Блядский цирк

      Сон пришёл не сразу. Он боролся со мной, а в союзниках у него была невыносимая боль. Честно вести со мной войну потери сознания и крови не хотели также сильно, как я хотел встать прямо сейчас и перепазать всем окружающим тварям и блядям глотки. Перенапрячь заново мышцы, отягчающие мясные канатики приклеенные к моим потрескавшимся костям, увы, не вышло. Дыхание также саботировали меня: с одной стороны хотелось набрать больше воздуха в грудь да крикнуть так, чтобы у всех полопались барабанные перепонки, а с другой, если задержу легкие, я с равным шансом мог и умереть, заморив голодом мозг, или только быстрее потеряю сознание. Даже плюнуть дальше собственных губ не мог.       Противоестественно мои веки сомкнулись. Но зрение я не потерял. Вокруг меня все ещё копошились людишки, сползал жирный урод, его пискленыш называл меня дураком. Помочь, наверное, пытаются. «Самаритяне» очень жестокий народ… Славно, хотя бы не вижу ту сучку в гримме. А нет, и ты тут. — Я теперь всегда здесь. Знаешь… Бес негромко говорил, не глядя на меня и заворачивая вокруг круги не вокруг меня. Обесцвеченно-яркая, тускло-пестрая, почти монструозно-игрушечная демон-клоунесса ступал по земле, не касаясь пола — ступни просто проходили как за «текстуры» в плохой игре. Также оно проходило сквозь суетящихся крестьян, как сквозь туман, его тело дрожало рябью там, где чьи-то локти или плечи врезались в призрачную плоть. Он задерживался у каждого, ненадолго, будто читая скучную книгу. И это не метафора, я видел как он вынимал из каждого из этих животных мозг, прощупывал его и клал незаметно назад. Вот милая блядина, в мыслях мешает страх и вина — «не так кормили, не туда положили, Госпожа, прости», — и демон за меня усмехается, шепча ей прямо в затылок: «Госпожа не простит. Госпожа не смотрит на таких, как ты»; вот главный даун пытающийся смыть кровь с рук, а в голове — тупая молитва-скороговорка, перемешанная с образами скотины, которую он забивал осенью, и странное, совсем не крестьянское: «неужели человек — как свинья?». Бес одобрительно кивает, скользя дальше. Но, видимо, его самого не устраивает ответ. — Этот мир — абсурд. В нём нет Его. Нет самого главного Автора. А тех кого зовут богами есть. Не имеющие с физическим миром вещи есть. Даже грех есть — хотя без Закона какой грех? Так, разочарование. Даже совесть тут старательно пытается равняется на эталон, которого не существует в их реальности. И это не первый. Интересная теория заговора: может, такие миры черновики? Бросил, не закончив. Может Он поставил мир в сторонку, посчитав что ему тут самое место и что он уже дал достаточно? С нами же поступил почти также… А может, это мир, который сбежал из-под пера, как лист, унесённый ветром. Кем тогда? Как мы это не углядели? Утаил? Или есть Другой, о ком мне надо писать тоже с большой буквы? Здесь всё перемешано: языческие культы, смертные, «бессмертные», даже «довременные сущности» — эти вывернутые наизнанку души. Всё есть, а Его нет. И от этого тошно. Даже съев, ответа на всё не получу. Он замолкает. Потом смотрит на то, как мое тело, пыхтя, волочат назад в избу. — Ты слышишь, Люк? Я делюсь с тобой метафизическими догадками о вечных вопросах, которые не для рода хомо сапиенс. Ты вроде ни одного вопроса сущности, что видела рождение Вселенной и реально приближает ее гибель, задать не пытался. Тихонько ьежишь и пускаешь слюни. Мог бы хотя бы кивнуть. Я не киваю. Не могу. Не хочу. — Бесцельная грязь. Ладно. — он догоняет, вставая на четыре конечности, чтобы нависнуть надо мной пауком. — Поговорим о твоём втором падении. О банане. О ноже, который ты сам в себя воткнул. Знаешь, есть в этом что-то… симптоматичное. Ты пытаешься убивать — убиваешь себя. Ты хочешь насилия — насилуешь собственную грудь. Твоя ненависть — это автокатастрофа, которая никогда не доезжает до встречки. Всегда — в столб. В свой. И даже когда тебе удаётся кого-то задеть… Это неважно. Позволь, разъяснить. Меня закинули на стол, словно подстреленную косулю или жирного сома. Умные сукины дети так и не решились вытянуть из моей груди посторонний объект, через который прошел посторонний. Было слегка больно, особенно когда он потрогал рукоять кончиком своего пальца. На самом деле это было щекотно, может быть слишком. Никто из бесящихся холопов не заметил как медленно нож проворачивается в моей груди, похотливый взгляд духа также был едва уловим. Кажется, для него это как чавкать во время серьезного разговора с подчинённым. — Помнишь своих обидчиков? Сотни, тысячи людей прошедших мимо тебя. Иногда плевавших, бивших… Насиловавших. Помнишь, я знаю. Ты не забыл их. Кто-то подетрся, чьи-то имена тебе неизвестны, но ты не мог забыть их. Что с того, что я не удосужился отформатировать свою память? — То, что ты был бы совсем другим человеком, выкинувшим грязное тряпья. Чистым, невинным… небезгрешным, но плохо знакомый как делать боль. Тех, кого ты считал скотом для убоя, подарили тебя самое ценное: твою личность. И отблагодарил их заслуженно и справедливо. И почему? Это фундаментальный вопрос Что «почему»? — Почему ты позволил себе родиться. Почему ты позволил им определить себя. Если тебя подтолкнули к выводам, то разве ты имеешь значение. Нисколько. Не поэтому. Есть что то другое, что ты упускаешь из виду. Важно же было не то, что ты или они делали… Не так, как ты думаешь. Они получили своё: твои бессердечные родители погибли у тебя на глазах самой жёсткой и унизительной смертью — одна зарезана прямо во время ее работы проституткой, второй помер в собственной моче от передозировки — к служителям идола собственной плоти бесплотные духи немилостивы; одноклассница, что играла с тобой, стала психологом помогающие школьникам с такими же проблемами, но очутилась в аду, ведь себе не могла простить то, как с тобой поступила; бросивший тебя истекать кровью сержант вернулся домой к двум своим сыновьям, пожимал руку кандидату в шерифы, прожил в почёте и изобилии два года… А затем застрелился — стыдился до смерти своей удобной трусости. А помнишь Самуэля Голдмана, безжалостного кредитора? О, с ним… Не буду больше давать тебе топлива для гордости, задержим интригу. Чудно. Надеюсь вы устроили им теплый прием? — Разумеется. Но суд сейчас над тобой. Я повторю ещё раз: почему ты сам берешь на себя ответственность за чужие судьбы, если есть мы и фундаментальный закон тления, что отомстит обидчику и освободит от мук страдальца? Даже без добавления туда Божественной Любви и Справедливости, что не так этим уравнением? Потому что люди заслужили страдать. За слабость. За глупость. За то, что они бессмысленные перед пустотой. -… Продолжай… Когда человек рождается, его вытаскивают в эту выгребную яму — космический шарик, полный таких же визжащих личинок. Ему говорят полную хрень. Поздравляют. А на самом деле его только что втянули в бесконечную цепь: рождение — страдание — размножение — смерть. Никто не спрашивал, хочет ли он. А про смерть забывают, потому что боятся. Плодятся, обрекая новые существа на ту же пытку. Эгоизм. Ошибка. Я не просил рождаться. И когда я начал убивать, я просто… перестал ждать. Зачем ждать, если всё равно всё кончится ничем? Если каждый вздох — это аванс, который придётся отдать? Я хотел страдать. Я всегда хотел. Потому что страдание — единственное честное, что есть в этой жизни. И я его заслужил. Заслужил больше, чем кто-либо. Демон с красным носом перестал быть пауком, акработически сев на край стола, свесив ноги, и похлопал ладонью по моей щеке почти ласково. — Какая прелесть. Антинатализм, собранный на коленке. Ты думаешь, это глубокая мысль? Это самая дешёвая форма гордыни, Люк. «Я не просил рождаться» — о, какая трагедия! А кто просил? Нет, никто из неизначальных духов не может спросить и получить ответ на свою цель сразу. Даже я не подозревал что меня готовят быть вам слугой или в этом роде. Ты открыл великую тайну, которую знает каждый обладатель самосознания. Разница в том, что кто-то находит свой смысл, например как я. А ты застрял в этой фазе, как муха в янтаре. Как птенец, слишком хилый для выхода из скорлупы. Ленивый погибает от жажды, держа в руках кувшин с водой… И гордиться этим. Он встал, прошёлся по краю стола, балансируя, как акробат. Объедки, покрытие жирным слоем конфетки, тухли при каждом коротком шаге, словно их опрыскали пищеварительной кислотой. Приблизившись леветирующим прыжком, демон прилип к потолку и заставил мои мышцы вокруг глазнмц насильно повернуть глазные яблоки в угол комнаты. Там на блестящей паутине застрявшая как в колючей проволке лапой муха или комар, а может неизвестной науке насекомое все ещё двигалось, пока хозяин поля смертм методично проходил между собратьями и проверял их мертвость. — Ты говоришь: «жизнь — страдание». Да, согласен. Страдание — это базовая механика. Но из неё ещё не следует твой геноцид. Тогда бы ты убил себя в первую очередь, ведь зачем тебе ждать, как ты выразился, занимаясь совершенной бессмыслицей, если все встанет на своё место? Люди дохнут и попадают в ад, рано или поздно, так чего ты с самим собой тянул? Нет, дело не в тебе, и в то же время в тебе исключительно. Ты убивал не потому, что жизнь — страдание, или потому что хотел набить цену своему адскому котлу. Я скажу тебе правду и она тебе очень не понравиться. — Ты убивал потому, что тебе нравилось чувствовать себя сильным. Потому что это был единственный способ перестать чувствовать себя ничем. Ты — классический случай: палач, бывший жертвой с незаживающей травмой. Ты просто заразил ею других. Ты хотел перед ними покрасоваться. Ты хотел с ними поделится. Ты хотел им помочь. Ты любил их. Ты ЛЮБИЛ себя ещё сильнее. Замкнутый круг. Я плевать хотел на все это. Моя единственная мотивация, это разрушить мертвую иллюзию нормальности, показать правду. Какая любовь может быть, когда я пережал глотки, сжигал живьём всех подряд, пытал людей?! Нет справедливости. Нет любви. Все что ты несёшь ебучая неправда. — Правда. Все, что ты отрицаешь, есть вне зависимости от твоего субъективного мнения: ты сам не веришь в свои слова, ведь ты дал мне обвинение человечества в его преступном существовании. Быть не может чтобы потревоженный объект осталось неподвижным или чтобы ранее полное место не попыталось бы заполнить пустоту. Что твой поход, если не охота на этого вполне реального единорога? Бессмыслица по твоим словам. Открой глаза. — Понимаешь насколько ты тупое и нелогичное создание? Ты любил. Любил, ещё как любил. Просто эта любовь была искажена твоей гордыней, или ее тенью — отчаяньем. Любовь бывает к разному и по разному проявляется и грех соответственно создаёт ошибочные связи: вы совокупляетесь со своими конечностями, как с жеными и мужьями, вы боготворите пищу, плачитесь и просите утолить все ваши несчастья кусок глюкозы. А особенно цена та любовь, направленную к вниманию на себя. Простое самокопания, хваставство перед сородичами, требование Его похвалить тебя… и только тебя. Вы занимаетесь в крепости одиночества и гордыни, построенном на песке и искренне удивляетесь: «что же его смыло, когда пришел потоп!». Даже спасительно бегство такая любовь может уничтожить. «Я неисправимый». Под этим они подразумевают что их греховность сильнее Его Милосердия. Сильнее чем Он. То совершенно неправда, вы тут по совершенно иной причине, но моя работа по сокрытию света тьмой настолько хороша, что я могу без опаски говорить тебе правду и ты ее съешь, проглотишь и испрожнишся, как скот. Бес наклонился всем окружающим пространством, заглядывая мне в прямо головной мозг. И терпеливо, надменно, пересчитывает связки и нейроны, которыми я собирался ему возразить. — И ещё. Ты говоришь, что «заслужил страдать». Мило. Но почти правда. Только не «заслужил» в смысле кармы или зарплаты. А «заслужил» в смысле — ты сам его выбрал, про отношения. Забудем всё прошлое, прошлое нельзя отменить или перемотать, никаких сохранений. Даже там были знаки. Вот, тебе на блюдочке чудесный мирок, а ты все ещё стоишь на своём потанувшем корабле. Так что да, ты заслужил. Но не потому, что ты плохой. А потому, что ты слабый. Слабый настолько, что даже страдание используешь как оправдание, а не как наказание. Он выпрямился, и его тень легла на меня, как пластиковый пакет. Не та тень, что отбрасывает тело, — от бестелесного духа нет тени. Она струилась по моим ногам, поднималась к груди, обволакивала горло, и в каждой её складочке шевелилось что-то живое, невысказанное, готовое ужалить при первом вздохе. Потолок избы исчез — вместо него надо мной нависла бездна, в которой не горели звёзды, а плавились осколки чужих воспоминаний. Я смотрел в эту бездну, и бездна смотрела в меня, и в её зрачках я видел себя — крошечного, бьющегося в конвульсиях, пытающегося выцарапать на её сетчатке своё имя. Но бездна не запоминает имён. Она только дышит. Медленно, тяжело, как умирающий кит на дне океана. — Ты хотел страдать. Ты получил. Но ты не учёл: страдание не может быть удовольствием потребностей. Даже потребность в страдании страдание не утолит. Я запрещаю тебе радоваться даже мелочам, и коверкаю все что тебе дорого, снова и снова. Но есть ньюарс, который я хочу тебе показать. Когда ты просто лежишь и терпишь, потому что не можешь даже пошевелиться. Потому что недоволен тем, что не можешь изменить реальность под себя. Когда твоя ненависть бьётся в груди, как пойманная птица, а ты не можешь выпустить её. Когда твоё тело откликается на то, что ты презираешь. Когда ты чувствуешь… Что не можешь быть Им? -… Зря я это подумал. Мысль пришла не из меня. Она была вложена в меня, как ключ в скважину, — чужеродная, острая, с металлическим привкусом на языке. Я не успел даже удивиться, как уже понял: это не моё сомнение. Это его провокация. Он хотел, чтобы я забрал их назад, испугавшись последствий, будто его угроза выпонлима. Нет, дружок, я полностью согласен с этим. Что ты просто отыгрывается на мне за свои неудачи, которые, как оказалось, куда хуже моих. Ну давай, заплачь. И кто, если не я, лучше знал уязвимые места ощипанного петуха, увереного что я, как он? Я наступил на мозоль. Причём наступил со всей дури, с хрустом, с наслаждением, которого уже не мог испытывать ни в одной из пыток смертных ублюдков. Если от фигуры беса и исходила какая-то злоба — абстрактная, фоновя, как гул трансформаторной будки, — то сейчас она стала плотной, почти осязаемой. Воздух вокруг меня сжался, как резиновый жгут перед тем, как лопнуть. Я ждал взрыва. Я его жаждал. Пусть хоть что-то произойдёт, кроме этой вязкой, тошнотворной тишины. Даруй мне свои самые сочные страдания! Но он не взорвался. Место для злорадства не осталось. Я понимал, о, прекрасно понимал, что он делал с моим сознанием в эти секунды. Он не дал мне торжествовать. Не позволил даже гордиться тем, что я сумел его задеть. Моя маленькая победа — укол булавкой в шкуру носорога — была погребена под лавиной его безразличия. Обидчивая сука, но обидчивость эта была не человеческая, не та, что ищет сатисфакции. Она была вселенская, космическая, та, что не снисходит до ответа, а просто отмечает факт: ты меня задел. Я это запомнил. А теперь — будет то, что должно случится вне зависимости от твоей убогой тряски. А вот сомнениям что я — это все ещё я, место осталось. Перманентно непонятно, где кончаются мои выводы, и его подооденные слова, восхавляющего такое пустое место. И, конечно, дерзкое желание испытать на себе эти «невыразимые муки» он соизволил не тронуть. Интересно. Любопытство, граничащее с самоубийством. «Любовь к пыткам», которую он сам же надо мной иронизировал, пустила во мне корни. Я хотел знать, на что способен. Даже если это убьёт меня. Тем лучше. И тут туннельное зрение стало выше восприятия. Не было ничего вокруг. Стены избы, печка, запах щей — всё резко потеряло свою ценность. Важно лишь то, что он есть. Реальность внезапно преобразовалась, став масляной картиной — густой, вязкой, с разводами и потеками, где привычные формы оплывали, как свечи в жаркой комнате. Чёткость просела, будто кто-то накинул на объектив фильтр из матового стекла. Мысли — не мысли. Просто пульсирующие сгустки смысла, которые вспыхивали и гасли, даже не успев оформиться. Моя язвительность, мой цинизм, моя гордость — всё это растворилось в горячем масле этой картины, оставив только голую, сосущую пустоту в груди. Состязание в остроумии подошло к концу. Наступал финальный раунд. — Когда ты чувствуешь это, — выдохнул не воздух, не голос, а само присутствие. И его рука — призрачная, ледяная, с длинными, чувствительными пальцами — легла мне на грудь. Не на сердце — на нож. На рукоять ножа, который всё ещё торчал из моей груди, перевязанный бинтами, но не вынутый. Он обхватил её, и я почувствовал, как металл нагревается. Не от тепла его ладони — от того, что он хотел, чтобы я чувствовал тепло. — Сейчас я проверю, насколько глубока твоя ненависть, — сказал он. — И насколько глубоко я могу в неё проникнуть. Я не успел ни ответить, ни отвернуться. Только зажмурился, сжав зубы, и провалился в ту самую картину — туда, где масляные краски текли по моим векам, заливая собой всё, кроме одного: его пальцев на рукояти ножа.

***

Масло приняло форму, доступную моему восприятию. В голове как-то даже стало попросторнее, как после осознание что все вчерашнее сном не было. Я лежал на печи, в той же избе, с той же дырой в груди, перевязанной свежими бинтами. Глаза открыты, но каждый мускул парализован, будто нью-йоркское ж/д. Заполненный смолой и приветливой запахом соломы потолок давил достаточно сильно, что зрительные шары покатились в них и увидели очередную итерацию беса-клоуна… Сидящего на моей груди. Чтобы ты не задумал, твоя попытка не сработает. А если и сработает, то добьешься явно чего не хотел. — Трогательно, уже колеблишся? Люк, ад ломал не таких грешников, твой случай не уникален на самом то деле. Вспомнить того же Тубалкайна, в какой водоворот душонку этого пыхтящего грязекопа мы сунули… Иногда нужен просто творческий подход. Ты, например, слышал мифы? Сея земля полнится тем, что в Его мире было простой сказкой. Но одна небылица по существу оказалось очень близка к нашей действительности… Он не имел веса, но я чувствовал каждую точку соприкосновения. Призрачные бёдра сжимали мои рёбра с той давящей, пульсирующей силой, которая не оставляла синяков — только воспоминание о давлении. — Может посмотришь на меня получше и сам догадается о чем речь идёт? Не бойся, мой вид не кусается, моя красота не раздавит червяка твоего низкопробного духа. Пока ты не захочешь. Приглашение было вручено мне с согласием ублюдков, которых я приглашал на встречу с апостолом Петром. Не видел причин для отказа, даже с учётом понимание ловушки. Сейчас я снова гляну и постепенно растаю, смотря в бездну, как в тот раз. Вот и всё? Ладно, побегу навстречу палачу в отличие от тех скотов. Моя гордость наверное будет для тебя самой большой отравой, рогатый уебок? Мучайся свое изжогой, которую я покажу уже в свою очередь тебе. Странно, но не стал «проглатывать» меня сразу, как было при первой наше встрече, а аккуратно «мокнул», словно наггетс в соус. Чтобы демон не задумал, у меня не было возможности перестать думать о нем или же игнорировать. Видимо этот наггетс он насадил на крючек своей ебанутой одержимости вниманием. Он был… красивым. Нет, правда красив. Красив, что вся башка концтеириуетмя на этом слове: нет просто чего-то более уместного из моей лексики. Нечеловечески. Такой красоты не бывает у живых. Не бывает во всем мире. Это будет пиздеж, если я попытаюсь принизить этого засранца. Его тело было вылеплено из полупрозрачного отражения темной стороны луны (чтобы эта хрень не значила, но так он себя мне показал через подсознание). Эта все ещё та бесноватая Джеки, или как ее, но непросто лучше, а лучше без проста. Текучии линии мышц, которые не принадлежали ни мужчине, ни женщине, и им обоим одновременно; граница между блядской одеждой и побелено-синеватой кожей так таковой не было, словно сокрытие наготы было физической метафорой. Каждая черта лица — гипербола совершенства, от которой должно хотеться плакать от бессилия. Глаза — две черные дыры, в которых утонула вся вселенная. Губы — чуть приоткрытые, влажные, готовые к поцелую, который не оставит следов, но выжжет душу. Ну и… Женские штуки. Разумеется они были, но, по всей видимости, тварь решила что их детализация не так уж и важна, коль он уже показал толику своей привлекательности. Он не ошибся. — В последний раз я брал форму инкуба… В веку четырнадцатом, по вашему календарю, — прошептала она, словно рекламировал вино. — Грубоватый инструмент влияние на борющихся с похотью, чтобы вызвать у них стыд под утро. Однако же, раз у нас вся вечность впереди, испробуем всё. Я попытался оттолкнуть её — полупарализованная рука прошла сквозь массивные бёдра, не встретив сопротивления. Она усмехнулась, наклонилась, и надутые губы коснулись моей шеи. Не поцелуй — даже не порыв ветра, прикосновение собственной паранойи. Но моя кожа вспыхнула, как в лихорадке, и я почувствовал, как сердце пропустило удар. — Я решила подсмотреть за местными культурами и заметил интересную тенденцию. Изнасилование. Это на самом деле очень распространенное явление в сим мира. Забавно, но это далеко не Содом. Они ещё осознают неправильность своих деяний и потому ищут оправдания своим действиям благодаря высоким материям. Если и насилуют, то «любя и трополя-трополя», хах. Ещё бы насиловали во имя девственности. Как и ты, на самом деле, пытаешься прикрыть свою обиду тем, что ты просто честен. Так что я подумала: лучший способ тебя сломать, это на практике доказать, что твоя ненависть не имеет уникальной ценности, а просто один из спектров грехов. Что ты не уникальный проигравший, осознавший свою неуникальность и тем уникален, а действительно просто неуникален без «но» и это не повод для гордости или причин считать себя выше, даже если ты желаешь себе «всего плохого». Иными словами… Ты собираешься затрахать мне мозг? — Да. Буквально. Звучит не так страшно. Я ожидал от космического ужаса чего то больше, чем быть извращенцем и любителем помладше. Ты так мелко мыслишь. — Поскольку твой мозг и так деформирован, ты ещё не понял. Пусть я не имею пола, ни предпочтений в плоти, а ваш язык имеет лишнее категории из-за которых возникают такие предрассудки и нужда в условности самоопределения… моя природа не чурается имитаций того, во что вы вкладываете столько смысла. Повторяющийся ритуал склеивание двух кусков мяса и обмена соком жизни, умножение и репликаци… естественно, Он сделал это для вас хорошим, чтобы вы испытывали от него радость. Поэтому я превращу это в оружие против вас. Ты думаешь, если я питаю к окружающему мирку извечную неприязнь, то я просто отпущу хотя бы крохотную деталь, уважительно оставив ее на месте? Ошибаешся, я детален, а не мелочен. Все пронизывается моей волей, все изменяется и разлагается в моем величие. Все становится мной. Сначала — только прикосновения. Невесомые, почти нереальные, как касание бабочки к веку. Но каждое из них резонировало в моис телом с такой силой, что забывалось, где заканчивается кожа и начинается воздух. Бес не торопился. Она изучала меня, как картограф — новую землю, где каждый холмик и ложбинка были отмечены на невидимой карте желаний. Или делала из этого шоу. Мерзкий выблядок. — Каждый миллиметр твоей плоти, каждая пылинка, — сказала она, проводя пальцем по моей груди и пропитавшяся потом футболка не стала ему препятствием. Ногти огромной перчатки корябали мышцы под кожей, — она создана, чтобы чувствовать касание Благодати, способно воспринять ее множеством путей. Твоя грязная тайна: что тело может хотеть даже тогда, когда душа кричит «нет». Даже когда оно подавлено… Она осталось все той же, подчиненное Замыслу творением. И стоит открыть калитку твоего духовной и физической немощм… Как все смоет потопом. Ее ладони легли на мои плечи. Невесомые, как паутина, но я ощущал каждый миллиметр их фантомного тепла. Они скользнули вниз, к груди, обводя соски круговыми движениями, но заставляя их твердеть в предвкушении. Нет, этого не должно происходить. Уходи. — Ты думал, что твоя ненависть защитит тебя от этого? Твое размышления тебя кастрирует сильнее реального устранение половых желёз? Ну думай, думай, ведь так будет только больнее прийти к финальной мысли. — шептала она, и её дыхание холодило мой лоб. — Нет, Люк. Разве ненавидя мир, ты сможешь его поджечь? Укрепит ли твою руку так гнев, что пробьет бетон и сталь тюремной камеры? А может ли негодование на брата твоего убивать кроме как в сердце? Нет, нет, нет. Это все не от мира сего. Ты всё ещё в теле животного существа, а вторичный дух бессилен в демонических поборах иль ангельской искушенности. Ты прав. Физику не обмануть словами о любви или ненависти. И ты подтвердить это правило. Её пальцы спустились к животу, чертя невидимые узоры на моей коже. Мускулы напрягались без моего приказа, следуя за ее ведениям, как марионетки за нитями. Я пытался сосредоточиться, представить что-то отвратительное — но он перебивал каждую мысль новым ощущением нейронов, так любезно им востановленных. Ручиша легли на мои бедра, раздвигая их шире, хотя я и не сопротивлялся — просто не мог. Я чувствовал, как его призрачные пальцы сжимают мои ягодицы, перебирают складки кожи, вминаются в ямки над копчиком. А затем вошли вовнутрь. Прямо насквозь, а не как можно было подумать. Это было так резко, что содержимое тонкого и толстого кишечника перемешались, когда клоунесса сделала жест, словно разворачивает ленточку подарка. А затем она схватила мой позвоночник… и стала водить руки вверх-вниз, вверх-вниз, играя на ксилофоне из отростков позвоночника. Оттуда нечто начало расползаться нефтяным пятном, вибрируя радужным следом в костях и надувая вены. Это было не больно — это было слишком. Слишком приятно, слишком тепло, слишком… Гармонично. Я застонал, закусив губу; первое — реакция тела, второе — моей воли. — Слышу, — утонувшая в бедренных костях своим пружинящим основанием демоница усмехнулась. — Твой стон — самая искренняя молитва. Твой мир был жесток к тебе: ты видел добро и даже его тень тебя обошла — никто не помогал, ни одна добрая душа не посмотрела на тебя. Тебя оставили одного. Но не я. Нет, ты не покинешь меня и не откажешся. Эта не тот мир, где можно отказываться от моего добра, от той реальной радости, которую я тебе даю. У тебя нет возможности отказать в моем мире. Примешь меня, примешь… Я сопротивлялся. Конечно, сопротивлялся. Каждая мышца, каждая мысль, каждая капля ненависти, оставшаяся в моем высушенном сосуде, вопили: «Это ложь! Он высасывает тебя!». Конечно, я помнил секс, включая по своей воли. Тот был грубым, быстрым, стыдливым — обменом жидкостей и рваных вдохов. Помнил наркотики — те, что электролизуют белое вещество, заставляя каждую секунду пульсировать неестественным восторгом. И поэтому он был в курсе, что будет в итоге. Обманутая беспомощность и отвращение к своей ничтожности. Пустота, ничем незаполнимая. Но это… это было иное. Монстр стимулировала свиную тушу… Правильно. Словно он был официантом, что знал о заказе ещё до рождения клиента, и это при условии что тот никогда в ресторан не хотел заглядывать или что-то есть из их дерьма. Фантом входила в душу через калитку, которую никто до него не открывал, пусть она была им открыта до того самого момента, пока мной не возведённа неприступную баррикаду. И делал это блудный призрак с такой уверенностью, будто клетку возвели вокруг нее и для неё одной. — Нет-нет-нет, — воркал бесплотный дух, облизывая обе ключицу склизкими венами, — не надо думать о плохом, Люк. Всё равно не выйдет. Твои эмоции не стоят и ломаного электрона — ты же сам это знаешь. Но свобода воли, она ведь есть? Нет квот на насилие. Есть лишь дырка в заборе над пропастью, через которую вы так яростно пытается кинуться, считая что на дне есть тайный клад. Даже когда тебе дали возможность устроить геноцид, ты не обязан был. А если ее нет, то почему же ты не сдох тогда, когда все к этому располагало? Потому что выбрал жизнь, а не смерть, что иронично. И я, и даже Он — мы не делаем твой выбор за тебя. Моя мысль — это всего лишь приглашение. А согласие — твоё. Только тогда грех становится твоей частью. Честью меня. Заткнись. Заткнись, пидорас. Мне плевать на твои игры. Мне плевать на… на… Ненавижу. Сука. Не смей меня трогать. Я сам решаю. — Как приятно будет сломать единственное, что делает тебя «личностью». Твою ненависть. Не слепую ярость — целенаправленную, гордую, будто она чего-то стоит. Ты так уверен, что за неё надо бороться, доказывать… А давай я покажу, что это всё пустой трёп? Что ты — грязный врун, который продаст своего идола за пыль? Например, за похоть. Ты ведь не боишься пари? Не сомневаешься? Нечего ставить — нечего и получать. Считай, что согласился. Ответственность за грехи неизбежна, но твоя сущность определится не прошлым, а выбором здесь и сейчас. Как и тот, что подразумевает сдачу этой волне. Волна за волной аргументы «против» тонули в этом странном, незнакомом, чужеродном тепле, которое разливалось по рёбрам, по венам, по лимфатической системе, заставляя его выгибаться и плакать от нервной перегрузки… И чего-то нефизического. Паранормальное удовольствие воздействовало на разум невообразимым образом. Подсознание да и логика говорила, что такое невозможно, что это тупо галлюцинации и… Этого не происходило, что демон над мной просто измывается! … … Но мне так хорошо. Ты кто нахуй такой?! … Это я. Блядь, нет! Заткнись! Оно просто внушает мне! … А какая разница? Это слишком реально: неважен источник, эти чувства настоящие. Почему бы… Вспомни, как тебе было больно! Какой пронзительной была ледянная пустота после того, как ты доверился и пытался сосуществовать! Сука, не смей наступать в этот капкан! … Мне плевать. Я хочу делать то, что хочу. Я всегда так делал. Когда был «добрым мальчиком», когда пытался все забыть, когда устраивал геноцид. Черт прав. Все это был мой выбор. Мной всегда двигало желание найти свое место в этот бессмысленном уравнении, даже если это его уничтожение. Ничего из этого не приносило мне ничего… хорошего. Всегда оставалось недостаточно. И не будет. Я ведь реально пытался быть нормальным. Пытался завести друзей и семью. Выжить. Я испробовал все что должно было меня заполнить. Но голод затихал, не пропадал. Безнадёжный кусок дерьма. … А ты пробовал сдаться? … … Да, я знаю, что бес врёт. Что рано или поздно наступит момент, когда это кончится… Но почему бы и нет? Если я все равно качусь в ад, то почему я должен… Ненавидеть это? Абсурдная иллюзия перед вечным нечем… Стоит будущего разочарования. Серьёзно? Я поведусь на эту сладкую хуйню? Я что, забыл, что он с мной делал? Он — мразь. Он — червь, который лезет в твою душу, потому что у него своей нет. А я… Я, сука, собрался раздвинуть ноги? Собрался захныкать, как та шлюха, которую зарезали и из чей пизды я выполз? «Мне так хорошо, пожалуйста, ещё» — это я теперь? Где ненависть? Где злоба? Где я? Где тот, кто смотрел на мир и плевал ему в лицо? Я — жалкий, слабый, вонючий труп, и единственное что делает меня собой, так это отказ от лжи. … Надоело. Серьёзно. Сорок лет ненависти. Сорок лет ты доказывал, что я — чего-то стою, что я — не такой, что я — лучше, что я — отличаюсь. А по факту — я просто боялся. Боялся, что если не буду ненавидеть, то наконец замечу слона в комнате. Пустоту. Не пафосную, не та что уничтожит мир, даже не такую которую приоткроет дверцу Армагеддону. Ничего не стоит за моим существом и стоять не может. Просто ничто, без смысла. И что даже пустота — это слишком много для такого, как ты. Я — не герой. Я — не злодей. Я — дерьмо, которое случайно научилось говорить «я ненавижу» помимо «я потерплю». И сейчас… сейчас мне дали шанс почувствовать хоть что-то, кроме этого «я ненавижу». И ты хочешь отказаться? Почему «нет»? Я говорил боли «да», соглашался с сухой реальностью. Потому что он — мразь? И что? Он все что у меня осталось… Так это ещё не умерло во мне… плаксивый мальчишка, которому надо мамочку и папочку позвать! Мерзкая зависимость от одобрения! Предатель! Это — то, что я сжигал! Это та самая похоть, из-за которой люди становятся скотом! Хочу сдохнуть от удовольствия? Сдохни. Похуй. Но не тащи нас за собой. Мы — ненависть. Мы — то, что осталось, когда всё остальное сгорело. Без нас ты — пустой мешок с мясом. Без нас ты — даже не труп. Ты — просто… мясо. … А ты посмотри на себя. Ты — ненависть? Ты — просто зависть. Зависть к тем, кто может чувствовать. Зависть к тем, кто может сдаваться. Ты боишься, что если я хоть раз попробую — мне понравится. И я перестану быть твоим. И что тогда? А ничего. Тогда ты умрёшь. Потому что без меня ты — ничто. Это я настоящий, это я первоначальный Люк. Тот, кто родился и был свободен от тебя! Я — тот, кто принимает решения. А ты — просто голос. Громкий, злой, но пустой беса. Это не реально. Гребанное наваждение. Он ведь прямо сказал, что моя идея о геноцида — ты, падла — от него. А я просто приютил тебя, как щенка бездомного. Ты не можешь заставить меня ненавидеть. Ты можешь только орать. Попробуй. Просто попробуй. Я напомню тебе каждую секунду. Каждый раз, когда ты будешь кончать, я буду шептать тебе: «Это он тебя трахает. Тот, кого ты ненавидишь. Ты позволил. Ты хотел. Ты — шлюха». И ты не сможешь это забыть. Никогда. Я сделаю твой оргазм пыткой. Я сделаю твоё удовольствие — адом. Ты думаешь, это спасение? Нет. Это — новый уровень ада. Я то чем ты стал, и я останусь собой! … Знаешь… Мне все равно. На твои угрозы, на обоснованные опасения. Ты ничего не можешь мне дать взамен. Твоя «правда» лишь топчет песчаные замки и ничего более. «Хочу сдохнуть в страшных муках» — так я и так подохну, как муравей. Но перед этим сделаю ещё одну вещь, которую мне хочется. Мне плевать, что потом. Потому что «потом» не существует. Есть только сейчас. И сейчас… я хочу чувствовать. Хотя бы раз. Хотя бы один раз — не ненавидеть. Не бояться. Не доказывать. Просто… быть. И если ты потом заставишь меня страдать — что ж, я привык. Я всегда страдал. Но сейчас… сейчас я выберу удовольствие. Даже если оно — обман. — О, уже с ума сошел? Обязательно устраивать театр с разделением личностей. И в какой-то момент я перестал бороться. Не потому, что сдался. А потому, что впервые в жизни почувствовал, что плыву не в мутной воде отчаяния, а в чистом, прозрачном потоке, который не требует от него ни гребков, ни спасения. Я просто доверился. Себе? Ему? Иллюзии? Неважно. Скорлупа жестокости и цинизма, которую я растил годами, треснула. Не от удара — от того, что изнутри её распёрло нечто нежное, бледное, как росток под асфальтом. И вдруг увидел — не вспомнил, а именно увидел — то, что у меня когда-то отняли. Не надежду, а ощущение, что у него уже есть всё, чего он хотел. Покой. Тепло. Присутствие того, кто не задаёт вопросов, не требует оправданий, не уходит. Я заплакал. Не от боли — от неожиданного, оглушительного счастья, от того, что мир вдруг перестал быть полем боя и стал колыбелью. А колыбель эту качала она. Она. Образ демона. Призрак в облике женщины, которая не могла существовать в природе, но сейчас была настоящей — более настоящей, чем моя собственная плоть. Она склонилась надо мной, её рыжие, неестественно яркие волосы падали на моё лицо, щекоча кожу, пахнущие карамелью и озоном. Её латексный, обтягивающий костюм переливался полосками и крапинками, как галлюцинация, а из-под грудей размером с арбуз виднелись полосатые гетры и огромные, клоунские ботинки с квадратными носками. Но её лицо… лицо было прекрасным. Не той красотой, что рисуют на иконах, а той, что высасывает душу через глаза. Белая, как мел, кожа, на которой алели нарисованные губы — растянутые в вечной, насмешливой улыбке. Помидорный нос, чуть вздёрнутый, с крошечными блёстками. А глаза — огромные, с длинными, как паучьи лапки, ресницами, в них плескался хаос и нежность одновременно. Она взяла меня за подбородок своими непропорционально большими ладонями в белых перчатках, и я почувствовал, как её пальцы — холодные, но живые — касаются моей щетинистой щеки. Она приподняла мою голову, заставляя смотреть прямо в эти бездонные колодцы. — Ну что, малыш, — прошептала она, и её голос был скрипом качелей и звоном бубенцов, смешанным с мурлыканьем сытой кошки. — Сдался? Решил, что твоя свобода, весь гнев должны быть отданы мне в жертву за такой пустяк? Что хочешь быть… моим? Я не мог говорить. Только кивнул. Не смотреть назад. А она засмеялась — тихо, раскатисто, и в этом смехе не было издёвки, только восторг хищницы, которая наконец дождалась, когда жертва перестанет биться. — Вот и умница. Продолжаем. А теперь… покажи, как сильно ты рад. Не знаю, откуда взялись силы. Может, она дала их мне, вместе с этой усладой, чей поток лишь усилился. Может, они всегда были, просто заперты на ключ, который она повернула. Я сполз с печи и упал на колени. Не на пол — на неё. Она стояла передо мной, и её огромные ботинки с квадратными носками упирались в доски. Я прижался лицом к этим ботинкам, гладким, пахнущим резиной и чем-то сладким, и начал целовать их. Неистово, как пёс, который лижет руку хозяина после долгой разлуки. Я терся щекой о её гетры, о грубую ткань, о швы, и мне казалось, что я касаюсь самого неба. Зачем мне не унижатся? Почему бы и нет? Это так сложно держать достоинство… — Если бы Он только увидел какой же ты жалкий… — сказала она беззлобно. — Но мне нравится. Я задрал голову, глядя на неё снизу вверх. Она была огромной — не ростом, а присутствием. Метафизичность существа из до-времени все ещё была частью образа нелепой красавицы. Цветастая, гротескная, с рожками на рыжем парике, с помидорным носом, с улыбкой, которая не умещалась на лице. Она была противоестественной и естественной одновременно, и я хотел быть её вещью. Её игрушкой. Её ковриком у порога. Все лишь бы быть к источнику этого анестетика. Я свободен, так свободен, как не был… «Прости,» хотел прошептать я, если бы она только позволила бы мне. Выразить всю мою благодарность, задецствовать все что могу лишь бы покаать… иою любовь. Слёзы снова побежали по щекам. Прости, что я сопротивлялся. Прости, что я был таким… таким… ненавидящим. Я больше не буду. Я буду хорошим. Я буду делать всё, что ты скажешь. Только не уходи. Пожалуйста. Не оставляй меня опять одного. Оно наклонилось, и её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Я не чувствовал её дыхание, его не было в природе, но знал какое оно — сладкое, как сахарная вата, и холодное, как сквозняк из открытого окна. — А если я попрошу тебя убить себя? — спросила она, и в её глазах зажглись золотые искры. Убью, не колеблясь. Если ты скажешь. Но сначала… позволь мне ещё немножко побыть здесь. С тобой. Пожалуйста. Она выпрямилась и протянула руку. Я вцепился в неё, как утопающий в соломинку, и она подняла меня на ноги. Я был выше неё — она была невысокой, но это не имело значения. Я стоял, шатаясь, и смотрел в её лицо, как в чудотворную икону. Я хочу. Жажду, как подросток. Я хочу, чтобы ты наступила на меня. Чтобы твои каблуки впились мне в грудь. Чтобы ты смеялась, глядя, как я корчусь. Потому что это будет означать, что я тебе нужен. Что я тебе не безразличен. Что я… что я… — Что ты — мой, — закончила она за меня. И наступила, прижав к стене. Не больно — легонько, носком ботинка на мою ключицу. Я замер, боясь дышать. Боясь, что она уберёт ногу. — Ты просишь странные вещи, — сказала она, чуть надавливая. — Но мне нравится, когда меня просят. Продолжай. Я обхватил её ногу руками, прижался к ней всем телом, а она мягко переложили мою же ладонь, что стало ее, на свой вздутый пах. Я целовал её ботинок, её щиколотку, поднимаясь выше, туда, где начиналась полосатая ткань. Я был готов лизать подошву, если она прикажет. Но ведь больше соквроищ должно быть там. Прошу, дай мне это, дай мне все что можешь. Я был готов на всё. — Проси, раб. Покажи, для чего Он тебя создал. Назови меня. Моя любовь. — Слишком мало. Хозяйка милостивая. — Только тебя? Царица царей — Мелочно. Бог. Ты богиня. И никого другого. — А этого… И в этот миг я был счастлив. По-настоящему. Не как в дешёвом фильме, не как в книжке для домохозяек. А как человек, который после сорока лет в пустыне нашёл оазис и упал в него лицом вниз, чтобы пить, пить, пить, не поднимая головы. Как блудный сын, добежавший до дома в ожидании пира.

Экстаз.

Невозможно описать. Это… -… Недостаточно. А потом вода кончилась. Демон просто перестал. Не оттолкнул — убрал руку, не прикосновение, а само присутствие, и я рухнул в себя, как камень в колодец. Пустота ударила по рёбрам с такой силой, что он задохнулся. Счастье, тепло, единение — всё вытекло, оставив мокрую, липкую, холодную оболочку. Я оперся об бревенчатую стену, глядя в никуда, и медленно, как срастаются кости после перелома, в меня возвращалась… Нет. Этого… Это должно, но… Сейчас?! Нет, назад, богиня богинь! Тебе это не понравилось?! Не наказывай меня так! Я… я ценен. Я… я могу дать лучшее, просто дай мне шанс и я выберу тебя. Ты все сущее вместе и ценнее этого! Молю, молю, молю, молю, мо- — Не-а, забыл пари? Ты ничем не отличается от остальных четырнадцати тысяч мужланов… У меня богатое портфолио по совращению душ, кзм. Клоунесса сидел на краю печи, свесив ноги, и смотрел на меня с выражением скучающего хирурга, который только что удалил пациенту опухоль надежды. Ангел стёр всю сексуальностььи красоту с себя как макияж. Он не считал нужным порадовать мои глаза. — Ну вот, — сказал он почти ласково. — Ты вернулся. Поздравляю. Целее, чем был? Или нет? Ты, кажется, хотел проверить. Он наклонился, заглядывая в мутные, красные от слёз глаза. — Но знаешь, Люк, забавная штука… Ты ведь уже проходил через это. Твоя жизнь — сплошной повтор. Один и тот же сценарий: страдание, отчаяние, похоть, чревоугодие, лень, крушение, отчаинье, ненависть — повторить. Ты говоришь себе: «Я больше никогда не позволю себя обмануть». Но каждый раз, когда появляется кто-то с тёплыми руками, ты лезешь в петлю сам. Думал виселицу тебе удалось разораать своей мощной шее? И сейчас… ты уверен, что этот раз чем-то отличается? Что ты не обманул себя снова, решив, что я — твоё спасение? Спазм сковал глотку. Острая головная боль. Паралич и кровь из носа. У меня точно инсульт, как минимум. Ненависть, чешуйчатая скорлупа зарастала, пократая новым слоем рубцов. Нет — не возвращалась. Она вырастала из пустоты, как ядовитый гриб на трупе. Я вспомнил. Всё. Каждое унижение. Каждую боль. Каждого, кто прошёл мимо. Каждого, кто ударил, плюнул, предал. И мою собственную дрожь, мои страх, желание просто… чтобы кто-то… но нет. Этого не было. И я снова стал собой. Только жестче. Глубже. Безнадёжнее. — Ты был собой даже, когда уподобился кобелю в течке. Это не гипноз, это просто аргумент. Я оставил тебе место, чтобы ты сказал «нет». Ты не обязан был унижаться, мог бы попытаться взять меня силой, как студентку в переулке. Но ты боялся что я не дам. Ты реально хотел больше, хотел свои внутренности заменить тем, что не могло быть удовольтворено. — Ты. Отказался. От. Ненависти. — Я дал тебе то, что ты просил. Честно. Без подвоха. Ты получил счастье. Приятно перестать быть вратами в незаполняемую бездну? Перестать быть судьей, обвинителем и палачем этому миру? Это хорошо стать тем, кто стремиться к счастью, а не самоуничтожению. Просто брать удовольствие и не думать о последствиях. И оно тебе понравилось. Ты готов был продать душу за него — и продал бы, если бы я взял. Но я не беру то, что предлагают в истерике. Я беру то, что предлагают осознанно. А ты… ты ещё не осознал. Ещё не удостоверился в подлиности доказательства. Ты просто испугался, что счастье кончится, и сразу же разлюбил его, когда оно кончилось. Как ребёнок, который плачет над разбитой игрушкой… но уже через минуту бежит за новой. Он встал, отряхивая несуществующую пыль. — Не согласен? Не считаешь это честным? Ну давай заключим еще одно пари. Ты, пережив оргазм и вернувшись к злобе, ты, человек сказавший себе «никогда снова»… снова падешь. Твоя ненависть к жизни лишь самооправдание, что его тебе не дали… На сегодня все. А я лежал и смотрел в потолок. В груди, под рёбрами, там, где только что цвело что-то живое, пульсировала маленькая, острая мысль, которую нельзя было ни вырезать, ни залить кислотой, ни забыть: «А что, если он прав? Что, если я действительно променял настоящее на фальшивку — не его фальшивку, а свою собственную? Что, если ненависть — это просто моя трусость? Что, если…» Мысль не догорала. Она не умирала. Она просто сидела там, как пиявка, и сосала его тёмную, сладкую, единственную оставшуюся у него кровь — кровь ненависти. И он знал: эта пиявка никогда не отвалится. Потому что он сам её прикормил. И теперь она — это он. Как и он — часть этого сна, который не кончится до самой его смерти. Которая, возможно, никогда не наступит. Голос демона — уже не внутри, а где-то сбоку, как ухо, приставленное к самому виску: — Знаешь, возможно, ты испытываешь эту пустоту не потому, что тебя обманули. А потому, что сделал это с духом, а не с живой, тёплой, пахучей тварью из плоти и крови, у которой есть рот, и глаза, и срамные губы. Хочешь, попробуем в следующий раз с ней? Я покажу тебе, как просить по-настоящему.       Туннельное зрение схлопнулось. Мир ударил в лицо со всей своей тошнотворной чёткостью — цвета, запахи, звуки. Я стоял. Как — не помню. Ноги дрожали, спина мокрая, покрытые белой жидкостью пальцы правой руки сжимали мошонку и ствол, вздутый, твёрдый, пульсирующий в такт сердцу.       Изба. Печка. Стол. На лавках — они.       Матка закрыла ладонями глаза младшим, прижимая их головы к своей груди. Её собственные глаза были вытаращены, белки желтоватые, но она смотрела не на моё лицо — на мою руку. На то, что она держит. Ее лысеющий ебырь идел, разинув рот, и кусок хлеба застыл в его пальцах, не донесённый до рта. Он не понимал. Он просто не понимал, что смотрит на то, чего не должно быть в его избе, в его мире, рядом с его детьми.       Старшая. Та, о ком говорил бес. Она не закрыла глаза. Она смотрела прямо — и в её взгляде был и страха, и отвращения. Только там было и то самое, что я только что чувствовал. Что меня беспощадно утопило и попыталась сделать мою личность. Что-то голодное, липкое, невысказанное. Она переводила взгляд с моего лица на мои пальцы и обратно, и губы её были чуть приоткрыты. Она тяжело дышала, и под тонкой тканью сарафана вздымалась грудь. Она реально самая конченная из всех находящихся в доме существ.       В тишине было слышно, как муха бьётся о стекло. Я был бесстыдным. Однако даже я понимал насколько это неправильно.       Пиздец.