. — Вы сумасшедшие. На прикроватной тумбочке стояло огромное блюдо с профитролями, выложенными высокой горкой и политыми горячим шоколадом. — Специальный заказ, — гордо сообщила Алиса, поправляя пижаму. — Я подкупила домовиков. Говорят, это последний писк моды во Франции. «Крокембуш» или что-то вроде того. — Выглядит потрясающе, — Лили стянула один профитроль с вершины и отправила в рот. Крем был нежнейшим. — Ммм... Марлин щелкнула кнопкой маггловского кассетного магнитофона, комнату наполнили странные, космические звуки синтезатора, переплетающиеся с меланхоличным вокалом. — Что это? — спросила Лили, прислушиваясь. Это было не похоже на привычный рок. Это было… глубже. — Боуи, твой любимый. — Марлин протянула ей упаковку от кассеты с яркой оранжевой обложкой. — Альбом Low. Вышел буквально на днях. Я попросила брата прислать. Тебе понравится! Он такой… атмосферный. Как раз для семнадцатилетия. Лили повертела коробочку от кассеты в руках. Pictures of You. Sound and Vision. Названия песен звучали как заклинания. — Спасибо, Марлин, — она улыбнулась подруге. — Это идеально. — А это от меня, — Алиса протянула сверток в крафтовой бумаге. — Для нашего клуба. Лили развернула подарок. Это была старинная книга в потертом переплете: «Магия сердца: Легенды и факты». — Серьёзно? — Лили открыла оглавление и прыснула. — «Глава 7. Жертвенная любовь как щит от смертельного заклинания». Алиса, ты прости, но это же бред. Обнимашки против Авады? С каких пор любовь спасает от смерти? — Никогда не знаешь, какая магия самая сильная, — Алиса пожала плечами, но в её голосе прозвучала странная, грустная нотка. — Вдруг пригодится? — Ладно, уговорила, — Лили положила книгу на тумбочку. — Буду изучать теорию великой любви. — А теперь гадание! — Марлин вытащила колоду Таро. — Ну давай, Лилс. Хоть одну карту. На удачу. Семнадцать лет бывает только раз в жизни! Лили покачала головой, откусывая ещё один профитроль. — Нет, Маккиннон. Никаких гаданий сегодня. Никаких Башен, Смертей или Повешенных. Сегодня — только хорошие новости. Я официально запрещаю вселенной портить мне праздник. — Как скажешь, именинница, — Марлин спрятала карты, но Лили заметила, как она быстро перетасовала колоду, и нижняя карта мелькнула перед глазами — Влюбленные, но в перевернутом положении. Марлин быстро сунула карты в карман. В окно постучали. Сердце Лили подпрыгнуло. Эл. Она бросилась к окну, распахнула створку, впуская морозный воздух. Большая серая неясыть влетела в комнату, уронила на кровать конверт и тут же вылетела обратно. Лили схватила письмо, руки слегка дрожали. «С днем рождения, Лили. Прости, что не прислал подарок совой — хочу вручить лично. Постараюсь вырваться пораньше, но работы тут — тьма. Жди меня в «Трех Метлах» к пяти. Надеюсь, у нас получится нормальный вечер. Люблю, Эл». Лили перечитала строчки. «Постараюсь». «Надеюсь». Радость немного померкла, опять эти отговорки. Опять работа на первом месте. Но он написал «Люблю». И он обещал приехать. — Ну? — нетерпеливо спросила Марлин. — Принц на белом коне будет? — Будет, — Лили заставила себя улыбнуться, пряча письмо в карман пижамы. — В пять часов. Так что у нас куча времени, чтобы привести меня в порядок. — Тогда музыку громче! — скомандовала Алиса. Боуи запел про Sound and Vision, и девочки, смеясь, начали танцевать прямо на кроватях, разбрасывая вокруг крошки от французского десерта. Лили кружилась, раскинув руки, и пыталась отогнать тонкое, колючее предчувствие, что этот день закончится совсем не так, как она планировала.

***

К тому моменту, как Лили спустилась в гостиную, ощущение праздника немного улеглось, уступив место приятному, теплому ожиданию вечера. Внизу было людно. Гриффиндорцы лениво обсуждали домашку, кто-то доигрывал партию в плюй-камни. У камина, как обычно, оккупировав лучшие кресла, сидели Мародёры. Лили на секунду замерла на ступеньке. Она вспомнила, как вчера вечером составляла список гостей для похода в «Три Метлы». Эл, девочки, Римус, Доркас… На имени Мэри Макдональд перо на секунду замерло. Лили всё же вписала её, потому что не позвать соседку по спальне на семнадцатилетние было бы просто неправильно. Когда-то давно они были шумной, неразлучной четверкой, но всё изменилось на пятом курсе. После того как Мальсибер едва не применил к Мэри темное проклятие, а Лили до последнего пыталась искать оправдания Снейпу и его дружкам, между ними пролегла холодная, глухая пропасть. Они и до этого не были самыми близкими подругами, но после того инцидента Мэри окончательно отдалилась, оставив в своем окружении только Марлин. И всё же Лили отчаянно хотелось верить, что сегодня старые обиды останутся в прошлом, и они смогут просто посидеть, без лишней драмы. А потом рука сама потянулась вписать туда и Джеймса. Ведь они теперь нормально общаются, правда? Он помогал ей с заклинаниями перед балом, он вел себя достойно. Они друзья. Но потом она вспомнила ледяной взгляд Эла в кафе на Рождество. Его ревность. Его слова про то, что они «из разных миров». И она вычеркнула Поттера. Просто чтобы не портить вечер, чтобы Эл не напрягался. Сейчас, глядя на лохматый затылок Джеймса, она почувствовала укол совести. Джеймс, словно почувствовав взгляд, обернулся. Он не вскочил, не начал кричать поздравления на всю гостиную, как делал это на пятом курсе. Он отложил книгу, сказал что-то Сириусу и поднялся навстречу. — С днем рождения, Эванс, — сказал он, подойдя ближе. Голос был спокойным, будничным, но глаза за стеклами очков улыбались. — Спасибо, Поттер, — Лили улыбнулась в ответ, поправляя сумку на плече. — У меня есть кое-что, — он полез в карман мантии и достал плоский конверт, упакованный в серебристую бумагу. — Не бойся, это не навозная бомба и не портрет меня любимого. Лили рассмеялась, принимая конверт. — Я бы не удивилась. Она надорвала бумагу. Внутри лежали два глянцевых прямоугольника с золотым тиснением. QUEEN. JAZZ TOUR. Earls Court, London. Июль 1978. Лили ахнула. Она подняла глаза на Джеймса, не веря увиденному. Рот сам собой открылся. — Поттер… это же… Это Queen! Но откуда? Билеты же невозможно достать, тур только объявили! — У отца свои связи, — Джеймс пожал плечами, засунув руки в карманы. Он выглядел довольным её реакцией, но старался держать лицо. — Я знаю, это ещё не скоро. Полтора года. Но подумал… хорошая музыка всегда кстати. — Это потрясающе, — выдохнула Лили, проводя пальцем по золотым буквам. — Спасибо. Правда. Это… Мерлин, это лучший подарок! — Брось, — Джеймс махнул рукой, смутившись. — Это просто бумага. Слушай, Эванс… Он на секунду замялся, взъерошил волосы на затылке. — Там два билета. Я дарю их тебе без всяких условий. Ты можешь пойти с кем захочешь. С Марлин, с Алисой… Он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза. В его взгляде было только спокойное, теплое принятие. — …или даже со своим парнем. Главное, чтобы ты хорошо провела время. У Лили перехватило дыхание. Она стояла перед ним с этими билетами — билетами на её любимую группу, которые он достал специально для неё, — и чувствовала такую волну благодарности, что она смыла всю неловкость. Ей захотелось сделать шаг вперед и просто обнять его. Крепко, по-дружески, до хруста ребер. Сказать: «Спасибо, ты невероятный». Она уже подалась вперед, набирая в грудь воздуха для радостного визга, как вдруг… ШУХ! В открытое окно с шумом и хлопаньем крыльев влетела огромная сипуха, несущая внушительный сверток, перевязанный красной лентой. Она спикировала низко и с глухим стуком уронила посылку прямо на журнальный столик между Лили и Джеймсом, едва не задев нос Поттера крылом. — Ого! — Джеймс отшатнулся, смеясь. — Кажется, тяжелая артиллерия от родителей подоспела. Вовремя. Лили моргнула, отвлекаясь от порыва обнять его. Красная лента, мамин узел. — Да, это от них! — воскликнула она, забыв обо всем на свете. — Ладно, не буду мешать, — Джеймс улыбнулся — тепло и открыто. — Хорошего дня, Лили. Повеселись там сегодня. Серьёзно. Он развернулся и пошел обратно к камину, где Сириус уже что-то оживленно рассказывал Питеру. — Лилс, открывай! — подбежала Марлин, привлеченная шумом. Лили дрожащими от нетерпения пальцами потянула за ленту. Бумага зашуршала, крышка отлетела в сторону. В коробке, переложенное тонкой папиросной бумагой, лежало Оно. Платье. То самое, на которое она смотрела в маггловском каталоге ещё летом. Она тогда просто обвела его ручкой и вздохнула, сказав маме: «Красиво, но куда мне его носить?». Мама запомнила. Лили достала его, прижав к груди. Глубокий, насыщенный винный цвет. Мягкий, струящийся бархат. Длинные расклешенные рукава в стиле Стиви Никс, узкий лиф и летящая юбка. Это было платье мечты. Платье для танцев, для музыки, для поцелуев. — А-а-а! — взвизгнула Алиса. — Лили! Красота! Лили закружилась на месте, прижимая бархат к себе. Ей хотелось петь. Билеты на Queen, идеальное платье, а вечером — свидание с Элом. — Я надену его! — рассмеялась она, чувствуя, как счастье пузырится внутри, словно шампанское. — Сегодня будет лучший вечер в году!

***

К третьему кувшину сливочного пива (в который Марлин, подмигнув, щедро плеснула Огневиски) «Три Метлы» гудели, как растревоженный улей. Лили чувствовала, как внутри разливается приятное, золотистое тепло. Голова кружилась — то ли от духоты и хмеля, то ли от ощущения собственной неотразимости. Винное бархатное платье сидело идеально, мягко обнимая фигуру. Расклешенные рукава, как у рок-звезды, летали над столом, когда она жестикулировала. Сегодня она позволяла себе быть громкой. Семнадцать лет, Мерлин побери! — Нет, вы просто не понимаете масштаба! — перекрикивая шум, вещала Лили, размахивая золотым конвертом перед носом у Марлин. Движения её были чуть более размашистыми, чем обычно. — Это Queen! Тур в поддержку альбома Jazz! Июль семьдесят восьмого! — С ума сойти, — Мэри Макдональд с нескрываемой завистью рассматривала золотое тиснение на билетах. Она сидела плечом к плечу с Марлин, и вместе они смотрелись как сошедшая с глянцевой обложки парочка главных гриффиндорских красавиц. Они всегда держались вместе, идеально дополняя друг друга на абсолютном визуальном контрасте: дерзкая, громкая Марлин с растрепанной копной светлых локонов и утонченная Мэри с блестящими, уложенными волосок к волоску угольно-черными кудрями. Нарядная и благоухающая сладким цветочным парфюмом Макдональд явно собиралась блистать этим вечером, но подарок Поттера мгновенно сместил весь фокус внимания на именинницу. — Билеты достать нереально. Как ты это сделала? — спросила Мэри, отпивая из своего бокала. — Это подарок Поттера, — небрежно бросила Лили, делая большой глоток из кружки. Щеки её горели румянцем. — У его отца какие-то связи. — Всё-таки отдал? — Римус сидел с краю стола, с улыбкой наблюдая за её триумфом. В его глазах плясали веселые искорки. — А ведь клялся, что если ты откажешься, он пойдет со мной! Эванс, имей совесть! Если ты не возьмешь меня, это будет преступление против музыки! Я знаю все тексты наизусть, включая бэк-вокал! — Вставай в очередь, Римус! — рассмеялась Лили, чуть не опрокинув солонку рукавом. — Джеймс сказал, я могу взять кого угодно. Хоть королеву Елизавету. — Надеюсь, ты выберешь меня, а не Её Величество, — фыркнул Римус, салютуя ей бокалом. — Я точно танцую лучше! Все рассмеялись, и Лили почувствовала прилив пьянящего тепла. Всё шло хорошо. Друзья рядом, музыка, подарки, и даже Поттер оказался молодцом. Она обвела взглядом стол, улыбаясь, и наткнулась на Доркас. Улыбка чуть сползла. Медоуз сидела рядом с Римусом, но между ними словно была натянута колючая проволока. Они не соприкасались плечами, даже когда за столом становилось тесно. Доркас цедила свою воду, глядя куда-то поверх голов, и выглядела так, словно решала сложнейшее уравнение по нумерологии, а не праздновала день рождения. Лили, осмелевшая от Огневиски, наклонилась к ней, коснувшись руки. — Доркас? Ты как? — спросила она, стараясь перекричать спор Марлин и Алисы о десертах. — Ты какая-то… потерянная. Доркас вздрогнула, словно её разбудили, и натянула вежливую, но тусклую улыбку. — Всё в порядке, Лили. Платье потрясающее, правда. Тебе очень идет этот цвет. — Спасибо, но я про тебя. Тебе неуютно? — Немного, — призналась Доркас, бросив быстрый, колючий взгляд на профиль Римуса. Тот делал вид, что увлеченно изучает меню, хотя Лили видела, как напряглась его челюсть. — Я просто… не привыкла к такому шуму. Лили кивнула, хотя чувствовала: дело не в шуме. Но алкоголь делал её великодушной и не слишком внимательной к деталям. — Тост! — провозгласила Марлин, поднимаясь с кружкой. — За Лили! За семнадцать лет! И за то, чтобы это платье увидело лучшие вечеринки Лондона! — За Лили! — подхватили остальные. Лили подняла свой бокал, сияя. Она уже открыла рот, чтобы сказать что-то пафосное и благодарное, как вдруг в стекло окна рядом с их столиком настойчиво постучали. Тук-тук-тук. За морозным стеклом сидела незнакомая серая неясыть, вся взъерошенная, словно пролетела сквозь бурю. Сердце Лили пропустило удар, мгновенно протрезвев. Эл. — О, кажется, принц прислал гонца! — подмигнула Алиса. Лили дрожащими руками открыла окно. Ледяной ветер ворвался в тепло паба, заставив свечи мигнуть. Сова протянула лапу с конвертом, на котором стояла печать полевой почты, и тут же рванула прочь, в метель. Лили развернула пергамент. Бумага была грубой, дешевой. А там — только несколько строк, написанных наспех, карандашом, который, кажется, ломался под нажимом. «Лили, Всё отменяется. Срочная вылазка в Северные Карпаты. Группа нашла следы активности клана. Не могу оставить пост, пока не проверим. Прости. Знаю, я обещал. Отпразднуй там за нас двоих. Эл». Музыка в пабе продолжала играть, кто-то громко смеялся за соседним столиком, Марлин чокалась с Мэри. Но для Лили звук выключили. Хмель выветрился мгновенно, оставив после себя тошнотворную пустоту. Она смотрела на эти сухие фразы. «Вылазка». «Следы». «Пост». Винное бархатное платье вдруг показалось ей нелепым маскарадом. Она наряжалась, ждала. Она надеялась, как дура. А он снова выбрал вампиров, горы и работу. Он даже не попытался. Глаза защипало. Нет. Только не плакать. Не здесь. Не в семнадцать лет. Не перед всеми. — Лили? — голос Римуса прозвучал совсем рядом. Он единственный заметил, как она побледнела. — Всё в порядке? Лили судорожно сглотнула комок в горле и скомкала записку в кулаке, пряча её в складках платья. — Да, — её голос дрогнул, но она заставила себя усмехнуться. Улыбка вышла жалкой. — Просто… работа. Он не приедет. Срочная экспедиция в горы. Вампиры не ждут, знаешь ли. За столом повисла неловкая пауза. Алиса сочувственно охнула, Марлин нахмурилась, готовая разразиться тирадой о мужиках. Лили поспешно отпила сливочного пива, чтобы заглушить горечь, но вкус показался ей кислым. — Мда, Люпин, — сказала она, глядя на Римуса блестящими глазами. — Видимо, ты так и останешься единственным парнем на этой вечеринке. Римус смотрел на неё с пониманием и грустью. Он видел, как ей больно, как она пытается держать лицо. — Знаешь, — тихо сказал он, наклоняясь ближе, чтобы не слышали остальные. — Я могу позвать кавалерию. Бродяга и Сохатый где-то здесь, громят «Зонко». Они бы быстро подняли настроение. Джеймс умеет… спасать вечера. Он был бы рад. Лили замерла. Джеймс. Она представила, как он входит в паб — лохматый, румяный с мороза, со своей дурацкой улыбкой. Он бы не стал спрашивать про Эла. Он бы просто заказал самый большой поднос с едой, заставил бы её смеяться над какой-нибудь глупостью про Филча, и это ощущение «брошенной куклы» в бархатном платье исчезло бы. Ей мучительно захотелось сказать «да». Просто кивнуть. Но потом она посмотрела на скомканный пергамент в руке. Если она позовет Джеймса сейчас, это будет выглядеть как месть. Как пластырь на рану. Это было бы нечестно по отношению к Джеймсу — использовать его, чтобы заглушить боль. — Нет, — выдохнула она, качая головой. — Не надо. Пусть будет как есть. Только мы. Римус кивнул, принимая её выбор, но в его глазах Лили прочитала сожаление. — Как скажешь, — он снова поднял свой бокал. — Тогда… за нас. За тех, кто нашел время прийти. Атмосфера за столом всё ещё была натянутой, когда воздух над столом снова всколыхнулся от хлопанья крыльев. К Римусу, едва не сбив его бокал с водой, спикировала маленькая ушастая сова. Она выглядела гораздо более ухоженной, чем тот вестник из Румынии, и несла в клюве плотный конверт из дорогой голубоватой бумаги. — Это тебе? — удивилась Алиса, вытирая пену с губ. — Тайная поклонница? Римус, нахмурившись, отвязал письмо. Но стоило ему взглянуть на подпись, как его лицо прояснилось. — Это от Эни, — сказал он, разворачивая пергамент. — Дочь профессора Островского. Мы… познакомились на каникулах. Забавная девчонка, учится в Шармбатоне. Доркас, услышав имя, впервые за вечер повернула голову и посмотрела на Римуса с интересом. Римус быстро пробежал глазами короткую записку и вдруг фыркнул. Потом рассмеялся — искренне, громко, запрокинув голову. — Мерлин, она всё-таки это прислала! — он покачал головой, всё ещё посмеиваясь. — Она обещала доказательства. Смотрите. Он вытащил из конверта черно-белую колдографию и положил её на середину стола, чтобы всем было видно. Лили, стараясь отвлечься от скомканного письма Эла в кармане, наклонилась вперед. На снимке был запечатлен какой-то заснеженный лес. Посередине поляны, в нескольких метрах над землей, висела… огромная, узловатая, вырванная с корнем сосна. А верхом на ней, вцепившись в колючие ветки с выражением дикого восторга и ужаса на лице, сидел молодой мужчина. Волосы у него торчали во все стороны, мантия развевалась, как флаг. — Это же Островский! — ахнула Марлин. — Молодой! — Ага, — кивнул Римус, тыча пальцем в дерево. — Эни рассказывала, что в русской школе магии они летают не на метлах. Они летают на вырванных с корнем деревьях. Мы тогда не поверили, но… посмотрите на него! Лили улыбнулась. Это было так абсурдно и так… живо. Молодой Островский (тогда еще, видимо, Распутин) выглядел совершенно не похожим на того мрачного профессора, которого они знали. Он был беззаботным, смешным и отчаянным. Рядом с «летающей сосной», на земле, стояла девушка. Она запрокинула голову, глядя на своего незадачливого пилота, и смеялась, прикрывая рот ладонью. Она что-то кричала ему и указывала рукой, словно давала инструкции. — Безумие какое-то, — прокомментировал Римус. — Представляете Джеймса на дубе? Или Сириуса на иве? — Я бы посмотрела на это, — хихикнула Мэри Макдональд. Она бесцеремонно потянула фото к себе, чтобы рассмотреть получше. — Ой, тут что-то на обороте. Римус пожал плечами. — Жаль, Эни не перевела. Мэри прищурилась, вертя карточку. — У меня бабушка из Одессы, она учила меня алфавиту в детстве. Я немного понимаю буквы. За столом стало тихо. Все с любопытством смотрели на Мэри. — Так… — она нахмурилась, водя пальцем по строчкам. — М… Ми… Ми-ха-ил. Ну, это понятно. И… Ма-ри-я. Мэри подняла глаза. — «Михаил и Мария. Кол-до-тво-рец». По столу прошел легкий шепоток. — Мария… — протянула Алиса мечтательно. — Красивое имя. Это, наверное, та самая жена? Которая погибла? Лили посмотрела на фото под новым углом. Смеющаяся девушка внизу кадра вдруг показалась ей бесконечно грустной фигурой. Она была так счастлива там, в этом черно-белом прошлом, инструктируя мужа, как управлять деревом. — Красивая пара, — тихо сказала Лили. — Жаль их. Римус, который до этого улыбался, вдруг стал серьезным. — Да, — коротко сказал он. — Мэри, передай Доркас. Она тоже хотела посмотреть на… русские традиции. Мэри протянула фотографию через стол. Доркас, которая всё это время сидела, словно окаменевшая, медленно протянула руку. Её пальцы слегка дрожали, когда она брала глянцевый картон. Лили наблюдала за ней, ожидая какой-нибудь вежливой реплики про летающие деревья или красивую прическу. Но Доркас молчала. И молчала слишком долго. Лили, сидевшая напротив, видела, как ее вежливое выражение лица сменилось чем-то другим. Сначала это было недоумение. Доркас чуть наклонила голову, прищурившись, словно пыталась рассмотреть мелкую деталь на заднем плане снимка. А потом её лицо вдруг лишилось всех красок. Мгновенно. Словно кто-то щелкнул выключателем и погасил свет внутри неё. Рука Доркас, державшая глянцевый картон, дрогнула. Потом ещё раз, сильнее. Фотография заплясала в её пальцах. — Эй, Доркас? — весело окликнула её Мэри, не замечая перемены. — Ну как тебе русские красавицы? Скажи же, у неё потрясающие волосы! Доркас не ответила. Она медленно подняла глаза на Римуса. Лили перехватила этот взгляд и почувствовала, как по спине пробежал холодок. В глазах Медоуз плескался не просто испуг. Это был панический, животный ужас. Веселый шум «Трёх Метел», звон кружек, смех за соседним столиком — всё это вдруг отошло на второй план, стало глухим и далеким. — Девочки, — голос Лили прозвучал резче, чем она планировала. Она схватила пустой кувшин. — Сходите к стойке? Кажется, у нас кончилось сливочное пиво. И… захватите салфеток. — О, без проблем! — Алиса легко вскочила, увлекая за собой Мэри и Марлин. — Сейчас всё будет! Как только подруги отошли достаточно далеко, растворившись в толпе, Лили подалась вперед, практически ложась грудью на стол. — Что происходит? — прошипела она, переводя взгляд с белого лица Доркас на нахмурившегося Римуса. — Доркас, ты сейчас в обморок упадешь. Что там? Доркас не могла говорить. Она судорожно сглотнула, её губы дрожали. Она просто толкнула фотографию обратно к Римусу, ткнув пальцем в смеющуюся девушку на земле. — Это она, — выдохнула Доркас. Голос был таким тихим, что Лили пришлось читать по губам. Римус схватил снимок. Он вгляделся в лицо девушки-инструктора — молодой, живой, беззаботной. Потом перевел взгляд на Доркас, и в его глазах вспыхнуло понимание. — Ты уверена? — жестко спросил он. — Прошло много лет. — Я никогда не забуду это лицо, — Доркас закрыла глаза, словно пытаясь стереть картинку из головы. — Глаза. Улыбка. Это она, Римус. Та женщина из моей памяти. Лили переводила растерянный взгляд с одного на другую. — Какая память? — она схватила Римуса за рукав. — О чем вы говорите? Кто эта женщина? Римус поднял на неё тяжелый взгляд. Игры в секреты закончились. — Мы провели ритуал с Омутом памяти перед Рождеством, — быстро, отрывисто сказал он. — Доркас стерли память, Лили. Год назад. Она видела женщину, которая это сделала. Женщину с символом Порога. Он перевернул фотографию. На обороте, выведенное аккуратным почерком, стояло имя. Мария. — Мария Распутина, — прошептала Лили, чувствуя, как внутри всё леденеет. — Первая жена Островского. — Которая официально мертва, — закончил за неё Римус. — Но Доркас видела её живой. Год назад. Лили посмотрела на снимок. Счастливая молодая пара. Михаил на дереве, Мария на земле. Они смеялись, глядя в объектив, полные жизни и надежд. Теперь эта улыбка казалась оскалом. — Значит, она жива, — медленно произнесла Лили. — Она здесь, заодно с Сынами Серого Волка. Доркас открыла глаза. В них больше не было паники, только холодная, злая решимость. — Она не просто с ними, Лили. Она — Матерь Лун. И она очень опасна. К столу, смеясь и балансируя подносом с новыми кружками, возвращались Алиса и Марлин. — А вот и добавка! — радостно провозгласила Алиса. Лили натянула улыбку, праздник закончился окончательно. 31 января 1977 года Утро понедельника встретило их свинцовым небом и тишиной, которая казалась оглушительной после вчерашнего вечера. Лили сидела за гриффиндорским столом, механически размешивая сахар в остывшем чае. Она не выспалась. В голове крутилась каша из мыслей о Марии, о Сынах, о Доркас… и об Эле. Вчерашняя обида на его отсутствие немного притупилась, уступив место тревоге. «Срочная вылазка», «следы клана». Может, он не приехал не потому, что не хотел, а потому что его работа действительно важнее дня рождения какой-то школьницы? — Ты как, Лилс? — Марлин подтолкнула к ней тарелку с тостами. — Выглядишь так, будто всю ночь сражалась с дементорами. — Просто не выспалась, — отмахнулась Лили. — Понедельник — день тяжелый. В этот момент под сводами Большого зала раздался привычный шум утренней почты. Лили не ждала писем. Она получила свою порцию разочарования вчера — сухую записку, нацарапанную карандашом. Но крупная сипуха, знакомая ей по летней переписке, приземлилась прямо перед её носом. В лапах она держала плотный конверт. Сердце Лили ёкнуло. Это была не записка, а полноценное письмо. — О, Эл реабилитируется! — подмигнула Алиса. — Наверное, поэма с извинениями за вчерашнее. Лили дрожащими пальцами сломала печать. Она развернула пергамент, ожидая увидеть слова любви, объяснения, может быть, обещание приехать в следующие выходные, чтобы всё исправить. Но почерк Эла был ровным, твердым и безжалостным. «Лили, Я долго думал, как это написать. Наверное, правильных слов не существует, поэтому я скажу как есть. Вчера, когда я писал ту записку, я понял одну вещь. Я врал тебе. И себе. Мы пытаемся обмануть сами себя, Лили. Мы пытаемся оживить то, что осталось в прошлом, в том лете, которого больше нет. Расстояние не просто разделяет нас километрами. Мы живем в разных мирах. У тебя — школа, экзамены, друзья, детские проблемы. У меня — горы, кровь и работа, которая требует меня целиком. Ты ждешь того, кто придет на твой день рождения. А я… я больше не тот парень, который может бросить всё ради праздника. Я встретил здесь людей, которые понимают такую жизнь. Которым не нужно объяснять, почему я не могу прийти. Ты замечательная. Но мы переросли друг друга. Точнее, я перерос это лето. Прости. Давай прекратим эту переписку. Так будет лучше. Эл». Шум Большого зала — звон вилок, смех, болтовня — вдруг стал невыносимо громким, режущим уши. Лили перечитала письмо. Ещё раз. Слова расплывались перед глазами. «Я перерос это лето». «Детские проблемы». И самое обидное, как булавочный укол: «Я встретил здесь людей, которые понимают». В голове на секунду мелькнула мысль о какой-нибудь взрослой, серьезной волшебнице, боевой подруге, которая знает, что такое «настоящая жизнь», в отличие от школьницы Эванс. Мысль была короткой, но болезненной. Она кольнула самолюбие, заставив почувствовать себя маленькой и глупой. Но следом пришла злость — горячая и ослепляющая. Вчера он писал «Люблю». А сегодня, спустя двенадцать часов, он бросает её. Письмом. Он даже не нашел смелости сказать это в лицо. Он прислал сову, чтобы разбить ей сердце за завтраком, пока сам прячется за своими «важными делами». — Лили? — голос Марлин прозвучал встревоженно. — Что там? Всё плохо? Лили не могла говорить. Воздух в легких закончился. Ей казалось, что все смотрят на неё. Что все видят, как её только что унизили куском пергамента. Она резко встала, опрокинув кубок с тыквенным соком. Оранжевая лужа растеклась по столу, но Лили было плевать. — Лили! Она не ответила. Она сжала письмо в кулаке так, что ногти впились в ладонь, и бросилась прочь из зала, почти бегом. Она неслась по коридорам, не разбирая дороги, пока не влетела в туалет для девочек на втором этаже. Дверь захлопнулась за ней, отсекая остальной мир. Лили прижалась спиной к холодному кафелю, сползла на пол и закрыла лицо руками. — Трус… — выдохнула она, и этот шепот перерос в судорожный всхлип. — Какой же ты трус… Вчера «люблю». Сегодня «мы переросли друг друга». Ей было больно не столько от того, что он ушел, сколько от того, как он это сделал. Как будто всё, что между ними было, не стоило даже личного разговора. Как будто она была просто летним развлечением, которое затянулось и стало неудобным. Дверь туалета скрипнула. — Лили? — голос Алисы был тихим. — Лили, ты здесь? Через секунду рядом опустились Марлин и Алиса. Теплые руки обняли её за плечи. — Ох, милая… — выдохнула Алиса, увидев её лицо. Лили подняла на них заплаканные глаза. Внутри была не просто боль, а жгучая, злая обида. — Он бросил меня, — сказала она, и голос сорвался. — Письмом! Написал, что у меня «детские проблемы». Что он перерос нас. Она сжала в руках край своей юбки, чувствуя, как злость вытесняет слезы. — Я думала, я что-то значу для него, — сказала она, и голос сорвался. — А я была просто… удобной девочкой по переписке, пока он не нашел кого-то «понимающего». Она судорожно всхлипнула, и вдруг из её груди вырвался нервный, горький смешок, который тут же снова перешел в плач. — Наверняка нашел себе кого-то получше. Какую-нибудь взрослую, опытную волшебницу. Или, может, влюбился в красотку-вампиршу в своих Карпатах, которая не грузит его разговорами об экзаменах… — Он просто идиот, Лилс, — твердо сказала Алиса, обнимая её крепче и гладя по вздрагивающей спине. — Самовлюбленный, слепой и трусливый идиот. Лили не ответила. Внутри, прямо под ребрами, зияла глубокая, щемящая дыра. Она засасывала в себя весь воздух и всё тепло, оставляя после себя только физически ощутимую, ноющую боль. Ей казалось, что вместе с этим письмом из неё вырвали кусок легких. Постепенно истерика пошла на спад. Лили перестала плакать в голос и теперь просто сидела, уткнувшись лицом в ладони, лишь изредка вздрагивая всем телом. — Давай прогуляем, — тихо предложила Марлин, нарушив гулкую тишину туалета. — К черту Историю магии. К черту Биннса. Пойдем в спальню, задернем пологи, принесем тебе шоколада… Лили медленно отняла руки от лица. Она откинула голову назад, прижавшись затылком к холодному кафелю стены, и невидящим взглядом уставилась в белый потолок. Как же ей хотелось сказать «да». Как бы ей хотелось забраться с головой под одеяло и проплакать весь день из-за разбитого сердца. Как бы ей хотелось, чтобы Эл был прав. Чтобы у неё действительно были только глупые, наивные, детские проблемы. «Если бы разбитое сердце было самой плохой новостью в моей жизни, — с горечью подумала она. — Если бы мне не нужно было думать о Пожирателях, о Сынах Серого Волка, о стертой памяти Доркас и о мертвой женщине, которая открыла охоту на моего друга». Слезы всё ещё беззвучно текли по её щекам, скатываясь на воротник мантии, а дыра в груди болезненно ныла, но слабость начала отступать. На её место приходила холодная, злая, взрослая решимость. Она шумно выдохнула и поднялась на ноги. — Нет, — хрипло сказала Лили. Подруги удивленно посмотрели на неё снизу вверх. Лили подошла к ряду раковин, повернула вентиль и подставила руки под ледяную струю. Она щедро плеснула водой в лицо один раз, потом второй, смывая слезы, обиду и остатки своей наивности. Она подняла голову и посмотрела на свое покрасневшее, заплаканное отражение в тусклом зеркале. — Мне нужно идти решать свои детские проблемы.

***

Остаток дня превратился для Лили в изощренную пытку. Она честно пыталась сдержать свое обещание. Пыталась быть взрослой, собранной и думать только о Сынах Серого Волка и Марии Распутиной. Но человеческое сердце не умеет переключаться по щелчку пальцев. Уроки слились в один серый, гудящий фон. На Трансфигурации Лили сидела, бездумно глядя на перо, которое должна была превратить в хрустальную призму. Стоило ей моргнуть, как перед глазами вспыхивали строчки из письма. «Мы переросли друг друга». «Я встретил здесь людей, которые понимают». К горлу то и дело подкатывал удушливый ком. Лили прикусывала губу изнутри до солоноватого привкуса крови, лишь бы не расплакаться снова, прямо за партой. — Мисс Эванс? — строгий голос МакГонагалл прорвался сквозь вату в ушах. — Вы не могли бы назвать нам третье исключение из Закона Гампа? Лили вздрогнула и подняла совершенно пустой взгляд. В классе повисла тишина. Она открыла рот, но в голове не было ни единой мысли о Законе Гампа. Была только звенящая пустота и жгучая обида. — Я… я не знаю, профессор, — тихо выдавила она, опустив глаза на свои руки. МакГонагалл нахмурилась, явно удивленная тем, что её лучшая ученица не может ответить на базовый вопрос, но, заметив бледность Лили, смягчилась и перевела взгляд на Питера, который тут же вжался в парту. К последнему уроку — Защите от Темных искусств, Лили чувствовала себя так, словно из неё выкачали всю магию. Островский стоял у доски, объясняя тонкости обнаружения скрытых проклятий в замкнутых пространствах. Лили смотрела на его профиль, на резкие черты лица, на седину в волосах, и её мысли наконец-то переключились с Эла на предстоящий разговор. «А если он знает? — эта мысль билась в голове ядовитой змеей. — Если он всё это время был с ней заодно? Что, если он приехал в Хогвартс не прятаться, а выслеживать Римуса для своей жены?». Она потерла лицо руками. Кожа была сухой и стянутой от недавних слез и ледяной воды. Она не накрасилась после того, как умылась в туалете — смыла тушь, замазавшую щеки, и даже не попыталась скрыть покрасневшие веки. Ей было всё равно, как она выглядит. Какая разница, если тот, для кого она хотела быть красивой, предпочел ей кого-то «понимающего»? Когда Островский дал им задание попрактиковаться с обнаруживающими чарами, рядом с её партой вдруг вырос Джеймс. Он остановился, поправляя сумку на плече, и посмотрел на неё. Лили напряглась, ожидая какой-нибудь шутки про её помятый вид или вопроса о том, почему Эл вчера так и не появился. И уже приготовилась выпустить шипы. Но Джеймс молчал. Он смотрел на её лицо — бледное, без капли косметики, с россыпью рыжих веснушек на носу, которые она обычно старалась припудрить, и с красными, припухшими от слез глазами. Джеймс не стал спрашивать, что случилось. — Эй, Эванс, — сказал он негромко, так, чтобы слышала только она. — Знаешь, тебе очень идет. Лили растерянно моргнула. — Что идет? — хрипло спросила она. — Быть настоящей, — Джеймс чуть улыбнулся, мягко и без капли иронии. — Без всей этой брони. Веснушки классные. А потом, просто кивнул и отошел к своему месту, оставив Лили в полном оцепенении. Комок в горле снова дернулся, но на этот раз от странного тепла. Урок закончился. Ученики, шумя и переговариваясь, потянулись к выходу. Лили и Римус остались на своих местах, делая вид, что очень медленно собирают сумки. Когда кабинет почти опустел, в приоткрытую дверь скользнула Доркас. Она была бледна, а её темные глаза казались огромными. Они втроем собрались у последней парты, пока Островский стирал с доски схемы заклинаний на другом конце класса. — Вы готовы? — шепотом спросила Лили, чувствуя, как внутри натягивается струна нервного напряжения. — Лили, я думала об этом весь день, — так же тихо, почти одними губами, ответила Доркас, бросая настороженные взгляды на спину профессора. — Можем ли мы вообще ему доверять? Вдруг мы сейчас сами принесем информацию врагу? Вдруг он… её шпион в этом культе? — Дамблдор доверяет ему, — веско заметил Римус, хотя в его голосе тоже слышалось сомнение. — Директор бы не пустил в школу человека, который работает на Сынов Серого Волка. — Дамблдор доверял многим, кто потом его предавал, — отрезала Доркас. — А Мария — его жена. Люди ради семьи идут на страшные вещи. Если он позовет её… или сотрет нам память прямо сейчас? Лили посмотрела на скомканный пергамент с конспектом в своей руке. Утром её мир рухнул из-за одного письма. Сейчас мог рухнуть мир Римуса. Но бегать от ответов она больше не собиралась. Хватит с неё трусости на сегодня. — Мы не узнаем, пока не спросим, — твердо сказала Лили, расправляя плечи. — Если он не знал — он сломается, если знал — мы успеем выхватить палочки. Римус и Доркас переглянулись. В глазах Римуса мелькнула мрачная решимость, Доркас коротко кивнула, нащупывая в кармане мантии свою палочку. Лили сделала глубокий вдох, отогнала последнюю мысль о ледяных горах и шагнула вперед, навстречу профессору. Услышав шаги, он обернулся и устало отряхнул руки. — Если вы по поводу мха, — начал он, опередив их вопросы, — то больше он не появлялся. След оборвался, и новостей у меня для вас пока нет. Школа, кажется, вне опасности. Лили сделала шаг вперед. Пальцы в кармане мантии намертво стиснули палочку. Сердце колотилось где-то в горле, отбивая рваный ритм. — Профессор, присядьте, пожалуйста, — голос Лили прозвучал твердо, без капли прежней робости. Сегодня она оставила всю свою мягкость на полу в туалете второго этажа. Островский нахмурился. Он перевел внимательный, цепкий взгляд с её побледневшего лица на напряженную Доркас, а затем на мрачного Люпина. — Кажется, что у нас есть для вас новости, — негромко добавил Римус. Островский медленно опустился в свое кресло за массивным дубовым столом. Троица подошла ближе. Повисло тяжелое, неловкое молчание, нарушаемое лишь завыванием февральского ветра за стеклом. Лили коротко кивнула Римусу. Тот шагнул к столу и положил прямо перед профессором глянцевый прямоугольник. Островский опустил глаза. Лили, не отрываясь, следила за каждым его движением, готовая в любую секунду выхватить палочку, если его рука дернется к своей. Но профессор лишь удивленно моргнул. Вся его обычная настороженность дала трещину. — Откуда у вас это? — хрипло спросил он, не прикасаясь к фотографии, словно она могла обжечь. — Эни прислала, — ровно ответил Римус. — Перед Новым годом она рассказывала… Впрочем, неважно. Дело совершенно не в этом. Римус ткнул пальцем в смеющуюся девушку, стоящую на заснеженной земле рядом с молодым Михаилом. — Эта женщина. Это ваша первая жена, так? Островский тяжело сглотнул, не отрывая взгляда от снимка. — Да. Мария. Ребята быстро переглянулись. Лили чуть ослабила хватку на палочке — он не отпирался. — Вы давали нам её дневники и записи, — продолжил Римус, нависая над столом. — Говорили, что так и не нашли её тела после родов. Что вы ищете Сынов Серого Волка, чтобы понять, что именно с ней произошло. — Да. Всё так, — Островский наконец поднял на них глаза. Его взгляд снова стал острым, как бритва. — К чему вы ведете, Люпин? Сбоку раздался глубокий, прерывистый выдох. Доркас, которая до этого стояла неподвижно, как статуя, сделала шаг вперед. Она начала нервно ходить туда-сюда перед столом, то и дело теребя края длинных рукавов своей мантии — жест, совершенно не свойственный её обычному ледяному спокойствию. — Я кое-что сделала, профессор, — голос Доркас дрожал от сдерживаемого напряжения. — Вы бы точно этого не одобрили. Но я провела ритуал со мхом. Лицо Островского исказилось от ужаса и гнева. Он даже подался вперед. — Вы с ума сошли?! Вы могли не вернуться, Медоуз! Это не игрушки! — Я понимаю! — резко оборвала его Доркас, останавливаясь и впиваясь в него горящим взглядом. — Но послушайте меня. Весь этот год я чувствовала, что со мной что-то не так. Будто где-то осталась часть меня, кусок моей собственной головы, к которому у меня нет доступа. Моя кузина… Лора. Она пропала без вести в архивах Министерства. Островский нахмурился, его гнев сменился мрачной тревогой. — Что вы там увидели, Доркас? В дыму? Доркас обхватила себя руками за плечи, словно ей вдруг стало очень холодно. — Я видела многое, — тихо произнесла она, глядя куда-то сквозь профессора. — Я видела письмо от Лоры, которого не помню в реальности. Видела три тени у входа в архив. Видела чужую руку, сжигающую бумаги. И я видела… божество. Женщину. Я видела Матерь Лун. Островский судорожно ахнул. Его пальцы вцепились в подлокотники кресла так, что побелели костяшки. — Это была сущность, — продолжала Доркас, и её голос упал до жуткого шепота. — У неё не было лица. Лишь черные выбоины вместо глаз. Она была огромной, нечеловеческой, и она тянула ко мне свою руку. Там, в видении, я поняла… я поняла, что это она проникла в мою память. Она стерла воспоминание о письме кузины. Лили затаила дыхание. Она впервые слышала эти подробности, и от слов Медоуз по коже бежали мурашки. — Я искала способы… вернуть её. Вернуть память, — Доркас перевела дыхание. — И у меня получилось. Мы с Римусом провели ритуал с Омутом. Она посмотрела на Люпина. Лили перехватила этот взгляд — лицо Доркас исказилось в горькой, надломленной полуулыбке. Было очевидно, что ей невыносимо больно вспоминать ту ночь, ту близость и доверие, которые теперь были разрушены. Римус отвел глаза, его челюсть напряглась. — Мы видели её, — твердо закончила Доркас, снова поворачиваясь к профессору. — В воспоминании. Видели, как она выглядела на самом деле, без этой… мистики. Она пришла ко мне ночью и стерла память о письме моей сестры. На её шее был символ Порога. И я видела её лицо. Четко. Ясно. Доркас подошла вплотную к профессорскому столу. Она оперлась о него обеими руками и посмотрела Островскому прямо в глаза. Затем она медленно опустила палец на черно-белую колдографию, прямо на смеющуюся девушку. — Это лицо, профессор. Островский замер. Его взгляд, до этого острый и цепкий, словно наткнулся на невидимую стену и остекленел, намертво приклеился к черно-белой карточке. Он даже перестал моргать. Молчание в кабинете стало густым, удушливым. Слышно было только, как за окном завывает ветер, бросая горсти колючего снега в стекло. Римус, стоявший ближе всех к столу, напряженно подался вперед. — Вы в порядке? — осторожно позвал он. Островский не ответил. Он не шевельнулся, даже не перевел дыхание. Казалось, он вообще забыл, как дышать. Секунды растягивались в минуты. Лили чувствовала, как её и без того расшатанные нервы натягиваются до предела. Она крепче сжала деревянную палочку в кармане, не в силах больше выносить эту оглушительную тишину. Её утренний срыв требовал выхода, требовал ответов. — Профессор, — голос Лили разрезал тишину. — Вы знали? Островский медленно, словно преодолевая огромное физическое сопротивление, оторвал взгляд от фотографии и перевел его на Лили. Вся его профессорская строгость, вся аура опасного, знающего человека рассыпалась в прах. Перед ними сидел постаревший, надломленный мужчина. — Не говорите глупостей, мисс Эванс, — глухо произнес он. — Она жива... Он сглотнул, и его кадык дернулся. — Нет, я не знал, — он сделал долгий, судорожный выдох, словно из его легких выпустили весь воздух. — Но теперь я понимаю... Теперь я понимаю. Кажется, понимаю. Он опустил голову, невидяще глядя на столешницу, и начал что-то бессвязно бубнить себе под нос, словно забыв о том, что в кабинете есть кто-то еще. Лили переглянулась с Римусом, затем с Доркас. В глазах друзей читалась та же тревога: он сошел с ума от этой новости? Но одно Лили теперь знала точно — его шок был абсолютно, пугающе искренним. Он не лгал. Он действительно хоронил её все эти годы. Римус, нахмурившись, сделал полшага к столу. — Что понимаете, сэр? Островский закрыл лицо руками, с силой потерев виски, и резко выдохнул. — Дайте мне минутку, Люпин, — его голос дрогнул, но в нем снова прорезались властные нотки. — Я только что узнал, что моя мертвая жена — жива. Проявите немного терпения. Римус сжал челюсти, но кивнул. Он отодвинул ближайший стул от первой парты и медленно сел. Доркас, чьи силы, казалось, иссякли после брошенного обвинения, тяжело опустилась на соседнее место. Лили, чувствуя, как дрожат колени, села рядом с ними. Они сидели втроем, выстроившись в ряд перед столом преподавателя, как провинившиеся первокурсники. И ждали. А Михаил Островский сидел напротив, неотрывно глядя на смеющееся лицо на колдографии, и только монотонный, глухой стук его пальцев по дубовой столешнице отсчитывал секунды в повисшей тишине. Резкий скрежет ножек кресла по камню заставил Лили вздрогнуть. Островский стремительно поднялся, нависая над столом. Его лицо было мертвенно-бледным, а в глазах вместо недавней растерянности загорелся лихорадочный, отчаянный огонь. — Я давал вам записи, — резко бросил он, упираясь ладонями в столешницу. — Что вы помните о Матери Лун? Вопрос прозвучал как выстрел. Лили сглотнула, но голос её оказался на удивление ровным. Слова из прочитанных конспектов сами всплыли в памяти, складываясь в жуткий пазл. — Они называют её Матерью не за свет, а за счёт, — сказала Лили. — Она хранит Порог. Между речью и молчанием, между человеком и волком. Между живым и памятью о нём. — Чтобы стать ею, нужно пройти три тишины, — негромко, но веско подхватил Римус, глядя прямо на профессора. — Тишину камня, тишину крови... и тишину имени. Островский судорожно выдохнул и прикрыл глаза, словно эти слова причиняли ему физическую боль. — Тишину имени, — эхом повторил Римус, и в его голосе прозвучало мрачное понимание. — Вот почему Мария «умерла» на бумагах. Того человека больше нет. Она добровольно отдала своё имя, чтобы стать новой Матерью Лун. — И там, где падает её кровь, вырастает чёрный мох, — ледяным тоном закончила Доркас. Она не отвела взгляда от Островского, её пальцы на коленях сжались в кулаки. — Дым от этого мха служит проверкой для волков, но тем, кто носит палочку, он приносит видения. Я видела её не на этой старой колдографии, профессор. Я видела, во что она превратилась сейчас. Островский открыл глаза. В них стоял немой ужас. — Внутри она больше не человек, — продолжила Доркас безжалостно. — Это сущность в высоком чёрном кокошнике с холодной луной. У неё нет лица — только чёрный, дышащий мох в пустых глазницах. Она не просто лидер культа, она и есть этот Порог. Она появляется из ниоткуда и ледяными пальцами вырывает из головы мысли, стирает память о том, что ей угрожает. Она стерла из моего разума письмо моей сестры. В кабинете снова повисла тишина. Островский медленно опустился обратно в кресло. Он смотрел на фотографию смеющейся женщины так, словно она превратилась в ядовитую змею. — Значит... она не просто ушла к ним, — прошептал он, и его голос сломался. — Она возглавила их. Моя Мария — Матерь Лун. Островский снова долго смотрел на фотографию. Тишина в кабинете стала почти осязаемой, тяжелой, как свинец. Наконец он поднял взгляд, и в его глазах Лили увидела странную, пугающую усталость. — Мистер Люпин, — голос профессора звучал глухо, — насколько вы близки с мисс Медоуз и мисс Эванс? Римус вздрогнул, явно не ожидая такого перехода. — Знаете ли вы… тайны друг друга? — уточнил Островский, пристально глядя на него. Римус опустил глаза. Его лицо вдруг странно, нервно дернулось, словно от внезапной боли. Лили нахмурилась, переводя взгляд с него на Доркас. Она совершенно не понимала, что между ними происходит. Весь этот холод в «Трех Метлах», эти отведенные глаза… Видимо, на каникулах что-то случилось. «Бедный Римус, — подумала Лили, чувствуя укол сочувствия. — Он признался ей, кто он такой, а она его отвергла? Или признался в чувствах?» Она знала секрет Римуса, но не знала, в курсе ли Медоуз, и этот неловкий момент делал атмосферу еще более напряженной. — Да, — тихо, но твердо ответил Римус, не поднимая головы. — Мы близки. — Отлично. Значит, все присутствующие знают про вашу «пушистую проблему», знание о которой должно тщательно защищаться, — Островский горько, сухо усмехнулся. Он перевел взгляд на девочек. — Вы обе — одни из лучших учениц на моем курсе. Прекрасные, талантливые волшебницы. И вы, Римус, отличный студент. Куда же я вас втянул… Профессор медленно вытащил из рукава палочку и задумчиво покрутил её в длинных пальцах. — Я мог бы тоже стереть вам память, — небрежно бросил он. — Вы это знаете. Лили мгновенно напряглась, пальцы в кармане снова сжали палочку. Доркас рядом с ней нахмурилась, а Римус вскинул голову. Островский перестал крутить палочку и положил её на стол. — Но раз уж в этом есть ваша личная драма, Доркас Медоуз, и вы, Лили Эванс, каким-то образом в это ввязались… и вы, Римус… Я не стану этого делать, — он тяжело вздохнул. — Я уверен, дело именно в вас, Люпин. Если только в Хогвартсе нет других оборотней, но, думаю, Дамблдор поставил бы меня в известность. Они охотятся на вас. — Профессор, — Лили не выдержала. Тревога за Римуса оказалась сильнее уважения к субординации. — Вы, конечно, извините, но мы это и сами поняли. Но почему? Островский посмотрел на неё так, словно оценивал её готовность услышать правду. — Кто-то их призвал. Они оберегают свою тайну и оберегают людей от «грязных» волков. А оборотень в школе магии, среди сотен детей? По их меркам, это опасно. Это неправильно. Дамблдор пошел на колоссальный риск, приняв вас здесь, Люпин. — И я благодарен ему за это каждый день, — жестко ответил Римус. — Верю. Но есть еще кое-что, — профессор подался вперед, опираясь локтями о стол. — Для Сынов «грязные волки» — это воры. Воры магии. Воры Порога. Они не рождены с силой, они её украли. По их законам, такой вор должен либо примкнуть к ним, служить культу, отдав свою волю, либо… Он снова опустил взгляд на фотографию улыбающейся Марии. — Умереть. В кабинете снова повисла ледяная тишина. — Будьте предельно осторожны, — глухо добавил Островский. Римус судорожно сглотнул. Лицо его побледнело, став почти под цвет мела на доске. — Я… я встречал их уже, — тихо, но отчетливо произнес он. — Во время одного из полнолуний. Они наблюдали и не напали. Чего они ждут, если хотят моей смерти? — Если бы я знал, Люпин. Если бы я только знал… — Островский закрыл глаза и потер переносицу. У Лили внутри всё заледенело. Римус видел их? И молчал? Сердце заколотилось с удвоенной силой. Смерть. Они хотят убить её друга. В голове мгновенно вспыхнула дикая, отчаянная решимость: она сделает всё, что угодно, чтобы защитить его. Какая к черту любовная драма, когда на её друга открыли сезон охоты? — Надо найти того, кто призвал их, — решительно заявила Лили, подаваясь вперед. — Если мы найдем заказчика, мы сможем… — Бесполезно, мисс Эванс, — покачал головой Михаил. — Они не слушаются приказов третьих сторон. Они не ищут правды в причинах тех, кто их зовет — у них всегда есть свои собственные мотивы. Если они ждут, то не потому, что им приказали ждать. В записях Марии я не видел ничего о тактике выслеживания… Кроме того, что этим занимается Четвертый. Следящий. Нет никаких данных о том, в какой именно момент они решают нанести удар. Вам просто нужно быть осторожными. Я предупрежу Дамблдора. Нам нужно выделить для вас другое убежище на время трансформаций. То, что вы используете сейчас, явно скомпрометировано. — Нет! — Римус выпалил это так резко и громко, что Лили вздрогнула. Она непонимающе уставилась на друга. Зачем отказываться от более безопасного места? Но Римус смотрел только на Островского, и в его глазах читалась паника совершенно иного рода. — Не нужно ничего менять, — Римус снизил тон, стараясь звучать уверенно. — У меня есть свои… способы защиты. Всё будет хорошо. Нам просто нужно найти хоть что-то. Узнать их слабости. Понять, почему они тянут время. Островский долго смотрел на него, явно не веря ни единому слову про «способы защиты», но в конце концов коротко, обреченно кивнул. Искать, однако, было негде. Сыны Серого Волка тщательно зачищали свои следы. Их магия не звенела, их мох не оставлял отпечатков. Всё, что у них оставалось, когда они втроем покинули кабинет Защиты от Темных искусств — это утомительное ожидание, ледяной страх за друга и звенящая, давящая неизвестность, в которой каждый шорох в замке теперь казался шагом приближающегося охотника.