Старые раны

Машина милиции, пропитанная запахом махорки, мокрого сукна и чего-то едкого, химического, привезла Антона к его дому. Молодой милиционер проводил его до самой двери, сунул в руку пустую кружку из-под чая и, сурово нахмурившись, сказал: «Больше не шали, парень. Лес — не место для игр. Повезло, что мы патрулировали ту сторону». Антон лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Везение тут было ни при чём. Его вытащили как кролика из волчьей ямы. Дома его встретили слёзы матери, сдержанный, но испуганный взгляд отца и тихие всхлипывания Оли, которая вцепилась в него так, будто боялась, что его унесёт ветром. —Где ты был? Мы от страха чуть не умерли! — причитала мама, обнимая его и чувствуя, как он весь дрожит мелкой, неконтролируемой дрожью. —Заблудился, — единственное, что смог выдавить из себя Антон. — Просто пошёл погулять и заблудился. Он видел, что отец не верит. Видел тот самый, тяжёлый, испытывающий взгляд лейтенанта Тихонова, который теперь был и в глазах отца. Но родители были слишком напуганы и рады его возвращению, чтобы допрашивать. Его накормили, уложили в кровать, укутали в три одеяла, но холод сидел не снаружи, а внутри, в самой глубине костей, и никакие одеяла не могли его прогнать. На следующее утро он был героем дня в школе. «Петрова ночью в лесу искали!», «Думали, его маньяк утащил, как Матюхина!». Семён Бабурин встретили его у входа едкими комментариями. —Что, новенький, прогуляться решил? Хотел посмотреть, где твой дружок Вовка ночует? — фыркнул Семён, толкая его плечом. Но в его глазах читалась не только издёвка, но и неподдельный, животный страх. Он сам боялся этого леса. Все боялись. Полина подошла к нему на перемене, её доброе лицо было бледным от переживаний. —Антон, я так испугалась за тебя... Что ты там делал? Он посмотрел на неё и понял,что не может соврать. Не ей. —Я видел... кое-что, — тихо прошептал он, отводя взгляд. — Не человека. Не маньяка. Она не стала расспрашивать, лишь положила свою маленькую, тёплую ладонь ему на руку. Этот простой жест значил для Антона больше, чем тысяча слов. Именно Полина, спустя пару дней, и навела его на след. Сидя на задней парте на скучном уроке истории, она передала ему смятый клочок бумаги. На нём было написано одно имя и адрес: «Демьян Климов. Крайняя изба на Северной улице, у старого кладбища». — Мой папа говорил, — шепнула она, — если в округе что-то нечисто, старики всегда шли к нему. Говорят, он ещё в войну партизанил, а после... знал такие вещи, которые другим не даны. Может, он тебе поможет понять. Северная улица была даже не улицей, а заросшей, ухабистой дорогой, ведущей к покосившимся избам, которые, казалось, вот-вот развалятся. А за ними, на пригорке, чернело старое кладбище с кривыми, замшелыми крестами. Изба Демьяна стояла особняком, последняя перед лесом. Она не просто выглядела старой — она выглядела древней. Сруб был тёмным, почерневшим от времени и непогоды, но Антон с первого взгляда понял, что это не запустение. Это была крепость. Окна и дверь были обрамлены прибитыми по периметру ветками рябины, ярко-алые ягоды на которых, казалось, светятся даже в тусклом свете зимнего дня. Между брёвен были заткнуты пучки засушенных трав, от которых горьковато пахло полынью. Над дверью висела старыая, почерневшая подкова, а по углам крыши торчали резные деревянные фигурки — птицы с длинными клювами, что-то вроде конских голов. Всё это вместе создавало ощущение не просто жилища, а некого обрядового места. Антон постоял у калитки, собираясь с духом. Воздух здесь был тихим и густым, звуки посёлка сюда не долетали. Он сделал шаг, намереваясь войти во двор, как вдруг скрипнула дверь избы. В проёме возникла фигура. Высокая, худая, как жердь, сгорбленная под тяжестью невидимого груза. Старик. Его лицо было изборождено глубокими морщинами, кожа — темной, пигментированной. Но глаза... Глаза были светлыми, пронзительно-ясными, и в них горел огонь, не подходящий к дряхлому телу. В них была такая усталость, будто он прожил не одну, а десять жизней, и каждая оставила в них свой шрам. — Чего пришёл, парнишечко? — голос старика был низким, хриплым, как скрип снега под полозьями. — Нешто дорогу ищешь? Она не ко мне ведёт. Антон замер, не зная, что сказать. Он чувствовал на себе этот взгляд, будто старик видел его насквозь, видел тот ночной ужас, что сидел в нём. — Я... я Антон Петров. Мне... мне Полина сказала... —Знаю, кто ты, — оборвал его Демьян. — Новенький. Тот, что в лесу ночью шлялся. Видал, чего людям видеть не положено. Старик сделал шаг вперёд. Он двигался медленно, но уверенно. Его пальцы, длинные и узловатые, как корни старого дерева, сжали костяк резного посоха, прислонённого у двери. — На тебе печать, — проскрипел он, подходя совсем близко. Его глаза сузились, изучая Антона с ног до головы. — Навья печать. Чёрная метка. Они тебя выбрали. Чувствую, знаю этот смрад. Опять. Чёртов Кикиморник опять за своё взялся. Антон почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Эти слова были непонятны, но от них становилось жутко до тошноты. —Кто... кто они? И кто такой Кикиморник? Тот... Козёл? Демьян усмехнулся, и его усмешка была похожа на предсмертный хрип. —Козёл, Леший, Чёрт — имя ему легион. Он даёт названия, какие нам удобны. А суть одна — навья нежить, падальщик, что кормится детскими душами. А те, кого ты видел — в масках звериных — это прилепыши. Прислужники. Порождения его воли. Цепляются к ребёнку, как пиявки, и сосут, сосут, пока душа не истончится, как паутинка, и её не утянут в Навь. А тело... тело ищут неделями, да так и не находят. Старик повернулся и, не говоря больше ни слова, пошёл обратно в избу. На пороге он обернулся. —Стоишь чего? Заходи, коль пришёл. Видать, судьба такая — старые раны ковырять. Сердце Антона заколотилось. Он переступил порог избы, и его обдало волной странных запахов — сушёных трав, древесной смолы, воска и чего-то древнего, пыльного, как в забытом склепе. Изба была единственным помещением. В углу — русская печь, на столе — керосиновая лампа, на полках — склянки с подозрительными корешками и сушёными насекомыми. Но больше всего Антона поразили стены. Они были испещрены резными символами, странными узорами, которые словно пульсировали в свете лампы. И повсюду — на полках, на лавках, разложенные с математической точностью, лежали камни странной формы, пучки растений, кости животных, оправленные в медную проволоку. Демьян опустился на лавку у стола с тяжёлым вздохом. —Садись, Антон Петров. Рассказывай, что видел. Всё. До последней чёртовой мелочи. А я уж решу, что с тобой делать. И успеем ли мы ещё что-то исправить, или ты уже одной ногой в ином мире . Антон сглотнул комок в горле и начал говорить. Сначала неуверенно, сбивчиво, подбирая слова, которые казались смешными и нелепыми в свете дня, в этой странной, но реальной избе. Но чем больше он говорил, тем быстрее лились слова, вырываясь наружу, как вода из прорванной плотины. Девочка в лисьей маске. Флейта, что сводила с ума. Два стража — один с глазом, другой с ящиком. Свет в заброшенном гараже и тот жуткий, ненастоящий смех. Оля, которая видела «дядьку в шляпе с рогами». Демьян слушал, не перебивая. Его лицо оставалось каменным, лишь глубокие морщины у рта чуть углублялись по мере рассказа. Он не выражал ни удивления, ни неверия. Он просто впитывал информацию, как сухая земля впитывает воду. Его пальцы медленно перебирали чётки из тёмного дерева, и тихий стук бусин был единственным звуком, кроме голоса Антона. Когда мальчик замолчал, выдохнувшись, в избе повисла тяжёлая тишина. Демьян уставился на пламя керосиновой лампы, и огонёк отразился в его глазах двумя жёлтыми точками. — Так, — проскрипел он наконец. — Значит, уже и на дом ходят. Наглеет тварь. Чувствует, что сила его старовата стала. — Он ткнул пальцем в свою грудь. — Моя сила. Зна́тка. — Знатка? — переспросил Антон. — Страж. Тот, кто стоит на меже. Между Явью — миром людей, и Навью — миром теней, духов, усопших да всякой нежити. — Демьян отхлебнул из глиняной кружки какой-то мутной жидкости. — Баланс надо блюсти. Чтобы Навь в Явь не хлынула, сметая всё, как паводок. А Кикиморник — он как червь. Ищет дыру в плотине. И находит её в детском страхе. Страх для него — как мед для мух - так и манит. Он тяжело поднялся и подошёл к одной из полок, снял старый, потрёпанный кожаный кошель. — «Прилепыши», коих ты видел... они не живые и не мёртвые. Это куклы. Марионетки, что он лепит из глины, мха да костей, а потом вдыхает в них крупицу своей воли. Глаз — чтобы видеть. Ящик — чтобы... собирать. — Демьян отвернулся. — Собирать то, что остаётся от ребёнка, когда душа его уже почти ушла. Энергию. Невинность. Последние воспоминания. Консервируют они это в своих ящиках, а потом несут хозяину. На прокорм. Антону стало физически плохо. Он представил Вовку Матюхина. Его очки, его застенчивую улыбку. Что от него осталось в том ржавом ящике? Часть его души? — А лиса? Алиса? — спросил он, едва слышно. Демьян вздохнул. —Лиса... сложнее. Не кукла. Девочка была. Настоящая. — Он повернулся к Антону, и в его глазах мелькнула тень чего-то, похожего на жалость. — Лет тридцать назад пропала. Алёнкой звали. Кикиморник её утянул, но не до конца. Застряла она между мирами. То ли душа её оказалась крепче, то ли он специально оставил... чтобы приманивать других. Как тыкву на огороде — для заманивания птиц. Она и есть приманка. Водит детей под руку прямо в пасть к хозяину. Теперь Антон понял плоский, безжизненный голос Алисы. В ней не осталось ничего человеческого. Только послушная воля того, кто её поработил. — И... и что делать? — прошептал он. — Как его остановить? Демьян снова сел на лавку, сгорбившись. —Ритуал есть. Старый. Чтобы дыру залатать, его обратно в Навь вытурить. Но... — он покачал головой, — сила моя на исходе. Время уходит, песка в часах совсем малость осталось. Одному мне не справиться. Нужна помощь. Душа чистая, не затронутая скверной. Та, что может стать якорем в Яви, пока я буду работать в Нави. Он посмотрел на Антона. Прямо, пронзительно. —Ты видел их, а они тебя не тронули. Не зацепились, хотя должны были. Значит, в тебе что-то есть. Или ты просто вовремя убежал. — Старик помолчал. — Рисковать придётся. Жизнью. Не только своей. Готов ли ты, парень? Или хочешь уйти, заткнуть уши и делать вид, что ничего не было? Пока не пришли за твоей сестрёнкой? Словно в ответ на его слова, где-то на окраине посёлка, со стороны леса, послышался протяжный, леденящий душу вой собаки. Он длился несколько секунд и так же внезапно оборвался. Демьян и Антон встретились взглядами. Старик не стал ничего говорить. Он просто медленно, тяжело кивнул, и в его взгляде был ответ на все вопросы. Война, о которой Антон не подозревал, уже шла. И ему только что вручили винтовку.